Pain Eternal

«Ударь его. Он заслужил». Приказ был спокойным, почти ласковым, и оттого звучал особенно мерзко. Хотя какое, нахер, звучание, когда тебя гладят ножом по лицу и пьяно дышат в затылок? Не подчинишься — и нож загонят в череп, а сам ты тупо сдохнешь в пьяной драке. Тогда — всё. Евронимус прикрыл глаза, снова открыл. Лицо Пелле было прямо напротив, совсем близко. Тот смотрел на него, и этот взгляд был влажным и дрожащим. «Ойстейн…» Евронимус не дослушал, просто не смог. Сомкнул пальцы на его горле, впился ногтями в плоть, толкнул на стену и вжал в битый кирпич, не давая дёрнуться или отвернуться. Замахнулся. Ударил. Не было даже вскрика: голова шведа мотнулась, упала на плечо, и яркая кровь брызнула Евронимусу на очки. И Евронимус слышал, как под его кулаком треснула кость. «Молодец». Он снова прикрыл глаза.

***

…И снова открыл: чёртов чайник противно свистел, а запах рассыпанного по столу кофе был слишком уж сильным. Да и спать на столе он не собирался, как и вообще — спать. И не важно, что сейчас только четыре, и до репетиции часов пять, и будить измученного шведа очередными риффами просто жестоко. Спать он не будет. Точка. — Сука. Мне бы сейчас твою бессонницу… Евронимус тряхнул головой, кое-как смёл кофе со стола прямо в чашку, не глядя залил кипятком. Чёртов свист прекратился. Можно было найти в ящике хоть что-то съедобное, сесть и подумать. А лучше — не подумать, а пойти и заняться делом. Письмами, например. Так он точно не уснёт. Правда, для писем нужно бы проснуться и перестать ходить, как зомби… — Чёрт. Сука. Ненавижу. Он зашипел и отодвинул чашку. Кофе вышел слишком крепким, противно-горьким и горячим. Придётся ждать. А потом выпить залпом и сделать уже хоть что-то, пока не наступит нормальное утро: тогда точно станет полегче. Главное — не спать. Не смотреть сны. Но сны были рядом. Прямо здесь. Даже глядя в чашку, рассматривая капельки пара и зыбкие блики на чёрной жиже, он всё ещё видел обрывки дурацких мороков. Швед и его залитые кровью глаза смотрели на него из этих чёртовых бликов, и кофейные капли на столе казались багровыми, кровяными. Глаза слипались.

***

«Ойстейн, не надо, я…» Пелле лежал под ним, бормотал сбивчиво, закрывался руками, просил пощадить — и Евронимус бил снова и снова. Так приказывал голос. Откуда-то он знал: можно было не подчиняться. Дьявол! Ничто, даже удар ножа в голову не мог бы его прикончить, и, если его пугала только смерть, он вполне мог остановиться: схватить шведа в охапку, свалить куда подальше. Ну или хотя бы — прекратить его бить, прекратить вслушиваться в эти мольбы и стоны, прекратить смеяться. Евронимус мог не подчиняться голосу. Но — он подчинялся. А Пелле, — этот бешеный, наглухо неадекватный мертвец, — даже не сопротивлялся по-настоящему. А ведь он мог. Даже убить Евронимуса — мог, но — ничего не делал, терпел, молил и ждал. Потому что так было надо. Надо? «Пожалуйста…» Евронимус ударил ещё раз. Швед замолчал. Синяки странными пятнами расцветали на его лице, и его руки, и грудь, и шея были в липкой крови. И по телу, от горла до паха, тянулась свежая рана. И ещё одна — поперёк, от плеча до плеча. Евронимус знал: этот крест — их искупление. Расплата болью за грех. Долбанный христианский заговор… Рана была кое-как зашита колючей проволокой, ее края — разорваны шипами, и эти шипы торчали из плоти и странно блестели, — как стальные звезды. Из-под шва сочилась густая, тёмная кровь. Чёрная кровь мертвеца. «Ты молодец. Заслужил награду. Теперь он может тебя съесть». Евронимус чувствовал тяжесть ножа в руке и холод лезвия у собственной груди, — того самого ножа, которым он своего шведа и убил. Если ему прикажут — он вонзит этот нож себе под рёбра. Не в сердце, нет: сдохнуть быстро не выйдет. Он должен умирать долго. Очень долго, в чёртовой агонии, пока кровь давит на легкие, выжимая из груди воздух. А потом, когда он всё-таки задохнётся, мертвец встанет, воскреснет, сожрёт его сердце и мозг, оставив только изломанный скелет и обрывки плоти. Отвратительная смерть, достойная творца хаоса. Потому что он заслужил. Оба они заслужили.

