Pain Eternal

— Чёрт, Дэд… ты меня загнал… — Ойстейн медленно выдохнул и опустился шведу на плечо. Перед глазами прыгали искры и тёмные пятна, в груди колотило, дышать было тяжело. Двигаться дальше, пытаясь довести себя, он уже не мог. Слезть с чужих колен и прекратить всё это — тоже: сил не осталось вообще ничерта. Он снова вздохнул. Прислушался. Дэд ничего не говорил, не шевелился, дышал ровно и тихо. Только его руки, — цепкие, всё такие же ледяные, — жёстко впивались в тело. Он держал Ойстейна за бёдра, не позволяя ни двинуться, ни упасть, и его ногти больно царапали кожу, то и дело скользя по испарине. Было жарко, душно, влажные волосы липли к лицу, — а швед оставался всё таким же: холодным, каким-то задеревенелым и медленным, словно мертвец. И на коже — ни капли пота. Какого дьявола… Ойстейн сполз ниже, прижался щекой к его груди. Даже сердце еле стучало. Долбанная нежить. Руки Дэда снова потянули его вверх, и он рвано выдохнул, сорвался на тихий стон. Зажмурился. Чувствовать его внутри всё ещё было хорошо: утомительно, жгуче, почти мучительно, но — хорошо. Его вело и хотелось ещё, — даже если сил на это совсем не осталось. — Постой… тише, тише. Дай передохнуть немного… Дэд ничего не ответил, но хватку ослабил и почти опустил руки, легко поглаживая по талии. Ойстейн снова прижался к его плечу, зарылся носом в светлые волосы, вдохнул его запах. Надо же. Сухие. — …Как ты вообще это выдерживаешь?.. Совсем… не устаешь? Вялое возбуждение мутило мысли, дышать всё ещё было тяжело и слова застревали в горле. Дьявол. Дотянуть бы до конца. Ещё немного. Совсем чуть-чуть. И всё. Покой. — Что — выдерживаю? — голос у Дэда был тихим, почти ласковым, и его ладони мягко скользили по спине. — Тебя? Ты лёгкий. И очень хрупкий. Как… — он умолк, словно задумался. Ойстейн почти улыбнулся. — Не надо. Не говори про стекло. Битых бутылок мне на всю жизнь хватило… — Руки всё ещё болят? — Да. И я устал. Не то что бы Ойстейн собирался это говорить, но… чёрт. Они же договорились излагать всё как есть, не играть в долбанные «я в порядке», когда это важно. А сейчас это было важно, и дело — вовсе не в пальцах и не в стекле. Хотя всё началось именно с пальцев и со стекла. Пьяный тусич «для своих», устроенный накануне вечером, закончился очередным погромом. А ещё — обкуренным придурком, которому очень понравилось бить бутылки. Особенно — об кого-то другого. Ойстейну, стоявшему посреди этого бардака на груде ящиков и с гитарой в руках, было на него глубоко плевать, но — только пока очередная бутылка не полетела в Дэда. Тот даже не заметил, так и продолжил кричать в микрофон, а Ойстейна уже было не остановить. В глазах тогда помутилось, в голове шумело, — он вообще не понимал, что творил. Очнулся, когда рожа у придурка с бутылками была разбита в мясо, а запястье и пальцы переломаны. Самого Ойстейна колотило, кровь текла по лицу, и все руки отчего-то были в мелких стеклянных осколках. Он не помнил, как так получилось, даже не чувствовал боли, — пока Дэд не принялся эти осколки вынимать. «Ты так без рук мог остаться. Играть не сможешь, идиот. Что он тебе сделал?» «Ничего». Ойстейн был слишком не в себе, чтобы объяснять: его всё ещё душила пьяная ярость. «Он в тебя бутылку кинул». «Ну так не попал же». Дэд тогда казался совершенно спокойным: ни усталости, ни злости, только сосредоточенная медлительность. Он всё разглядывал руки и вытаскивал осколок за осколком, иногда тихо шипел — «не дёргайся». Не найдя ни пластырей, ни бинта, он как-то растерялся и только коснулся губами макушки, — сонный Ойстейн почти не заметил. «Жить будешь, играть сможешь». Играть он всё-таки не смог. Пальцы двигались