Pain Eternal

— Когда ты предложил мне рискнуть, я не… чёрт, Ойстейн… Ойстейн… я не ожидал, что ты сможешь вот так. Евронимус не видел, но чувствовал: Пелле весь дрожал под ним, а теперь всхлипнул, выдохнув его имя сквозь стон, — звонко, почти пошло. Тогда, лёжа между его разведённых колен, медленно обводя рёбра кончиками пальцев, скользя губами по тощему животу, Евронимус не видел вообще ничего. Он сам предложил это, порезав на тряпки какую-то старую футболку и протянув их Пелле ни с того, ни с сего: «Хочешь ослепнуть?» И прежде, чем тот успел хоть что-то ответить, ответил сам: «Я — хочу». Чёрт, наверное, только поэтому тот и согласился: взгляд у Пелле тогда был растерянным и жёстким, а сам он нервно вертел между пальцев провод от микрофона. Это было ещё днём, сразу после репетиции: где-то за домом слышался гул отъезжавшей машины, в студии шуршал преобразователь. Было жарко, душно, из окна сочился золотистый свет, а Пелле прятался от этого света: сидел в углу, перебирая свои листки с текстами и что-то шепча в микрофон. Тихий, спрятавшийся под джинсовой курткой, он казался полностью ушедшим в себя. Уставшим. Такого Пелле лучше было не трогать. Евронимус долго смотрел на него тогда, молча стоя в дверях студии и вовсе не шевелясь. Да, ему стоило бы уйти и отстать от шведа, дать хоть немного прийти в себя после полутора недель репетиций, тусовок и беспрерывного галдежа, но — он просто не мог. Не мог перестать смотреть и перестать думать, потому что… Да чёрт! Потому что полторы недели, мать их. Впервые за полторы недели они снова остались одни: в тишине, без чужих глаз и усмешек. Впервые за полтора месяца они снова остались наедине. Вместе. Да, вся эта чертовщина началась ещё тогда, полтора месяца назад. А может, и не полтора. Может, он и раньше вёл себя, как последняя тварь? Или оба они? Евронимус не знал. Зато — отлично помнил ледяную воду, светлые злые глаза напротив и осколки очков, впившиеся в руки. А еще — белое, тёплое и липкое на своих волосах. Чтоб его, лучше бы он тогда не смотрел в зеркало, смывая кровь и сперму с собственных разбитых губ. И это — после того, как он стоял перед шведом на коленях. В сортире. Как последняя шлюха… чтоб оно всё! Он уже не помнил, почему оно так получилось, помнил только, что чем-то Пелле взбесил, — потому что тот взбесил его. Всё редко бывало иначе. Он злился, Пелле пугался или злился в ответ, и этот страх, эта ненависть выплёскивались наружу — вот так. Разбитыми очками, содранной глоткой, синяками на горле. Он, потом Пелле, потом снова он, и так — по кругу. Всё жёстче. Всё быстрее. Тогда, смывая белёсую воду с лица, Евронимус решил ничего не делать в ответ. Долбанный круг из странных издевательств нужно было разорвать, и лучше уж было быть трусом, который шёл на мировую, чем… ну, шлюхой в сортире. Лидер Mayhem, чёрт подери. Тогда он остановился. Почти. Две недели назад, — чёрт, как же давно, — Евронимус сорвался. Обычно после таких выходок в памяти оставались только муть и темнота, но в этот раз он помнил всё слишком отчётливо. Слишком больно. …Тогда ему показалось, что Пелле уснул. Сначала стонал негромко, нежился под ним, а потом — затих, закрыл глаза. Ох, чёрт, ему просто показалось. А если и нет, какая нахер разница? Он мог остановиться, оставить в покое обмякшее тело, а мог продолжить и взять того спящим, но — хер знает зачем он поступил иначе, и… Да никаких «и». Оправданий — тоже никаких. Евронимус помнил, как хлестнул Пелле по лицу, — быстро и жёстко. Его ладонь оставила на скуле алый след. Помнил, как тот очнулся, встрепенулся растерянно, и как влажно блестели его глаза. «Почему?..» Евронимус не ответил, только сжал его горло и что-то зашипел. Он так и не