***

…Когда Пелле приобнял его за плечи, Евронимус вздрогнул. Из окна бил слабый утренний свет, мерцал на пыльном стекле. Было зябко, тихо, и из форточки тянуло дождём. Где-то снаружи капала вода. Пара над чашкой не было, только пахло холодным кофе и старым печеньем. Швед сидел рядом, молча и спокойно разглядывая его. Руку с плеча он так и не убрал. — Ты теперь вместо меня стонешь во сне? — он как-то расстроенно покачал головой. Голос у него был мягким и строгим. — Что снилось, Ойстейн? У тебя даже волосы намокли, а я почему-то видел нормальные сны. Мы так не договаривались. Евронимус выпрямился, потирая глаза, и чуть улыбнулся. Ох, Мертвец… Этот его мистически-всезнающий тон, словно снами можно махнуться, как кассетами на выходные… швед, что с него взять. Забавный, странный. — Да ничего такого, — он залпом допил ледяной кофе и поморщился: думать о снах не хотелось. — Блин, вот ведь гадость… — Лжешь. И увиливаешь. Продюсер ты хренов, — Пелле уставился в стену. — Лгу, потому что тебе не понравится. И вообще, причем тут продюсеры? — он откинулся на стуле, сложил руки на груди и неуверенно улыбнулся. — Значит, понравится. Рассказывай. — Чёрт, что за логика. Это было реально жутко, — Евронимус вздохнул, убрал волосы с лица и встряхнул головой. Чёрные пряди снова закрыли глаза. — Оно тебе надо? — Да, — Пелле резко развернулся к нему и нехорошо сощурился. — Хватит тянуть резину, Ошет. Тот только усмехнулся. — Надо же, по фамилии… Ладно. Мне снился ты. Я тебя избил. Изнасиловал. Выпотрошил. Потом я убил себя, ты сожрал мое сердце. Мы были чьими-то игрушками, я просто подчинялся приказам. Мог бы и не подчиняться, но — не хотел. Мне это было в кайф, понимаешь? Издеваться над тобой. Вот и всё. Он покосился на шведа. Тот смотрел в стол, царапая ножом доски, и взгляд у него был привычно-стеклянным. Он то ли думал о чём-то своём, то ли вообще нихера не слушал… — И в чём ужас? Что ты мне не рассказал? — кончик ножа согнулся от удара. — Потому что о чём-то страшном ты точно не рассказал. Евронимус тоже уставился в стол. — Страшном? Меня это завело. То, как я тебя ударил. Всё, что я с тобой творил и как я сдох. Как ты умолял и стонал, пока я ломал твои кости. И синяки у тебя на лице. И твои глаза, пока я задыхался, а ты пожирал моё сердце у меня же с рук, как голодный монстр, — он говорил всё медленнее, и слова застревали в горле. Его будто выворачивало. Голос дрожал. — Да чёрт, я это еле выдерживаю! Потому что я привык творить такое. Но ты сам знаешь, я решил, — мы решили, — что это не дело. Но я всё ещё помню, как это: слышать твое «нет», просто тебя затыкать и делать, что захочу. Что я захочу, — Евронимус умолк. Тон у него снова стал жёстким. Смотреть на Пелле не было сил, и он только слушал голос: спокойный, почти безразличный. Почти. — Тогда ударь меня. Сейчас.

