Pain Eternal

— Ммм… — Дэд нервно заворочался на матрасе, дёрнулся и что-то простонал сквозь сон. — Я это, я… Ойстейн говорил едва слышно, скорее с собой, чем со шведом. Будить его не хотелось: тот всегда засыпал с трудом, а если не засыпал, то на всю ночь отправлялся бродить по лесам. Возвращался он сонным и злым, и дьявол, на репетициях это сказывалось не лучшим образом… Всё, как всегда, как обычно, уже в который раз. Надоело. А репетиций было много, и нужно было ещё больше, потому что уже совсем скоро им отправляться в тур, и неплохо бы сделать для альбома хоть что-то, а не браковать всё подряд из-за их общей упертости, и… И. Господи Сатана. Всё, хватит. Дела — за порогом. Стоп. Ойстейн раздраженно встряхнул головой, — так, что капли с мокрых волос разлетелись в стороны, — и осторожно потянулся к окну. Открыть бы его, впустить зябкий ночной воздух вместо этой затхлой духоты. Только тихо. Опять ведь заскрипит, швед проснётся — и всё. — Сука!.. Долбанное окно скрипнуло. Дэд зашевелился. Подскочил на матрасе, уставился на Ойстейна своими светлыми глазищами, — огромными, бешеными. Быстро и испуганно заморгал. Сейчас кинется, как зверь из засады. Кинется… — Эй, это я, вообще-то, — Ойстейн чуть улыбнулся и поднял руки, отходя на шаг назад. — Спокойно, никакого зомби-апокалипсиса не предвидится, отставить огонь. — А, — тот вяло кивнул. — Это ты. Ну ладно. Думал, ты всё ещё пишешь тем ребятам… Кстати, зомби-апокалипсис — это круто. Мы с тобой точно стали бы зомби и всех замочили. Тебе бы понравилось, — он упал обратно на подушку и теперь рассматривал собственные руки сквозь темноту. Шевелил длинными пальцами, выводил в воздухе какие-то узоры и письмена, словно творил заклинания, и бормотал что-то нараспев. Казалось, он вот-вот остановится, но нет: он замирал и начинал снова, превращая это в странный танец костлявых и жилистых рук. На лице у него расплылась рассеянная улыбка, и светлые волосы лезли в глаза, а сам он от этого жмурился и сбивался. Сбивался, раздражался — и тут же начинал сначала, узор за узором, слово за словом. Смешной швед. Ойстейн незаметно устроился на другом краю матраса, обняв колени и, положив голову на плечо, замер. Остался наблюдать. Движения у Дэда были странными: то резкие, то плавные, они завораживали и заставляли подвисать, словно это и правда была какая-то магия. Усыпляющая. Лишающая воли. Глаза у Ойстейна начали слипаться. — Не спать. Хочешь смотреть — участвуй, — Швед остановился, по-евронимусовски сложил руки на груди и теперь строго глядел прямо на него. — Чёрная краска и кисточки где? — Вон банка на полу, — Ойстейн кивнул куда-то за матрас. — А заче… — Футболку снимай, — Дэд не просил, приказывал. На Ойстейна он уже не смотрел, вертя в руках банку и пытаясь отколупать плотно завинченную крышку. Та поддалась, щёлкнула. Глаза у него победно заблестели. — Футболку снимай, я сказал. Брюки можешь оставить. Да, точно, оставь. — Если что, ещё один раз я не потяну, да и ты тоже, — Ойстейн снова растерянно улыбнулся, покачал головой, но — послушался. Стянул футболку, сел поближе, прикрыл глаза. — Зачем ты вообще одежду напялил?.. Голову назад, руки за спину. Откройся, — Швед обмакнул кисточку в краску и теперь разглядывал бледное тело, примериваясь. Откуда начать? — Хотел закончить письмо и… да не знаю, — Ойстейн запрокинул голову, уставился на плетёные потолочные тени. Вздрогнул, когда холодная кисточка коснулась ключицы и влажно заскользила к горлу. — Пелле, серьёзно. Ты же знаешь, что я захочу, и ты захочешь, а спать осталось всего ничего. Это будет чёртовой пыткой. Кисточка мазнула по губам, и сразу же — по груди, крест-накрест. Рука сама собой легла на пах, сжала сквозь жёсткую ткань. Ойстейн подавился вдохом. — Это уже пытка, Пелле. Что же ты делаешь… — А ты что весь день делал, а, Чёрт? — Швед усмехнулся. Наигранно-холодно, хрипло, завлекающе. Убийственно. О, дьявол, редко он так смеялся. Но когда смеялся… Ойстейн зажмурился. — Я мог бы запретить тебе трогать себя. Или снова заставить трахнуть себя пальцами. Прямо сейчас. На моих глазах. Кисточка скользнула за ухо, и тело пробила дрожь. Ойстейн с трудом сдержал стон, только беззвучно приоткрыл губы. — Пелле… — Я не стану. Никаких приказов, — Дэд снова макнул кисточку в краску, медленно мазнул поверх чужих дрожавших век. — Да, вот, закрой глаза… Просто сиди, просто чувствуй. Будь частью ритуала, Евронимус. — Он резко качнулся ближе, выдохнул в самые губы, едва не слизнув чёрную краску. — Просто желай, чтобы я тебя трахнул. Чувствуй то, что весь день чувствовал я. Ойстейн не выдержал, сорвался. Застонал. В конце концов, он сам напросился. Или — не он? Чёрт, это ещё вопрос, кто из них двоих был виноват в сегодняшнем дне. Вся эта хрень началась ещё утром, стоило только открыть глаза.