вспомнил, что, но — Пелле умолк. Потом был только крик. Поломанный, надрывный и звонкий: от этого крика что-то рвалось и приятно дрожало в груди, и слёзы с бледного лица хотелось пить. Заломленные руки; острые колени, разведенные в стороны и прижатые к самой груди; бешеный, рваный темп, — от этого всего темнело в глазах. Вбиваясь в ослабшее тело, Евронимус не думал ни о чем, словно в бреду. Уже после, рассматривая синяки на тощих руках и лице, глядя, как белое и вязкое вытекало наружу, липко блестело меж бёдер, он понял, что всё сломал. А ещё — что починить не выйдет, потому что просить о прощении он просто не умел. Или — умел?.. Попытка вышла жалкой и скомканной: «Прости». «Прощаю». Внезапно оказалось, что Пелле с этим вялым «прощаю» — страшнее Пелле, который мог затрахать его до удушья. …Тогда и начались эти долбанные полторы недели — полторы недели бесполезного шума и суеты, за которые Евронимус не смог вытянуть из шведа ни слова, ни касания. Пару раз они вместе отрубались на одном диване, но чёрт… Это было не то. Да и Пелле всегда ускользал в лес под утро, — Евронимус оставался один. Теперь в доме наконец-то было тихо, и он наконец-то стоял здесь: напротив Пелле, совсем рядом, с дурацкими тряпками в кармане и ещё более дурацкой идеей «примирения», за которую… Да блин. За которую тот мог бы просто врезать. Евронимус шумно выдохнул, снова вдохнул, — и вышел из тени на свет, протягивая шведу несуразные тряпки. «Хочешь ослепнуть? Я — хочу». Когда Пелле поднял глаза, — настороженные и растерянные, жёсткие, — Евронимус почти зажмурился. Лишь бы не видеть этого взгляда. — В смысле? Зачем? — тон у шведа был вполне спокойным. Евронимус сел напротив. — Хочу завязать тебе глаза. И себе тоже. Чтобы ты мне доверял. Тот слабо улыбнулся, и в этой улыбке была только горечь. — Как в тот раз? — Нет, — Евронимус замотал головой и положил ладонь Пелле на колено. Тот нервно дёрнулся. — Я аккуратно. А ещё я тоже ничего не буду видеть. Захочешь сделать мне больно — сделаешь. У тебя всегда есть нож… — он легко накрыл ладонь Пелле своей, едва касаясь. Другой потянулся к лицу, убрал за ухо светлые волосы. — Хочешь рискнуть?

***

Пелле тогда не ответил: спрятался под куртку, а потом и вовсе исчез. Объявился только ночью. Пришел неслышно, не скрипнув дверью и не включая свет; устроился у Евронимуса на матрасе и стал разматывать полоски ткани. Одежда у него была мокрой, пахла дождём и лесом, и с волос капала вода. — Опять, значит? — Евронимус вздохнул, приобнял его со спины, опустил голову на плечо. Тот только вяло кивнул. — Почему ты согласился? Он не ответил, молча протянул повязки. Они тоже были влажными. — Начинай. — Тогда встань. Голос Евронимуса звучал холодно и строго, но движения были мягкими. Он поднялся и потянул Пелле за собой, обняв за плечи. Повернуться и увидеть своё лицо он так и не позволил. — Не смотри. Смотреть — нельзя… Его ладони скользнули вверх, поглаживая шею и мокрые волосы, задели скулу. Тот вздрогнул. — Откуда мне знать, что ты тоже завяжешь глаза, как обещал? — Потому что я даю тебе слово, — Евронимус шептал в самое ухо. — А ещё я дам тебе потрогать моё лицо, когда закончу… Закрой глаза. Ткань казалась мягкой и какой-то ненадёжной, волосы путались в узле, повязка то и дело соскальзывала с лица. Когда Евронимус развернул Пелле к себе и сжал подбородок, заставив опустить голову, тот молчал. Казалось, он даже не дышал. От темноты и влажных пятен повязка напоминала странный грим: глаза под чёрной тканью казались пустыми провалами. Искусанные губы были приоткрыты, на остром лице бликовал холодный свет, вены и шрамы вились по рукам. Швед был каким-то застывшим, неживым. Хрупким. Таким, словно его можно было разбить… Евронимус