***

— Не дёргайся… — Евронимус не шептал, а шипел прямо в ухо, прикусив мочку до крови. Он чувствовал, как Пелле дрожал всем телом, как вяло пихал его в грудь, что-то бормотал, — и от этого под ребрами нехорошо клокотало тёмное и злое. То, что могло вырезать на чужом теле чёртов крест и зашить раны колючей проволокой… От образов, от мыслей темнело в глазах, и тормозить с этими жалкими обжиманиями и укусами нихера не хотелось. Хотелось — заткнуть и трахнуть. И — не задавать дурацких вопросов. — Молчи, я тебе сказал. Швед тихо застонал, почти всхлипнул в его руках, но Евронимус не слышал. Сделал вид, что не слышал. Подхватил его под колени и швырнул на стену, глухо приложив затылком о доски. Коротко усмехнулся. — Что, больно? «Чёрт…» Голос явно звучал как-то нервно и нетвердо, дрожал, — и его самого колотило, как от озноба. Он с трудом держал чужие запястья и едва заставлял себя стоять ровно. Сука. Как же это выводило… Но Пелле тоже еле держался: стоял перед ним, вплотную вжатый в стену, и… Да мать его. Долбанный швед был нахрен совершенен. Вот сейчас, вот такой, с этими его растрёпанными волосами, с огромными растерянными глазищами, с красной от пощечины щекой и с отметинами на шее. С отметинами от его рук и его ремня, а не от чего-то другого. Это как подпись, как клеймо, как тот крест. Ему это шло. Он это заслужил. — Это — то, что ты хотел? Тот не шелохнулся, не издал ни звука. Только — едва вздрогнул. — Не слышу ответа. Евронимус отстранился и поднял руку, так и не отводя глаз от пораненного лица. Он видел, как Пелле нервно заморгал, и как его тонкие пальцы беспомощно сжались в кулаки. Снова наклонился, — быстро и резко, — прижался лбом ко лбу, до боли сдавил изрезанные запястья. — Молчишь? Хорошо. Урок усвоил, — Евронимус говорил медленно и тихо, с губ на губы, и его голос всё ещё дрожал. — Слушай меня внимательно. Очень внимательно… — он мягко опустил ладонь Пелле на грудь, поверх сердца, слегка погладил сквозь футболку. — Что бы я ни говорил — слушай. Ты меня понял? Тот кивнул, прикрыл глаза — и вздрогнул от удара, резкого, звонкого. Ещё одна пощечина. Ещё одна хищная евронимусовская улыбка. — Глаза — не закрывать. Это ясно? Швед снова кивнул. — Лицом в стену. Сам. Евронимус опять отстранился, отошёл, убрал руки в карманы, чуть склонил голову набок. Он знал, каким был его взгляд: спокойным, обманчиво-ласковым. Таким, под которым Пелле действительно всё сделает сам — чтобы не нарываться. Но — тот не двинулся с места. Так и стоял, уставившись в землю и разглядывая мокрую траву под ногами, потирая пережатые до отметин запястья. Его колотило всё сильнее. — Второй раз повторять не буду, — Евронимус щелкнул зажигалкой, прикуривая сигарету, и снова взглянул на шведа. — И да. Ремень. Противный дым заполнил легкие, смешался с влажным воздухом, и голос перестал дрожать. Можно было подойти ближе. Шаг. Другой. Он подходил медленно, безразлично, пробуя сигарету на вкус — давал Пелле время. Наблюдал. А тот — подчинялся. Повернулся к стене, неловко переминаясь с ноги на ногу, то и дело оборачиваясь через плечо. Положил руки на ремень, сжал пряжку. Вздохнул. О, дьявол, Евронимус хорошо слышал этот вздох: звонкий, короткий, оборванный. Такой честный. «Этого ты хотел, да?» — Ты что-то сказал? — он замер, опершись о стену, холодно взглянул на Пелле. Тот только замотал головой. — Хорошо. Скажешь хоть слово — и тебе не поможет сам Сатана. Игрушки не разговаривают. А ты… — Евронимус поймал его, прижался к спине, сдавил в ладонях тощие бока. — А ты — игрушка. Моя. И всегда ей был, кстати. Иначе и быть не могло. Он обнял его лицо, едва касаясь кончиками пальцев, — и тут же грубо сжал подбородок, силой развернул к себе и прижался к губам, вдыхая шведу в рот едкий дым. Тот проглотил. Закашлялся. Руки у него дрожали, скользили по пряжке. Евронимус покачал головой. — Я не буду этого делать. Давай сам. Он видел, как Пелле перестал дрожать, замер на мгновение, весь сжался — и подчинился, дёрнул ремень, расстёгивая чёртову пряжку. Драные джинсы скользнули на землю. Когда руки Евронимуса, — горячие, шершавые от гитарных струн, — легли на бледную кожу, он снова почувствовал дрожь. Теперь — крупнее, сильнее, болезненнее. Дрожь за гранью обычного возбуждения и обычного страха, дрожь, которую