***

Тогда, утром, было холодно и сыро. Так сыро, что одежда промокла насквозь, футболка липла к телу, волосы — к лицу, а кожанка нихера не грела. Опять. Ну да. Чего ещё ожидать, засыпая в лесу? Про лес придумал Дэд. Он ушёл шататься ещё накануне вечером, ничего не сказав, прихватив с собой только блокнот и драный балахон. Из-за него он и спалился — Ойстейн успел заметить рваные полы, исчезающие за качающимися ветками, и выбежал следом, едва вспомнив выключить свет и нацепить куртку. Кожанку шведа он зачем-то взял с собой. Как оказалось — не зря. Дэда он нагнал быстро, а торопиться домой отчего-то не стал. То ли воздух был такой, то ли эта тревожная тишина, — почти осенняя, — то ли сам швед и его мертвецкое дурачество, но — в лесу захотелось остаться. И плевать, что он собирался пару раз рявкнуть на Дэда и за шиворот оттащить его обратно. Поорать и пообижаться они всегда успеют, да и науспевались уже по горло. А пошвыряться друг в друга листьями или подраться на палках, словно это мечи, и оба они на дуэли… — Блин, Пелле, мне что, двенадцать? — Ойстейн отнекивался, а сам уже тянулся за подходящей веткой. Он видел, как швед победно скалился, вертя в руке кривоватый сук. — Ну, выглядишь ты на все тринадцать, не сомневайся, — Дэд театрально развел руками и встал в стойку. — Вот за это ты труп. — Так я уже давно труп. Ты не знал? Кто ударил первым — Ойстейн не помнил, кто последним — тоже. Дэду слишком быстро досталось пинком под колени, а тот, упав, успел схватить Ойстейна за щиколотку. Впился мёртвой хваткой, как зомби из дерьмовых хорроров, засмеялся — и оба покатились по жухлым листьям. Остановились, только когда Ойстейн оказался у шведа на бёдрах, прижав того к земле за запястья, наклонившись к самому лицу. Дэд тогда запрокинул голову, обнажая горло, предлагая укусить, и прикрыл глаза. Он уже придумал какие-то правила одному ему известной игры, и чёрт, Ойстейн просто не мог отказаться. И пусть нельзя было снимать одежду, касаться напрямую, прижаться кожей к коже, почувствовать внутри, или вокруг себя… Дьявол. Достаточно было рук. Достаточно было впиться зубами в плоть, слушать эти хрипы, сорванные стоны, грубо сжимать через ткань и кусать губы, затягивая ремень на горле — один на двоих. Дьявол. Этого было достаточно, и это было слишком быстро — Ойстейн видел, как закатились светлые глаза, как Дэд замер в беззвучном стоне — и остановился. — Не сейчас. Потом. Сейчас рано. — Ты хитрый и жестокий чёрт, Евронимус… достоин своего имени, — швед недобро улыбнулся и опустился на землю, по-мертвецки сложив руки на груди. — Тогда мы остаёмся здесь. Выведу тебя обратно, когда получу своё. — Мое идиотское условие на твоё идиотское условие, я понял, — Ойстейн пожал плечами и улёгся рядом, закинув ногу на ногу и уставившись куда-то вверх. Стемнело уже давно, но звёзд за деревьями видно не было. Небо казалось чёрным и прожорливым. Тянуло холодом. От этой черноты, холода и вялого дыхания рядом чертовски клонило в сон. Если бы не Дэд, он бы встал, отряхнулся от листьев и потащился домой, — чтобы закончить с делами и не дрыхнуть в лесу. Если бы не Дэд, он бы вообще сюда не пошел. Если бы не Дэд, если бы не… Ойстейн сам не заметил, как отключился.