нормально, но изрезаны были так, что о гитаре можно и не думать. Репетицию пришлось «отодвинуть на завтра-послезавтра», считай — отменить нахрен. Непрочитанных и не отвеченных писем не нашлось, поводов для новых — тоже; кассет с хоррорами осталось всего две. Тачка была у Йорна, а сам он уехал, сославшись на какие-то дела, так что — сгонять в Осло не получалось. Получался — совершенно свободный день, целый день — только для Ойстейна и Дэда. День, которого Ойстейн ждал чёрт знает сколько, и с которым… ну, просто не знал, что делать. Внезапно они остались наедине, — не на пару часов, не в ожидании чего-то и не после долгого отъезда. Это был просто день. Просто — куча времени, в которое невозможно впихнуть всё, что они задумали. Даже начать его жить — и то невозможно, потому что — нихера не понятно, как. С чего начать? Что сделать? Ойстейн не знал. Тогда, просыпаясь в серых сумерках, хотелось всего и сразу, а сил отчего-то не было ни на что. Это пугало. И Ойстейн снова не знал, почему. А потом — он зачем-то поцеловал шведа в плечо, почти случайно. Тот сразу проснулся, навис над ним, заводя руки за голову, почти коснулся губами губ — и тут же вскочил, убежал куда-то. «Сука, я вспомнил, куда дел эту херь!» …Всё началось как-то само собой. Дэд тогда откопал последний моток бинта, выволок Ойстейна из-под одеяла, потащил обрабатывать руки. И это, — его тихий бубнеж на шведском, бинты и шум воды, запах кофе сквозь сонную муть, возня с кассетами, — всё это было таким обычным, таким нормальным, но оттого — таким, чёрт подери, странным. Пристроившись на углу стола и пробуя убийственно-сладкий кофе, глядя, как швед копался в пакете из видеопроката, Ойстейн чувствовал: здесь всё не так. Обычно это «всё» было наоборот. Это он будил Дэда после ночных прогулок, он стаскивал его с матраса и выпинывал в душ. Это он, Ойстейн, раз за разом заставлял его обрабатывать раны, сам накладывал бинты, сам приводил в чувство, когда тот возвращался из леса с этим своим бешеным огнем в глазах. И сам заваривал кофе на следующее утро. Шведу — чай. И всегда — без сахара. Чтоб его… Сколько он вообще сюда высыпал?.. Ойстейн покосился на кружку и вздохнул: то, что осталось на дне, было слаще любой газировки. А он никогда не пил сладкий кофе. И никогда не думал, что этот кофе ему будет заваривать Дэд. Да чёрт, он никогда не думал, что Дэд вообще будет делать всё это. Не потому, что он не мог бы сам, — не настолько же глубокие эти херовы порезы. Он просто устал. Даже — заваривать кофе… «Эй, ты чего подвис?» «Ничего… я — что?» Звонкий голос Дэда Ойстейна разбудил. Пусть он и не спал, даже не хотел спать, но сознание было каким-то вязким, и мысли тоже были вязкими. А о чём он вообще думал?.. Всё ускользало. Он не помнил, как допил кофе, как оказался на диване, что они начали смотреть. Когда из телека завизжали, в комнате словно включился свет. Ойстейн очнулся, огляделся вяло: он полулежал, почти опустив голову Дэду на плечо, и в руках у него отчего-то был огрызок струны. Сам Дэд сидел молча, то поглядывая в экран, то чертя что-то на тетрадном листке. Ах, да. Опять зомби. Ойстейн хотел что-то сказать, вроде как, — похвалить рисунок, но — не смог. Мысли снова стали вязкими. Он почти уснул. Ещё один визг, вспышка света, — он лежал у шведа на коленях, уронив струну на пол. Дэд делал вид, что смотрел в телевизор, а на самом деле, — косился на Ойстейна. Его ладонь была у того на груди, и словно сама по себе поглаживала футболку, то замирая на сердце, то скользя ниже. «Мне кажется, мы это видели… ему там в конце голову отпилили. Я рисовал». «Да, точно. А потом мы нашли мои фото с пилой, помнишь?» Ответа Ойстейн