он никогда не видел, даже в концертном экстазе, — и которую больше не увидит. Швед не позволит. Он это знает. Но сейчас — позволяет. Потому что чёртов швед заслужил свою награду… — Ты — игрушка. Всегда был игрушкой. И что бы ты ни делал… — Евронимус дёрнул его на себя, заводя руки за спину, и вжал лицом в доски без всякой опоры. — Ты ей и оставался. Ты всегда был чьим-то. А сейчас ты мой. Пелле сдавленно охнул. Пинок по коленям заставил его развести ноги шире, прогнуться в спине: пошло, позорно. Горячие руки сжали тело грубо и больно, и сигаретный дым снова ударил в лицо. — Ты был игрушкой своих родителей, пока не надоел. Потом — игрушкой, которую можно бить, когда вздумается. Сейчас, — Евронимус мазнул губами по плечу, тут же впился зубами в загривок. — Милый Пелле. Игрушка, которая поет. Кричит от боли. И тебе это нравится — быть игрушкой. В этом вся твоя чёртова суть. Когда он зарычал — тихо, низко, — его пальцы уже были внутри, двигались быстро и совсем не ласково. Когда он развёл их в стороны, швед проглотил стон, — и тут же подавился криком, прокусив губу до крови: Евронимус прижал тлеющий окурок к шраму на бедре. — И в том сне было так же. Это была правда, и теперь я понимаю, почему… — он не видел, но знал: Пелле под ним глотал слёзы, беззвучно грыз мокрую стену, прижавшись к ней разбитой щекой. Бился в агонии. — Я ломал одну твою кость за другой. Бил по лицу, как последнюю падаль. Растрахал, как шлюху. Но ты… Вжикнула молния. Швед совсем затих. Евронимус стоял, прижавшись к нему между разведенных ног, почти проникнув в раскрытое тело, и чувствовал: Пелле вело. Вело так, что он был готов кончить от одних этих слов. Достаточно лишь нужного касания, выдоха в ухо, укуса — и всё. Тот получит своё. Он прижался губами к затылку, скользнул ниже, на шею; прикусил позвонки. Пелле под ним пробила дрожь. — Ты не отбивался. Ты принимал. Ты принимал от меня насилие, унижение, боль, смерть. И это — всё, чего ты достоин. Ты — игрушка. Ты — ничто перед лицом хаоса. А хаос — это я. Тепло чужого тела окружило его, сжалось вокруг, сдавило до боли, — и тело под ним забилось, вытянулось, как струна, — вот-вот порвётся. — Евронимус… Пелле подавился его именем, захлебнулся им, принял в себя без остатка. Замер, застыл — приоткрыв рот, зажмурив влажные веки, выгнувшись, насаживаясь на него. И обмяк, сполз по стене. Его дыхание сбилось. «Остановиться?..» — Даже не надейся, что я тебя на этом отпущу. Терпи как хочешь. Тон у Евронимуса был жёстким, безжалостным, но сам он не двигался. Ждал. Потому что если перешагнуть черту, всё снова вернется на круги своя, полетит к чёрту, и… Когда Пелле покорно склонил голову, подаваясь назад, вынуждая войти в себя ещё глубже, в глазах потемнело, и темнота пошла обморочными звездами. — Чёрт. Чёрт! Чтоб тебя! Евронимус заходился проклятиями, и в голове кроме них не было ничего. Хотелось — только их. Проклятий. Проклятий крика боли опустошающей усталости ненависти пореза во всё лицо распоротого горла и чтобы как во сне — стальных звезд сияющих сквозь плоть и виселицу из колючей проволоки и прощения прощения за всё и смерти и ножа под рёбра и сердце своё принести ему в жертву отдать мертвецу. Отдать мертвецу. Отдать Мертвецу. — Пощади меня, пощади, пощади, пощади! Пощади меня, мать твою! Евронимус не видел ничего, кроме чёртовых звёзд, проклятой темноты, только чувствовал — жар тела вокруг него, влажную кожу под пальцами, — и крик, рвущий горло. Он кричал, запрокинув голову, срывая голос до боли, зажмурившись до кровавых пятен перед глазами, и двигался всё быстрее — рвано, неровно, больно. Мучительно — для обоих. Так, чтобы заслужить это чёртово прощение. Ещё бы он помнил, что это вообще такое — прощать. Господи. Глубоко. Больно. Горячо. Отвратительно. И ничего, кроме этого, ему не надо. Как больно. Дьявол. Дьявол! «Как я себя ненавижу». — Пощади… прошу… То, что пришло после, накрыло его с головой — не удовольствием и не покоем. Оно ударило опустошающей волной, перекрыло кислород, наполнило голову оглушающим звоном. Евронимус соскользнул на траву. Всё, что он видел — как его руки оставляли на бледных бёдрах кровавые следы. Ногти прорезали кожу до крови. — Прости… Падая Пелле в ноги, он закрыл глаза. Никакого ответа он уже не услышал.