***

Проснулся — тоже от холода. И от того, что Дэд вжимал его в землю, больно стянув руки ремнём за головой. Взгляд у него был колючим и очень строгим. — Выполняй свою часть сделки, Чёрт. Ойстейн дёрнулся и изогнулся, пытаясь вырваться. Тот сидел между его разведённых колен, — так, что пряжка вжималась в пах, — и медленно покачивался, притираясь все сильнее. Джинсы шуршали о джинсы. Их обоих бил озноб. — Пер. Остановись. Не здесь. Ойстейн ожидал чего угодно — что тот просто продолжит, не обращая внимания, что полезет под одежду, касаясь своими тощими, ледяными руками, что ударит — прямо в лицо, пока игра заменяла реальность, пока азарт кипел в крови. Но — Дэд не стал. Поднял руки, замер, ещё строже взглянул на Ойстейна — сверху вниз. — А ты серьёзный…как жаль. Я хотел тебя здесь, пока мы играем в мертвецов… Ну да ладно. Я ещё возьму с тебя своё, — он качнулся в последний раз, выдохнул рвано, задрав голову — и тут же наклонился к запястьям, стащил с них ремень, протянул Ойстейну руку, помогая подняться. Тот усмехнулся и замотал головой, отряхиваясь. — А мы играли в мертвецов? Не заметил. Где гробы, где свечи? Кстати, у тебя все волосы в листьях. И ещё они от земли посерели. — У тебя тоже. А гроб остался в … — Дэд не договорил, согнулся пополам, зашедшись кашлем. Ойстейн поморщился и устало вздохнул. Доигрались, значит. — Всё, двигаем отсюда нахрен. Твоя простуда нас всех из строя выведет, моя — тоже. Давай, бегом.

***

Бежать выходило плохо. Швед всё время отвлекался на какую-то ерунду, странные шутки и пару дохлых птиц, одна из которых чуть не оказалась у Ойстейна за шиворотом. Это была малиновка — совсем свежая, едва теплая, почти живая. Казалось, сейчас проснётся, расправит крылья и упорхнёт в туман. Да только живые птицы не падают с веток и не лежат изломанно, раскинув крылья, со свёрнутой шеей. — Я бы хотел лежать вот так, как она. Красиво, спокойно… — Дэд наклонился, аккуратно поднимая малиновку. — Не понесёшь? У меня места в карманах нет, — он невинно взглянул на Ойстейна, и тот рассмеялся. — Под курткой? Да иди ты. — У тебя есть внутренний карман, — швед уперся. — Он для сигарет, а не для дохлятины, мать твою… Ойстейн раздраженно потёр переносицу и, не глядя, протянул обёрнутую в рукав ладонь. — Давай её сюда, так понесу. Хоть кости не сломаем. — Ты хочешь чучело? — Нет, блин, ожерелье из черепов. — Я могу сделать, — тон у Дэда был абсолютно серьёзным. — О дьявол, Пелле…