не запомнил. Когда он очнулся в третий раз, было почти темно. Телевизор не работал, ни струны, ни листков с рисунками не было, но Дэд сидел рядом — обнимал со спины, прижав к себе за плечи. Его пальцы всё ещё мяли футболку, постепенно поднимая её выше, обнажая бледную кожу, впалый живот и рёбра. «Ты совсем тощий… А как смерть всё равно выгляжу я. Я же выше» В голосе у него была беззлобная усмешка. Надо бы отшутиться, сказать что-то про то каланчу и про то, что самый низкий тут Йорн, но — Ойстейн не стал. Сил шутить не осталось. Ладонь шведа оказалась под одеждой, и он поёжился от холодных касаний. «Чего это ты?» Ойстейн только качнул головой. «Ничего». Длинные пальцы скользили по груди, обводили рёбра, чертили на коже слова на незнакомом языке, чуть царапали и тянулись ниже, к самому ремню. Когда Дэд прижал ладонь к ширинке, сдавил сквозь брюки, Ойстейн вздрогнул и выгнулся тому навстречу. Глаза сами собой закрылись. Он запрокинул голову, упёрся макушкой в чужие колени, схватил костлявое запястье. «Хочешь, Евронимус?» «Хочу». И дьявол, он хотел. Действительно хотел. Тело завелось слишком быстро: было влажно, тесно, и долбанный патронаж давил до боли, но… Чтоб это всё. Он устал. Сил делать это не было. А Дэд всё не останавливался. Гладил сквозь ткань, возился с молнией и ремнём, даже не расстегнув патронаж, что-то шептал в самое ухо. «Мне нравится, что он на тебе. Хочу, чтобы так и осталось. Стальная юбка, которая режет твою кожу…помнишь? Ты обещал…» Ответить Ойстейн не смог: вторая ладонь скользнула ему на горло, сжала до звона в ушах, и ногти впились в кожу до крови. Чужие губы, холодные и потрескавшиеся, накрыли его собственные, мягко мазнули по ним, заставляя приоткрыть рот, впустить в себя. Он тогда сразу поддался, ответил на поцелуй с каким-то жалобным стоном, ещё сильнее сдавил вторую руку, прижал к себе через бельё. «Дэд… я…» Мать его. Это было слишком быстро. Сухо. Изматывающе. Возбуждение так и не ушло, а он всё равно остался совсем без сил, и в голове гудела мрачная пустота. Дэд разжал пальцы на горле, вытащил руку из-под расстёгнутых брюк, снова усмехнулся, — так, как обычно усмехался сам Ойстейн. «Ты рано… Я ещё не увидел то, что хотел. А у нас с тобой по-бессмертному много времени, Евронимус». Он отстранился — и тут же дёрнул Ойстейна вверх, усаживая к себе на колени, стаскивая с него футболку, путая пальцы в тёмных волосах. «Хочешь ещё, демон?» Ойстейн тогда сразу кивнул, тут же прижался к его губам, скользнул по ним языком — и только потом подумал, что, наверное, совсем без сил. Но останавливаться не хотелось, тратить время на отдых, терять этот день — было чертовски жаль. Лучше — продолжить, дойти до предела, протянуть столько, сколько сможет, и ещё немного после — даже если он отрубится от усталости нахер. Да даже если его хватит чёртов инфаркт — всё равно. Неважно. Пошло б оно всё к дьяволу. «Хочу тебя. Внутри». Сжимая его светлую голову, заглядывая в глаза, Ойстейн видел там бешеный ледяной огонь. А ещё — странную тревогу. Колючую. Едва заметную. …Дьявол! Дэд дёрнул его брюки вниз. Всё, что осталось — браслет на запястье, крест на груди, патронаж на талии. И — холодная рука между бёдер. «Ты выдержишь? А, нечисть? Докажи мне, что ты — посланец Ада». Швед ухватился за крест и притянул ближе, тоже заглядывая в глаза — внимательно и строго, словно ища что-то прямо у Ойстейна в душе. Тот видел, как пушистые ресницы дрожали от волнения, но — ничего не сказал. Задавать вопросы не было сил. Хотелось отключиться. «Выдержишь, я спрашиваю?» Ойстейн промолчал, с трудом сдержал стон: холодная ладонь неласково лапала бедро, пальцы были почти внутри. «Ну?» Дэд