Pain Eternal

— Ты такой молчаливый, Пелле. Ничего не просишь, не требуешь. Даже не стонешь… — Евронимус говорил очень тихо, касаясь губами уха — так, чтобы чувствовать чужую дрожь. Голос у него был низким, жутковато-хриплым и каким-то тягучим. — Ты всегда такой? А может, проникся этим местом, поддался духовным речам? — Он усмехнулся. — В церквях, знаешь ли, положено молчать. Пелле только коротко качнул головой и поёжился. От слов Евронимуса, от его руки на поясе, от мягких объятий пробивало дрожью. Холодно в церкви не было. Но — было темно. Где-то под сводами шуршал сквозняк, жалобно скрипели какие-то балки. Пахло воском и гарью, старым деревом и чьим-то сладким парфюмом. Он портил атмосферу. Мешал игре. Когда всё это превратилось в игру? Евронимус не знал. Он притормозил у церковного кладбища по просьбе Пелле — молчаливой просьбе. Кладбище тот приметил ещё по дороге в Осло, долго провожал взглядом, а после принялся что-то черкать на листке. Времени останавливаться тогда не было: дела не ждали, а швед даже не стал просить — только тихо уставился на дорогу, ушёл в себя. Евронимус — заметил. Тогда, от этих долгих взглядов Пелле и его притихшего вида возникло странное желание сделать что-то, о чём он не просил, но… чего хотел? Словно тот попросил, но не вслух, а вот так, одними глазами. Пелле это умел, а Евронимусу не захотелось отказывать. Возвращаясь обратно, он всё-таки свернул с дороги. Остановился недалеко от кладбища, ткнул шведа в плечо, — «смотри, куда приехали», — и первым вышел из машины. С собой — только фонарик, дешёвая камера с остатками плёнки, чёрный плащ и перевёрнутый крест со съёмки. Размазанный грим на лицах. Съёмка, как считал Пелле, не удалась нихера, и удачно подвернувшееся кладбище было хоть каким-то шансом исправить лажу. Но чёрт… лажа была лишь поводом оказаться здесь: среди могил, в образах какого-то сатанинского священника и живого мертвеца. Над «сатанинским священником» Пелле долго смеялся — пока не оказался прижатым к дверям церкви, с рукой, закрывающей рот, и с чужим коленом, грубо раздвинувшим его собственные. Он оскалился, зашипел сквозь пальцы, упёрся ладонями Евронимусу в грудь, пытаясь оттолкнуть, но — отбиваться не стал. Кусаться — тоже. Только взглянул, прямо в глаза — так, словно на бой вызывал. Евронимус холодно усмехнулся. «Меня ты не посмеешь укусить. И возражать — не посмеешь, пока я не разрешу». Хватка у Евронимуса была жёсткой, уверенной, и во взгляде плескалась тьма. Шёпот, — он знал, — казался демоническим. И Пелле принял правила игры — склонил голову на грудь и плотно сжал губы, хищно лизнув руку напоследок. Подчинился. А Евронимус сделал вид, что не заметил огня в его глазах, — жуткого, голодного до крови. «Ты лишь мертвец, жалкая сущность, забывшая дорогу в Ад. Но я выведу тебя на правильный путь, если будешь меня слушаться». Евронимус всё шептал с губ на губы, прижавшись лбом ко лбу и размазывая корпспейнт, сжав светлую голову в ладонях. Под рукой Пелле уже скрипела церковная дверь. Не заперто.