***

Когда открыл — солнце жгуче било в лицо. Он лежал прямо на земле, под окнами дома, и под головой были драные джинсы и острые колени. Точно Пелле. — Как заботливо, — Евронимус вяло усмехнулся и снова зажмурился. — Блин, слишком ярко… Ты как? — Забочусь, — тон у шведа был не то ласковым, не то насмешливым, а сам он забавно жевал травинку. — Ты же обо мне заботился. Евронимус хмыкнул. — Это, по-твоему, забота? Затрахать тебя до потери сознания и немного после? Не, мне понравилось, не отрицаю, но… — Ты был честным? — тот перебил его и строго посмотрел прямо в глаза. С травинкой во рту получилась так себе строгость. — Был. Потому что я мразь, извращенец, и с этим смирился. А ты? — он раскинул руки в стороны и потянулся. — И я, — тот задумчиво уставился куда-то вверх, почти улыбнулся. — Думаю, да. Я был честным. — Блин, знаешь… Договорить Евронимус не успел: по ту сторону дома послышался визг тормозов и весело матерящийся Ян. — Знаю. Записывать пора, — Пелле пожал плечами. — Поднимайся. — Ага. Сны можно и до ночи оставить. И не только сны. А то с ними я совсем не хочу быть честным. Ну, ты понимаешь. Вставая, он потянул шведа за собой. Тот только хитро улыбнулся — и вроде бы подмигнул. Честность на двоих, значит.