снова потянул за крест, и цепочка сжалась вокруг шеи, врезалась в кожу, и Ойстейну снова пришлось глотать стон. И он только кивнул согласно, роняя голову на грудь. «Да, выдержу». Уже после, прижимаясь к грубой джинсовой ткани, царапая сквозь футболку чужую грудь, позволяя насаживать себя раз за разом, Ойстейн понимал: ничерта он не выдержит. Это дьявол пошутил над ним, дёрнул его голову вниз, а он и поддался: всё, чего ему хотелось — ничего не решать. Позволить усталости забрать себя. Он и позволил. Позволил сразу, ещё когда швед только заигрывал с ним, поглаживая сквозь одежду и предлагая — продолжать или нет. Он ведь и правда предлагал… Дэд умел брать быстро и жёстко, не задавая вопросов, или — заводить так, что отказать ему было вообще невозможно. Сейчас он и правда спрашивал: не был уверен, предоставил Ойстейну выбирать. А Ойстейн — не понял. Он просто отвечал лаской на ласку, делал то, что привычно — слишком уж часто просмотры хорроров заканчивались вот так. Это же логично, нет? Все же так делают? Трахаются, чтобы забыться. Словно по привычке. Эта мысль была внезапной и странной. Всё качалось и растворялось в каком-то тумане, а сам он лежал в темноте. Казалось, на животе, уткнувшись лицом в подушку, всё ещё чувствуя жар и жжение внутри, и быстрые, дёрганные движения. Его словно пробивали насквозь. Что-то снова сжимало горло, не давая стонать, и руки были заломлены за спиной. Швед держал его сзади. Мысль Ойстейн так и не додумал, провалился куда-то, — и снова очнулся, глядя в потолок и чувствуя что-то горячее вокруг себя. Щека горела. Дэд смотрел прямо на него, сверху вниз, вдавив в диван всем весом, прижав запястья к груди — не давая пошевелиться. Взгляд у него был мутным и влажным, и волосы странно золотились под светом лампы. Бледная грудь была в шрамах. Ойстейн сонно моргнул. — Давно я… — Я пережал тебе горло, перестарался. И всё, ты в отключке. Пришлось тебе врезать, — швед виновато улыбнулся. — Я не сильно, только чтобы ты очнулся… или мы прекращаем? — Что?.. — в голове снова гудело, в глазах был туман. — Нет, не надо, я… Закончить он так и не успел — подушка снова накрыла его лицо, и Дэд качнулся на нём, сжался вокруг, простонал глухо и хрипло. — Интересно… сколько ты выдержишь. И сколько я выдержу. Кто дольше? Что — дольше, Ойстейн не уловил. Дышать было тяжело, но тьма приятно обнимала, затягивала в себя, и двигаться было не надо, доводить себя — тоже. Дэд снова всё делал сам по себе. Можно было просто поддаться. Ничего не решать. …Он понял, что опять отключился, только когда режущий свет ударил в глаза. Лежал он как-то странно, свесив руки и голову вниз, и даже не видел, что с ним делал швед. Колени были больно прижаты к груди. Внутри снова жгло и давило — чертовски сильно. Ну вот. Опять. С пальцами это был перебор. — Убери из меня руки. Не надо… — Долго ты терпел. И зачем? Сам же говорил… — Дэд послушался, позволил пальцам выскользнуть. Стало легче. Он как-то печально усмехнулся и потянул его ногу вверх, укладывая себе на плечо. Ойстейн почувствовал, как тот коснулся губами лодыжки, и вздрогнул. — Не делай так, я не… — Прекращаем? — тот остановился, замер внутри, прижал ладонь к его сердцу. — Быстро оно… ну что, признаешь поражение? Какое поражение — Ойстейн не знал. Ногти царапали грудь, патронаж больно впивался в бёдра. — Нет. — А ты и вправду демон. Неутомимый… Перед глазами запрыгали противные искры, и отчего-то его опять накрыла темнота. В этой темноте ведь была какая-то мысль, да? Или — нет?.. Когда свет включился снова, он был тусклым и бил откуда-то из-за спины. Ойстейн опять сидел у Дэда на коленях, упершись ладонями в плечи, почти