***

Теперь они были здесь. Во мраке, на жёсткой скамье, бок о бок. Мертвец — в объятиях демона-покровителя. Пелле сидел, опустив голову, потупив взгляд и завесившись волосами. Лицо — белое от грима, глаза — тёмные провалы, и лохмотья — во влажной кладбищенской земле. Рукава в краске. Отчего-то он едва заметно дрожал, и Евронимус приобнял его за плечо, укрыв полой чёрного плаща — как демоническим крылом. Он мягко поглаживал острое плечо, будто решил приласкать в раздумьях, но его голос оставался всё таким же — холодным и чуть насмешливым. Завлекающим. Вроде, так демоны соблазняют своих жертв?.. С другой стороны, Пелле и сам — нежить. Потерянная, одинокая нежить, которой нужен наставник или проводник, твёрдая рука… О, дьявол… Хрен с этим. Евронимус медленно повернулся к шведу, легко мазнул губами по виску — до макушки ничерта не дотянуться. Коротко улыбнулся. Его рука скользнула с плеча на ключицу, чуть приспустила лохмотья и оттянула ворот футболки, обнажая кожу. В темноте она казалась совсем белой и пугающе-прозрачной. Обнимая ладонью горло, Евронимус почувствовал, как под подушечками пальцев билась венка. Захотелось крови. Он наклонился, почти касаясь губами кожи, но только медленно выдохнул — так, что качнулись тонкие волоски у затылка. — Твой голос может так много, но ты молчишь. Не позволяешь себе ни вздоха, ни стона. Словно они — не для меня. Пелле снова качнул головой и медленно отвернулся. Все его движения сейчас были заторможенными, нечёткими, а взгляд — стеклянным и невидящим, как у зомби. Сам он почти не дышал. Только вздрагивал, когда Евронимус касался его. Рука, лежавшая на бедре, теперь легко гладила сквозь ткань, — всё выше, всё ближе к внутренней стороне. Там было тепло. — Ты не такой уж и мёртвый. Всё ещё помнишь, как это — быть живым. Скажи мне… — Ладонь скользнула по ширинке, ногти царапнули молнию. Евронимус видел, как Пелле зажмурился. — Чего ты хочешь? Вспомнить всю полноту жизни, или — познать смерть? Выбирай, Мертвец. Он обнял чужое лицо, сжал подбородок и развернул к себе, почти вынуждая коснуться губами губ. — Ну? Пелле молчал. Глаза у него были закрыты. — Какой ты потерянный. Даже не знаешь, куда бредёшь и зачем… — Евронимус сбился, подбирая слова. — …Заплутав между жизнью и смертью. Но я помогу тебе отыскать дорогу. Только позволь мне услышать твой голос. Он снова приобнял Пелле, прижимая ладонь к груди, поверх сердца. Оно часто билось о пальцы, и сейчас эти удары казались наигранными, ненастоящими. Если тот захочет, остановит его силой мысли — и станет тем, кем ему и положено быть — мертвецом. А если захочет другого, заставит сердце биться ещё сильнее, так, чтобы этот звук отдавался и у Евронимуса в груди — вместо церковной музыки, вместо их музыки, вместо его собственного сердца. Демонам оно не нужно. Жизнь в обмен на смерть… — Я… — Пелле отстранился, словно не хотел никаких прикосновений. — Не знаю. Не знаю, чего хочу, или куда хочу — сейчас. Первые слова — с тех пор, как за ними закрылись церковные двери. Такие тихие. Всегда звонкий, даже в шёпоте, голос Пелле казался совсем сиплым и сорванным. Евронимус нахмурился. Вздохнул. Чёрт. Идиот. Он ведь действительно сорвал голос — тогда, на репетиции. Чёрт!

***

Про голос он подумал ещё в Осло. Тогда, по идиотскому стечению обстоятельств, пришлось остаться у родителей. Начались холода, долбанное отопление, — как всегда, — не включалось, и другого выхода вроде как не было. Хотя, наверное, был. Но в Осло были дела, а торчать в остывающем доме не хотелось — иногда чёртова глушь начинала сводить с ума. Стены давили, дни укорачивались, и время шло странно — тягуче, медленно. Осенью Пелле всегда уходил в себя, и оба они оставались наедине со своими письмами и затёртыми кассетами. Репетировали. Вяло спорили, бракуя материал. Шатались по лесу, каждый — в своих мыслях. И срывались, каждый — на своё. Снова молчание, синяки на запястьях, опущенный взгляд — у обоих. Пелле говорил, что всё нормально, но, мать его! Когда это говорят с таким лицом — поверит только полный дебил. Евронимус дебилом не был. «Мне нужна помощь, Пер. Сгоняй со мной в Осло? Туда-обратно». Он тогда говорил как бы невзначай — будто и не кидал в багажник сумку с вещами и не собирался придумывать «дела» где-нибудь подальше