***

Они ввалились в дом, всё ещё смеясь. Ойстейн даже не помнил, над чем — над чучелом, над гнездом на башке, над последним текстом или над тем, как он не мог открыть чёртову дверь. На часах было девять, в комнате — противный туман, утренний полумрак, сырые скрипы, а они сидели под дверью и ржали сквозь кашель, отряхивая листья с волос. Уже поднявшись, кое-как стянув куртку и утаскивая Дэда за собой, Ойстейн всё ещё не мог отдышаться. — Я так последний раз в школе смеялся. Как дебил. До слёз просто… вот, выпей. — Это что? — Дэд недоверчиво покосился на протянутую тёмную бутылку. — Я не пью егермейстер. Я вообще не пью. — Не пьёшь, да, конечно. Напомнить тебе новый год и наручники? — Ойстейн усмехнулся, делая большой глоток. Снова поморщился. — Что, понравилось? Могу повторить… А то тогда всё к чёрту пошло. Лучше правда, выпей. Тебя от холода колотит. Ойстейн неловко умолк. Сделал ещё глоток. Другой. Третий. И вышел, сунув бутылку шведу в руки. Вспоминать историю с наручниками не хотелось. Она была странной: приятной, но такой мерзкой. Приятной — тогда, зимой, в холодном подвале, пока над головой гремел трэш, а швед задушено стонал и выгибался в его руках. После на запястьях остались алые порезы от наручников — широкие, жгучие. Тогда это было красиво. А после — мерзко. То ли потому, что швед почти ничего не мог вспомнить, то ли потому, что он тихо злился, сторонился, прятался по тёмным углам… И не понятно, почему — если тогда, в моменте, всё было хорошо. Больше, чем хорошо. Им обоим. А может, Ойстейн просто не помнил, что пошло не так? Чёрт. Это было хреновым началом. Если бы не это, всё могло было быть нормальным. Если бы не алкоголь. Не было бы ни злости, ни мести, ни этой всей херни с издевательствами. Ничего бы не было. Чёрт. Чёрт! Чёрт…