лёжа у него на груди, чувствуя его руки на талии. Тот поднимал и опускал его тело медленно и плавно, — так, как ему самому хотелось, и Ойстейн чувствовал, как трётся об него, и как тот всё ещё скользит внутри. Не быстро, но достаточно, чтобы хотеть ещё, хотеть сильнее и больше. Чёртов швед всё заводил и заводил его, раз за разом, а возбуждение лишь изматывало, вытягивало силы, не давая ничего — только мрак. Снова, значит. Оргазм без оргазма. Как он, мать его, устал… — Действительно… загнал к чёрту… — Ойстейн замер, уронил голову ему на плечо, опять зарылся лицом в сухие светлые волосы. — Я правда устал. В светлых глазах мелькнула тревога. Дэд сощурился, кивнул каким-то своим мыслям — и резко дёрнул его вверх, стаскивая с себя, швыряя на диван. Откинулся на спинку с тихим стоном, медленно моргнул. — Два с половиной часа, Ойстейн… зачем? — Чёрт знает… — он кое-как расстегнул патронаж, скинул его на пол и помотал головой, пытаясь прийти в себя. — Я мёртв и не могу устать. Но ты — можешь… и нахера? — голос у Дэда был совершенно серьёзным, — как и всегда, с этими его выдумками про смерть. Ойстейн устало вздохнул. — Я просто… — он свесился вниз, ища глазами брюки. — Ну, устал. Давно, если честно. Сразу, ещё до начала. Но понимаешь, в чём штука… эй, не закатывай глаза. — Я не закатываю, — швед уже натянул джинсы и теперь возился с ремнём. — Чтоб тебя… Начерта? Рук в стекле мало? Не понимаешь, что мне не похеру, и я… — он вдруг замер, зажав пряжку в кулаке. Умолк. Ойстейн посмотрел на него из-под футболки. — Ты чего? Швеция, приём. — Ничего. Знаешь… — Дэд говорил медленно и тихо. — Я тебя теперь понимаю. С этой бутылкой. И когда ты бинтуешь мне руки. И задаёшь уйму этих тупых вопросов. Тебе просто не похеру. В этом всё дело. Взвизгнула молния, щёлкнула пряжка ремня. Ойстейн шумно выдохнул и сел, сложив руки на груди. Лицо само по себе растягивалось в улыбке, и хорошо, что обидчивый швед её не видел. Снова ведь мог не так понять… — Ну раз ты теперь и мысли мои читаешь, значит, поверишь… — он всё-таки улыбнулся: мягко, совсем не обидно. — Я устал решать. А всё это началось само по себе, и я просто забил. Ты просто начал делать, а я просто поддался, не думая ни о чём. Так бывает. Я этого и хотел: не думать, не решать. Потому что… — Потому что ты чертовски устал, да… — швед говорил бесцветно, задумчиво, отвернувшись и уставившись в стену. Ойстейн тихо крутил в руках огрызок струны. Дэд сосредоточенно молчал. Его взгляд был холодным, расстроенным и тусклым. Неуверенным. Таким же, как и у Ойстейна. — Значит, не во мне дело? Это не я снова… — Нет, не ты, — Ойстейн вяло качнул головой. — Я же не сказал тебе «нет». И против моей воли ты меня не трахал. Я просто всё проспал, — он пожал плечами. — Где мои очки, кстати… Дэд его словно не слышал. — Значит, не я. И не ты. Никто не виноват… — он отвернулся и скользнул куда-то за диван, выключая свет и шурша чем-то тяжёлым. — Это хорошо. Потому что хватит с нас человеческой херни. Она для живых, а мы — не люди… лови куртку. В воздухе мелькнула тень, и Ойстейн еле успел выставить руки, чтобы поймать свою кожанку. — Ты чего швыряешься? — отчего-то ему стало смешно, но Дэд только строго посмотрел на него. — Того, что хватит валяться. И так проспали полдня. А раз ты не хочешь ничего решать, решаю сегодня я… Мы идем искать мертвых птиц. Ты и я. Сейчас, — он одёрнул рукава и бережно опустил в карман перочинный нож. — Одевайся. И не трогай трупы. — Как прикажете. Сразу ясно, кто у нас лидер… Эй! Закончить Ойстейн не успел: Дэд схватил его за запястье и потащил за дверь, прочь из дома, в серые зябкие сумерки. Ладонь у него была тёплой.