от Осло. Берген. Швеция. Да хоть Финляндия, чтоб её. Лишь бы не здесь. Пелле согласился. Просто кивнул и накинул куртку, сунув в карман потрёпанный комикс. «Краски брать?». «Бери». Настоящие, срочные дела закончились быстро. Съёмка перенеслась. Они могли бы справиться и без чужой помощи, вдвоём, — камеру Евронимус держать умел, — но… Да не в камере было дело, вот и всё. Возвращаться домой — рано. Тем более, что в Осло и правда стало легче. Евронимус на это даже не надеялся — такого никогда не было достаточно, чтобы вытянуть шведа из очередного приступа уныния, но в этот раз ему повезло. Им обоим — повезло. Пелле немного оттаял. Всё ещё твердил свое «я в порядке», делая вид, что ничего и не было, но уже не казался таким… неживым. Мертвец воскрес, и это воскрешение закончилось так, как и другие. Зубами на горле, на запястьях, ногтями, впившимися в руки, закатившимися глазами и хриплыми стонами в ладонь. «Жёстко» — так он просил, а Евронимус просто не смог его послушать. Пелле всё ещё выглядел странным, поломанным, и Евронимус слишком хорошо помнил, чем заканчивались это его «жестко». После них тот всегда лежал, словно труп, сверля глазами стенку, и надолго запирался в комнате с очередным ножом. Когда он выходил, руки у него были по плечи в крови и порезах, грудь — тоже. Евронимусу оставалось только молча бинтовать — говорить с Пелле было бессмысленно. «Жёстко» всегда было слишком большим соблазном. Хотя, соблазном он это никогда не считал — просто брал. Когда предлагали и когда сам хотел. И всегда отворачивался от стеклянных глаз, пока Пелле не требовал другого «жёстко» — пока не брал сам. После этого всегда становилось легче — на какое-то время. А потом всё начиналось сначала. Долбанный порочный круг… Когда Евронимус отказал Пелле с его «жёстко», было сложно. Сейчас — тоже было сложно, но чёрт. Обман оказался лучше отказа. «Хочешь жестко? Будет. Потом не умоляй». Евронимус говорил это, уже заткнув рукой чужой рот — силой разомкнув губы, заставив облизывать пальцы, слушая тихие влажные звуки. Одна рука была во рту, другая — сжимала горло. Не сильно, так, чтобы утром не осталось следов. Так, чтобы даже не закружилась голова. Отчего-то шведа хотелось беречь. В тот вечер было странно — наверное, оттого, что они никогда не делали ничего нормального. А это… Дьявол. Слишком нормально. Так было всего один раз, и всё равно закончилось ночным кладбищем, болью и страхом. Теперь было не так. Евронимус двигался плавно. Медленно. Непривычно-осторожно. Придерживая широко разведенные колени, он не прижимал их к груди, не вбивал шведа в матрас до сорванных стонов и хриплого крика. «Не здесь, Пер. Придется быть тихим. Молчи, словно ты труп». Пелле тогда только слабо кивнул, безропотно принимая пальцы ещё глубже, но не отвечая ни на какие движения. Он действительно был как труп. Просто лежал с открытыми глазами, странно повернув голову набок, сложив руки на груди, позволяя Евронимусу всё, что тот захочет. А тот лишь раскачивался, глубоко и медленно погружаясь в податливое тело. Раз за разом. Ни вздоха, ни стона, ни стука, только — едва слышное, расслабленное дыхание. И не важно, что в квартире пока что никого не было, и что о соседях он думал в последнюю очередь. Какое им обоим дело до мнения христанутых на голову цивилов… Пелле мог бы стонать, мог бы просить, но — он послушался. Молчал. Молчал он и весь день до этого, ещё с Крокстада, с репетиции. Сорвал голос? Едва ли. Слишком уж зло звучал его вокал… Евронимус не заметил, как замер, провалившись в свои мысли. Очнулся, только когда холодные пальцы вяло царапнули его руку. «Уснул?» «Задумался?» Всё это было понятно и без слов. А он продолжал так же, как и начал, усыпляя Пелле своими движениями. Это было долго, очень долго, и глаза у того слипались всё больше — как если бы ему было всё равно. Евронимус знал — было почти хорошо. Почти — потому что Пелле он так и не довёл. Эта плавность, эта его мертвецкая бледность, содранные колени и резкие черты лица, каждый шрам на груди, блики холодного света — всё это заводило до дрожи. Евронимусу — хватило. Пелле так и остался лежать, не шевелясь, — ничего не требуя и не прикасаясь к себе. И всё ещё — ни единого стона. Он даже не сдерживался, просто — молчал, прикрыв глаза. Снова эта