***

Уже в душе, выкручивая на полную горячую воду и косясь на приоткрытую дверь, Ойстейн всё яснее чувствовал ватное тепло, расползавшееся по ногам. Пить с утра — дерьмовая затея. Напиться с утра — ещё более дерьмовая, особенно перед репетицией. Дерьмовее — только напиться на каком-то сборище и полезть к своему вокалисту только потому, что тебя заводит всратая извращенская хрень. Наручники, например. — Слишком крепко. Ойстейн вздрогнул, вяло обернулся. Дэд вошел совсем незаметно — тихо закрыл дверь, стянул футболку и уселся рядом на бортик ванной. Тронул за плечо. Руки, как и всегда, ледяные. — Да. Слишком, — Ойстейн подавился кашлем. — Нам ещё репетировать. Сука… — Вечером. Или завтра. Там Ян звонил. Он опять. И мы тоже, — швед говорил сонно и обрывочно. — Вечером в Осло. — Или в лес, — он опустил голову Ойстейну на плечо и теперь шептал куда-то в шею. — Играть в мертвецов. Дразнить смерть. — Никакого леса, Пер. Доигрался уже. — Но не доиграл. Ойстейн хотел что-то ответить, но так и не смог. Промолчал и только выдохнул беззвучно, когда сухие губы мазнули по шее, зубы задели бьющуюся вену, а широкая ладонь зажала рот. — Ты дал слово, Чёрт. Теперь — выполняй. Голос у Дэда был совсем другой, не такой, как в лесу. Немного тягучий, наигранный, пьяный. И поцелуи — жёсткие и смазанные, а хватка — грубая. Он обнимал Ойстейна со спины и тянул куда-то назад, под шумевшую воду, больно впившись ногтями в рёбра, укусив за плечо. Снова играл в голодного зомби. Руки у него дрожали, а сам он бормотал что-то мрачное, невнятное, раз за разом впиваясь зубами в плоть. Жилка на шее. Позвонки. Ключица. После такого точно останутся синяки и следы от зубов — на слишком заметных местах. Раньше они старались не палиться, и он держал и себя, и Дэда в руках, но чёрт… Он слишком давно утратил всякий контроль. — Думаешь, они в курсе? — Ойстейн говорил едва слышно, запрокинув голову и позволяя держать себя за горло, придушивая, сжимая всё сильнее. Вода заливала глаза, чужие губы скользили по скуле, и руки — между бёдер. И сам он судорожно цеплялся за тонкие запястья. — Не помнишь? Как ты зажимал меня после концерта, на коленях, заткнув рот до глотки. И как кто-то прошёл мимо — ты не видел. Не помнишь, да. А всё твой егермейстер… Ойстейн не видел, но чувствовал, как Дэд настойчиво потянул его назад, затаскивая в ванну, прямо в горячую воду. Дальше, ниже, не позволяя вырваться и вздохнуть. Ещё немного — и оба они соскользнут на дно, и вода накроет их с головой. Один вдох — и она в лёгких. Агония, потом — тьма. И всё. — Тише, Евронимус. Спокойно. Это же понарошку. Дэд тогда рассмеялся — долго, звонко, — и Ойстейн успел вдохнуть. Вода сомкнулась над ним внезапно, со странным звуком. Там, под водой, было тепло, тихо, глухо, и только руки цепко прижимали его к чужой груди. Вдыхать — нельзя. Дёргаться — тоже. У шведа новая игра, новые правила, и их остается только принимать. Принимать, лежать, не шевелясь, и чувствовать, как тонкие пальцы скользят по животу, царапают, — и ласкают между бёдер, вынуждая толкаться в руку. Но дёргаться — нельзя. Можно только терпеть. Лёгкие жгло, распирало, и растёкшиеся по воде волосы скрывали свет, а швед всё не останавливался. Сжимал, гладил, странно впивался ногтями в плоть. И снова смыкал пальцы на горле. Чёрт. Ещё сильнее — и Ойстейн просто не выдержит. Захлебнётся. Он вяло вздрогнул, изогнулся — против воли — вцепился Дэду в руку, потянул прочь. Тот сдавил его шею ещё сильнее, другой рукой заскользил по лицу, силой разжал челюсти, заставил приоткрыть губы. Вода потекла в рот. Пальцы скользнули внутрь — и тут же исчезли. Что-то толкнуло вверх, прочь из воды, и Ойстейн вынырнул, зашедшись кашлем. Глаза жгло, голова гудела. Дэд мягко держал его за плечи, не давая соскользнуть обратно под воду. Дышать едва получалось. — …Нахера… мать твою?.. — Ойстейн стряхнул волосы с лица и резко обернулся к шведу. Тот только пожал плечами. — Ты красивый. Там, под водой. Хотел посмотреть, как ты будешь бороться с собой, пытаясь не стонать. Иногда стоны — это смертельно. Улыбка у него была пьяной. Ойстейн знал — он сам не лучше. Слишком уж всё это похоже на бредовый сон, слишком ватными казались ноги. И руки едва слушались — особенно когда он сомкнул их у Дэда на горле, сразу — до белых костяшек. Тот оскалился, выдохнул, подался навстречу, сжимая его запястья. — Понравилось?.. Ремень. Один. На двоих?.. — Тот не говорил, лишь едва слышно хрипел, наклоняясь всё ближе. — Ты больной. Ты сам дьявол… — Прижимаясь губами к губам, влажно, смазано, Ойстейн чуть ослабил хватку, опустил руки — только чтобы вцепиться в чужие плечи, толкнуть на стену, прижать к влажному кафелю, впиться зубами в горло — в ответ, оставляя такие же следы. Яркие. Заметные. Злые. Всё это было абсурдно — то, как легко Дэд обмяк в его руках, сдался и поддался, позволив владеть собой. То, как стонал, запрокинув голову, облизывая искусанные губы. Как умолял, подняв руки над головой, словно связанные. Слишком беззащитно. Словно — и не он это вовсе. Но эти волосы, — влажные, золотые, — это лицо, острое и странное. Он. Его личный мертвец. Его. — Только что ты злился… — Ойстейн шептал в самое ухо, сдавив бёдра до синяков, прижавшись возбуждением к возбуждению. — А теперь умоляешь. Ты редко умоляешь… настолько жалко. Жалобно. «Пожалуйста». Надо же… Он чувствовал, как билось чужое сердце. Так бешено. Совсем не в унисон с его собственным. Красивый, поломанный ритм. Лучше того, что они играли… Ойстейн замер. — Нет, Пелле. Не сейчас. Не заслужил. «Не когда я так пьян, да и ты тоже». Он отстранился и сел, облокотившись о бортик ванной и сложив руки на груди. Напротив влажно блестели светлые глаза. Возбужденные. Пьяно-обиженные. Ойстейн только прижмурился в ответ. — У нас ещё дела, если ты помнишь. Нам насчет аренды договариваться, в Осло. И я так думаю, ни о чём мы не договоримся, если будем выглядеть, как бухие чучела… ты чего? Взгляд у Дэда был совершенно стеклянным. Ойстейн только вздохнул. — Мы и так бухие чучела, всё ясно. Давай сюда мыло. И тише, снова — в самое ухо: — Мы ещё доиграем. Слово Евронимуса. Швед подчинился.