качнул головой, прогоняя тревожный образ, и наклонился ближе. Его губы коснулись губ Пелле, влажно мазнули по ним, а сам он прижался вплотную, почти застонал в поцелуй, — и отстранился. Тот даже не открыл рта. — Ты не завязал себе глаза. Евронимус не ответил, молча прижал полоску ткани к лицу и быстро завязал на затылке. Узел больно тянул застрявшие волосы. — Всё. Теперь он не видел ничего, но чувствовал: тихое дыхание у шеи и жёсткие пальцы на веках. Их холод он ощущал даже сквозь повязку, и от этого холода и странных касаний по позвоночнику шла дрожь. …Пелле целовал легко и медленно, облизывал губы, не позволяя проникнуть в рот, и всё гладил пальцами лицо. Евронимус зажмурился. — Ты этого хочешь? Я позволю, если… — он попытался сказать ещё что-то, и швед отстранился. Разорвал поцелуй, вяло толкнул в грудь, отгоняя. — Нет, Ойстейн, не хочу тебя брать. Я хочу тебе доверять. Ты это просил, и это важно… — он как-то растерянно умолк и дёрнул Евронимуса на себя, тут же развернувшись, прижавшись к нему спиной. — Третья повязка ведь для рук? Так свяжи меня. Я помню, как ты просил, я тебе тогда за это врезал и разбил очки, но… короче. Это не важно. Можешь сделать, если хочешь. — Моё «хочу» и твоё «хочу» — разные вещи, Пер. И чтобы не было потом этого «ты делал, что хотел, а я терпел», — Евронимус говорил сбивчиво, с неуверенной усмешкой, но сам уже обвязывал костлявые запястья. И не важно, что вслепую. — Считай, что я хочу, — голос у шведа был совсем тихим. Восьмерка, оборот, ещё оборот, между, и каждая рука — в своей петле, не выбраться. Как на расстрел. Как если бы Пелле, — совсем немного, — доверил ему свою жизнь. Евронимус почувствовал, как тот вздрогнул, как запрокинул голову, опуская её на плечо и позволяя коснуться губами горла, лизнуть бьющуюся венку. Евронимусу казалось — он всё видел. Этот его ускользающий взгляд; рот, приоткрытый в тихом стоне; руки, тянувшиеся к ширинке. Потом он уже не видел ничего. Одежда под его ладонями была холодной, влажной и липла к дрожащему телу, пока он стаскивал её, путаясь в ремнях и лохмотьях. Пелле что-то шептал над головой, направляя его руки — к одной пряжке, ко второй, к ремню, который держал джинсы. Когда Евронимус прижался лицом к паху через мокрую ткань, тот словно всхлипнул, но — ничего не сказал. Пелле сидел тихо, не позволяя себе ни стоны, ни дрожь, — Евронимус чувствовал, как тот сдерживался и шипел, пока он целовал сквозь бельё. — Эй, тебе нравится? Он тогда коснулся языком кожи, лизнул медленно, почти принял в себя, но — Пелле так ничего и не сказал. Только коротко вздрогнул, глотая стон. Схватить за волосы и вжать в себя он тоже не мог: руки были связаны за спиной. Евронимус замер. Значит, вот оно. Вот в чём его «прощение», вот зачем швед просил связать ему руки и так хотел, чтобы оба они ослепли, обязательно — оба. Чтобы — ни касания, ни слова, ни звука, ни взгляда. Никакого ответа. Ничего. Чтобы Евронимус ничего не ждал. Потому что — не заслужил. — Прости, Пер. Я всё понял. Он положил голову на чужое бедро и открыл глаза. Под повязкой было темно, жарко, влажно, и в голове гудело. В голове была пелена. И теперь сквозь неё не нужно было видеть. Не нужно пытаться смотреть, представлять, портить вопросами тишину. Тишина — честнее. Нужно слушать. И чувствовать. После всё было в тумане. Евронимус не помнил, как решился на то, что делал, не помнил даже, как это пришло ему в голову. Они же это не обсуждали, нет? Они вообще ничего не обсуждали. Хотя, тогда никакие обсуждения были не важны: его сознание тонуло в тумане, а тело словно бы двигалось само по себе. Не думая, не осознавая, он лег на Пелле сверху, прижался губами к ключице, заскользил вниз, — совсем