его молчаливая просьба без просьб… Смотреть на это было больно. О том, что было после, швед не просил. Не просил вслух, но — точно этого хотел. Когда Евронимус обнял его со спины, прижав к груди и мягко положив руку на пах, он не возразил. Не отпихнул. Не сбросил его ладонь. Только сухо спросил: «Зачем?». Голос у него был каким-то беззвучным. «Чтобы стало легче». Евронимус шептал одними губами, скользя ими по позвонкам, и рукой поглаживая плоть — всё быстрее. Другую руку он опустил на чужое лицо, с силой зажал рот, зубами впился в плечо. И ещё раз, и ещё. Быстрее, быстрее, злее. И укусы — почти до крови. Он чувствовал, как Пелле весь напрягся, откинул голову назад и забился в его руках, словно в агонии. Он то поддавался движениям, то пытался вырваться, то снова сдавался и замирал, вцепившись Евронимусу в запястья. Пелле не просил остановиться, только кусал пальцы до синяков, пытаясь сдержать хрип, и всё отворачивался, когда Евронимус пытался коснуться губами его лица. «Вот сейчас… стоп… замри… не надо мне больше…» Он кончил с сиплым всхлипом. Болезненно изогнулся, сжимая чужую ладонь в своих, замер — и откинулся Евронимусу на грудь, тяжело дыша. На лбу блестела испарина. Взгляд был стеклянным. «Я этого не хотел. После такого — всегда пусто. Словно внутри тебя что-то… в бездне сгинуло». После этого Пелле снова замолчал. На съёмке он был таким же притихшим — говорил негромко, почти ни с кем не общался и не отвечал на вопросы, смотрел в пол или вовсе отворачивался. Всё как всегда? Вроде бы да. И в то же время — нет. Евронимус ясно чувствовал: он слажал. Испоганил свою же помощь, свой шанс покончить с этой дерьмовой игрой в молчанку. Больше шансов у него не осталось: дел в Бергене, в Швеции и даже в Финляндии не придумалось. Пора было возвращаться домой. Разве что — с остановкой на кладбище.

***

Теперь он были здесь. Посреди ночи, в церкви. Пелле сидел на скамье, почти не дыша, глядя на Евронимуса сверху вниз — совсем безучастно. Тот устроился на полу, между его колен, и теперь вглядывался во мрак, пытаясь прочитать по покрытому гримом лицу хоть что-то. Спросить? Тогда вся игра рухнет к чертям. Не спрашивать? Просто продолжать, несмотря ни на что? Он мог бы прямо сейчас опустить голову шведу на колени, потереться лицом о пах, расстегнуть молнию и, не задавая вопросов, заставить трахнуть себя в глотку — как раньше. Именно заставить. Потому чёртов швед, ушедший в себя, явно ничего не хотел. Сорвал он голос или нет? Хер знает. Да только всё это — бессмысленно и тяжко, и лишь вернет их в тот ад, из которого они едва выбрались. Из которого Евронимус еле вытянул их обоих. Практически в одиночку. Чёрт. Да пошло оно всё. К дьяволу… Он зажмурился, тяжело вздохнул. Старое дерево, свечи, гарь, холод, — всё же, здесь было холодно, — и никаких сладких духов. Выветрились, примерещились. Теперь ничто не мешало игре, — кроме Пелле. Этой его вечной мертвецкой закрытости, упёртого нежелания говорить словами через рот, внятно отвечать на вопросы, и… Нет. Стоп. Как швед вообще мог ответить на долбанный вопрос, если Евронимус его даже не задал? Он открыл глаза, поднял голову. Снова посмотрел на Пелле. Тот сидел, как и прежде, пялясь в никуда стеклянными глазами. Даже не моргал. — Эй, — он тронул шведа за колено. — Взгляни на меня. Ну… стоп, что ли? Я уже серьёзно. Тот медленно опустил голову, сонно моргнул. — М? — Ты сейчас правда не в курсе, чего хочешь, и хочешь ли вообще, или это просто… — Евронимус неопределенно качнул головой. — Типа игра? — А что? — Пелле склонил голову набок. — Ты реально на труп похож… и чёрт, не надейся, что я тебе комплименты делаю. Ты странный, Пер. И я не знаю, что происходит в твоей странной шведской черепушке, — он нервно усмехнулся и постучал костяшками по скамье. Вышло чересчур звонко. Пелле поморщился. — Не надо, не порть момент… — Не до момента сейчас. Я просто пытаюсь разобраться, что происходит. Я вчера сделал какую-то хрень, но… это вообще что было? Сидеть на полу было холодно. Евронимус быстро поднялся и сел обратно на скамью, поближе к шведу. Накинул полу плаща ему на плечо — для тепла. — Когда я попросил тебя остановиться? — Тот пожал плечами и вытянул ноги, закидывая их на спинку соседней скамьи. Длинные, зараза… — Да. — Просто… Ойстейн. Ты