***

День получился странным. Он начался как во сне, и как во сне шёл — несмотря на то, что всё было обычнее некуда. Попытки смыть с волос лесную пыль и не выдрать их, горький кофе на скорую руку — чтобы прогнать из головы алкогольный туман. Репетиция. Да, без баса и без ударных, не репетиция даже, просто — тренировка. И чёрт, такое всегда только начиналось нормально, а заканчивалось чёрти чем — швед начинал дурачиться, Ойстейн — корчить из себя серьёзного и злиться. В итоге — оба оказывались на полу и в проводах, уже — не первый раз. Сегодня — всё, как всегда. Идиотские шутки, провода на запястьях, Дэд, усевшийся сверху — уже в который раз. Так уже было, вот точно так же — и ванна, и студия, и лес. Только по-другому. Сегодня оно слишком приятное. Слишком ненастоящее. Как в бредовом сне. — Чёрт… — Ойстейн кое-как выпутался и сел, глядя на шведа снизу вверх. Тот сосредоточенно обвивал вокруг горла провод от микрофона. — М? Думаешь, плохая затея? Я решил, так можно сделать, если мы будем исполнять ту песню про удушье… — Мы её пока не написали. Только текст и есть. — Я же её пел. — К ней ничего не подходит. Надо думать… но я не б этом, — Ойстейн вздохнул, взглянул на часы. Те будто остановились. — Тебе не кажется, что всё это — какой-то пьяный бред? Вот весь день. Ещё со вчера. — Кажется. Так и надо. Обычный мир — не для нас… — Швед качнулся назад, натягивая провод, всё выше поднимая микрофон. — Вот так будет хорошо, да. Как виселица. — …Только такие дни невозможно вспомнить. Невозможно контролировать. Это страшно, и… — Тебе было страшно, когда я топил тебя, Евронимус? — Дэд снова смотрел прямо на него. Провод врезался в кожу. — Нет, — он только качнул головой и невольно потянулся к собственной шее. — Отпусти микрофон. И так эффектно. Хватит уже, не заводи меня… — Смысл в том, что смертные ничего не могут контролировать. А бессмертным это и не нужно… идём. Сам говорил, что опоздаем. Поднимаясь, дёргая Ойстейна за собой, он всё-таки успел извернуться. Больно укусить в губы. Ойстейн ответил.

***

И снова — всё, как всегда. Снова кофе, безуспешные попытки отыскать не слишком пугающие футболки, странные касания у побитого зеркала — сначала случайные, а потом — зашедшие слишком далеко. Ойстейн тогда очнулся, стоя на коленях, чувствуя цепкие пальцы в своих волосах, жёсткую ткань джинсов под щекой, слушая сбившееся дыхание. И нахрен так не вовремя… — Что на тебя нашло? На меня нашло? Почему ты так хочешь?.. — Он с трудом заставил себя подняться, слабо усмехнулся. — Ты заставил меня в это играть. — Я не заставлял. Просто один Чёрт не выполнил свою часть контракта, — Дэд вяло улыбнулся в ответ и потянулся к вешалке. — Это ты торопился по своим человеческим делам, не я. — Да иди ты, нежить хренова. Всё равно едешь со мной, — Ойстейна опять пробило на смех.