как змей. Чёрт, когда всё это только начиналось, Евронимус представлял себя демоном-искусителем, совращавшим светленького шведа во тьму, — и не заметил, как тот совратил его во тьму сам, ещё более глубокую и злую… Мысли роились в голове, путались, а сам он сползал всё ниже, стелился между чужих колен и целовал беспорядочно, чуть царапая зубами кожу. Замер на мгновение, — задумавшись и впившись ногтями шведу в бедра. Сразу вздрогнул, отдёрнул руки и медленно лизнул следы от ногтей, как бы извиняясь. «Хоть бы не до крови. Прости». И тут же — развёл острые колени в стороны и вжался в матрас, закидывая его ноги себе на плечи, обнимая горячими руками за бёдра. Дьявол. Дьявол… Делать это вот так, пробовать его тело по-новому, было странно. Осторожно касаться вокруг, размазывая слюну по горячей коже, и снова проникать языком внутрь, и всё это — чувствуя его дрожь, и как тот сжимался, как ёрзал на связанных руках… чёрт! Этого было слишком много. Хотелось так же, хотелось коснуться себя, где угодно — изнутри, снаружи, хотя бы раз. Хотя бы — вжаться в матрас, притереться к шершавой ткани и… Но — нельзя. Отчего-то Евронимус чувствовал, что это — не про него и не для него, только для Пелле. С собой он потом как-нибудь сам. Сейчас он себе не принадлежал. Проникая пальцами в дрожащее тело, скользя вдоль них языком и даже не сдерживая стон, Евронимус уже не думал ни о чём. Ещё немного. Совсем чуть-чуть. Или — столько, сколько нужно, пока он не отключится прямо здесь, между его ног. Потому что так надо. Потому что он это заслужил. Потому что… — Когда ты предложил мне рискнуть, я не… чёрт, Ойстейн… Ойстейн… я не ожидал, что ты сможешь вот так. Пелле весь дрожал под ним, а теперь всхлипнул, выдохнув его имя сквозь стон, — звонко, почти пошло. От его голоса, от всхлипа, от собственного имени в стоне у Евронимуса что-то сжалось в груди. Совсем как от того удара и от слёз в светлых глазах. Нет. Не совсем. Совсем не так. — Пелле… чё-ёрт… Теперь его тоже колотило. В ушах зашумело, перед глазами вспыхнули искры. Казалось, он слышал ещё один стон, — громкий, надрывный, почти злой. Только вот чей? Когда искры погасли и шум ушёл, под животом было липко и мокро. Он попытался позвать шведа, но только выдохнул что-то невнятное: язык его не слушался. Евронимус приподнялся на локте и потянулся рукой вверх, беспорядочно гладя чужое тело: нужно было продолжить, закончить, сделать хоть что-то, иначе вся эта ласка будет зря и… Впалый живот тоже был липким и мокрым. Пелле лежал тихо, тяжело и рвано дыша. — Ойстейн… — он запнулся, пытаясь отдышаться. — Спасибо. Евронимус не нашёлся, что ответить, промолчал. Стянул повязку с лица, выдрав клок волос, и сел, пошатываясь. — Надо руки развязать. Затекут — херово будет, — говорить было тяжело. — Да… точно… — тон у Пелле снова был растерянным и сонным. — Хотя, нет, не затекут… — он покачал головой и вытащил руки из-под спины. Тряпка болталась только на одном запястье. — Ну, извини. Я только в кино видел. Это тебе не гитару настраивать, — Евронимус пожал плечами. — Иди сюда. Волосы, — он аккуратно снял повязку со светлой макушки, снова мягко коснулся лица. Швед не вздрогнул. — Эй… Когда Пелле повернулся к нему, в голосе у него не было ни настороженности, ни горечи. Он прикрыл глаза, прижимаясь щекой к его руке, — той самой. — В душ. Нам с тобой завтра к Эльскельстуну. Сам говорил, утром времени не будет, — Пелле говорил едва слышно. Теперь, когда глаза привыкли к темноте, Евронимус видел: тот улыбался. — Его не просто не будет, Мертвец, его, — у нас с тобой, — нихера не будет. — Идём уже, Швеция. Вытягивая Пелле из одеяла, он не мог не улыбнуться в ответ. Значит, такое оно — прощение? Евронимус рассмеялся.