***

То, что они не опоздали, было каким-то долбанным чудом. Как и то, что они не слетели в кювет, — с этими безрассудными попытками шведа коснуться его, когда он нёсся по шоссе, уже в сумерках. Потом была встреча, серое здание на углу улицы, огромные слепые окна — и ещё больше странных, незаметных касаний. Был ночной Осло, бессмысленное плутание по каким-то переулкам, — сырым и тёмным. Жёсткий поцелуй между стенами, холодные руки под одеждой, звон пряжки о пряжку. Снова улицы, мигающие фонари, пятничное тако в придорожной забегаловке — острое до слёз, банка газировки в дорогу, и снова — тёмное шоссе. Больше — никаких касаний и слов до самого дома, только — переглядывания в зеркале заднего вида. На лицо Дэда изредка падал тревожный свет фонарей, и оно, и без того строгое, становилось совсем резким и неживым. Мертвецки красивым. Дурацкое слово, но чёрт — Ойстейн не мог подобрать другого. Всё закончилось на полу. Опять — в тёмной комнате, полной скрипов и наползшего в форточку тумана, но — странно, непривычно, так, как не было никогда прежде. Тогда остались только ремни на бёдрах, стоны, — неуверенные, болезненно-рваные. И чужое тепло вокруг пальцев. И чужие пальцы внутри. Зачем так делать, почему так — Ойстейн не думал. Он не чувствовал себя трезвым, чтобы думать или шутить. Не хотелось. Хотелось — чувствовать, ломать под себя, самому ломаться от этих рук, и беззвучно кричать с губ на губы. Утром, под алкоголем, всё было слишком неясно, неправильно, абсурдно. Сейчас — тоже неясно, но это хотя бы… Дьявол. Потом это можно будет понять. Потом. Ойстейн проиграл — не выдержал первым, проглотил стон, замер, прижавшись к шведу вплотную и сжав внутри. Осел на пол. И тут же вывернул пальцы, развёл в стороны, вынуждая раскрыться. Он сам не помнил, что сделал. Острые зубы сомкнулись у него на губах — снова до крови. Дэд медленно выдохнул, опустил голову ему на плечо и зажмурился. — Стоило ради этого откладывать, Пелле? — Ойстейн едва дышал. Тот ничего не ответил, только невнятно качнул головой. Волосы у них обоих снова были мокрыми, липли к лицу, как утром. Снова надо было в душ. С делами закончить — тоже надо, не целый же день от них убегать. Чёрт, как же он устал. Даже — устало вздыхать.

***

Теперь они опять играли. Ойстейн понятия не имел, во что и почему. Просто Дэд придумал себе красивый сон, очередной мрачный ритуал, и делал это явью, как мог. А сам Ойстейн просто играл по его правилам — отдав контроль. Бессмертным же он не нужен, да? Кисточка исчезла, скрипнула банка с краской, и швед снова целовал его. Мягко, медленно, влажно — размазывая кровь и краску по губам и лицу, стирая сложный узор. — Зачем?.. Ты долго рисовал. Это даже как-то нечестно — я так ничего и не увидел… — Ойстейн усмехнулся в поцелуй и прикрыл глаза, позволяя вести. Его слишком сильно клонило в сон. Дэд ответил усмешкой на усмешку, скользнул языком по губам в последний раз и отстранился. — А ты — зачем? Зачем ты всегда делаешь что-то важное под егермейстером, оставляя меня без памяти? Ты забираешь моё. Играешь, пытаясь не выполнять условия, дразнишься — как самый настоящий демон. Вот я и показал тебе, как это… — Он закусил губу, будто подбирал подходящие слова. — Каково мне играть по твоим правилам. Сегодня по ним играл ты — был на моём месте. Дэд расплывчато развел руками и откинулся на подушку. Ойстейн лёг рядом. — Значит, это была не игра в мертвецов. — Это была игра в тебя, — швед кивнул. — Но игра в мертвецов будет. С моим условием. — Даже не сомневался, — Ойстейн закатил глаза и снова рассмеялся. — Чёрт, я уже устал ржать… И какие у тебя условия? Швед повернулся, строго сощурился. — Никакого егермейстера. Не хочу бредовых снов, — голос у него был серьёзным, и Ойстейн серьёзно кивнул в ответ. — Никакого егермейстера… и спи уже, мать твою. У нас завтра репетиция, мертвецы и ожерелье из черепов, а там светает. Закрывая глаза, он заметил — швед его уже не слышал. Спал, прижав к груди за запястье. Хваткой зомби из дерьмовых хорроров.