не видишь это, как я. Тебе важно, чтобы было хорошо в конце. Как на кассетах для взрослых. — Так мы же взрослые, — Евронимус усмехнулся. — Даже можем в церкви порнуху обсуждать, и нас с тобой некому за это отругать. — Ошет, — Пелле нахмурился. — Ладно-ладно, всё. Так что там? — То, что оно тебе нужно… просто как факт. А мне не нужно. Совсем. Я уже говорил, — Он развёл руками. — И дело не в том, что я чувствую себя мёртвым, как сейчас, или что-то такое. Это охрененно — чувствовать себя мёртвым, и мы ещё сыграем с тобой в смерть, когда время придет. Просто мне не нужен… оргазм. Мне нужно всё остальное. Иногда мне на него пофигу. А иногда — я это ненавижу, эту едкую пустоту внутри. Она, знаешь, часто приходит после. Иногда. Вот вчера я её ненавидел… — То есть… это типа как вытащить кассету до титров, потому что титры тебе нахер не сдались, а фильм ты и так посмотрел? — Ну… вроде того. — И чего ты хочешь сейчас? — Евронимус положил голову ему на плечо, снова скользнул губами по ключице, выдохнул в шею. — А то у нас с тобой завалялась одна кассета… — Смотреть. Но только без звука. Здесь должно быть тихо, — Пелле нахмурился. — Всё-таки сорвал голос? Просто я думал, ты опять ушёл в себя, и… — Нет. Просто голос. Это больно, — тот лишь коротко кивнул и отвернулся, уставившись в пол. — Идиот… придумаем с этим что-нибудь… все вы, шведы, идиоты. Евронимус всё говорил, и голос его с каждым словом становился тише, терял человеческое звучание. Всё ниже, всё беззвучнее — пока он сам снова сползал на пол между чужих ног. Замер. Ладони положил на колени. И с силой развёл в стороны, снова усмехнувшись. Улыбка у него — демонический оскал. Теперь он снова сидел на холодных досках, смотрел на Пелле — снизу вверх, и медленно облизывал пересохшие губы, пока руки скользили по бёдрам всё выше, прямо к молнии. — Скажи мне, Мертвец, чего ты хочешь? Какую дорогу ты выбираешь? Жизнь или смерть? Молния вжикнула под пальцами, и он придвинулся ближе, прижался щекой к расстёгнутой ширинке. На чёрных джинсах точно останутся белые следы… — Это живым нужен выбор. Их подобным и искушай, демон. А я мертвец. Я выбираю всё и сразу, и ты не можешь мне отказать… Евронимус почувствовал, как длинные пальцы вплелись ему в волосы, сжали и потянули, наматывая на кулак. Пелле вдавил его лицом в пах. — …Потому что только живые покупают выбор за душу. А у меня души нет, нечего тебе с меня взять. А вот мне с тебя — есть что. Он не видел, но знал — швед сейчас хищно скалился, и в глазах его плясал тёмный огонь. — Давай, демон. Покажи мне жизнь. И покажи мне смерть. Евронимус коснулся губами белья. Жарко и влажно. Выдохнул — и щёлкнул ремнём, не глядя. — Ну как пожелаешь, Мертвец… всё равно нас обоих ждет Ад. Сколько раз он это делал, и никогда — вот так. Когда-то, — чёрт, как же давно, — он делал это из страха. Лучше самому опуститься на колени, самому подставить глотку и взять в рот, чем ждать, пока этот шведский псих просто поимеет его. Лучше было самому поддаться, пока оставались силы держаться — не сломаться и не сойти с ума. Потом это была вина. Ну да. Евронимус сам был виноват в том, что у них получилось, от начала и до конца. Это он лез первым, он вынуждал подчиниться. Он наливал алкоголь и застёгивал наручники. Он заставлял страдать — чтобы это страдание кипело в музыке, и музыка кипела в крови у толпы. И — у них обоих. Как искупить такую вину, он не знал. Унижение казалось индульгенцией. Поэтому — он раз за разом становился на колени, раз за разом терпел — до боли, раз за разом глотал сквозь тошноту и муть перед глазами. И в этом была его власть. Этим он загнал их обоих в проклятый круг, из которого не было выхода. Искупление, месть, снова искупление, и снова месть. Жажда, извращенное удовольствие — в насилии. Пелле был прав. Смысл — не в том, чтобы кончить, нет. Смысл — в процессе, во вкусе жестокости и власти. А Евронимус чувствовал свою власть всегда — даже когда поддавался, когда смотрел снизу вверх. Когда не видел ничего, кроме расстёгнутой ширинки у самого лица… Теперь было иначе. Сейчас, стоя здесь, на церковном полу, ему не хотелось ни боли, ни власти, ни искупления. Какое, нахер, искупление, если можно просто… поговорить, что ли? Зачем сложно, если можно просто? Зачем становиться на колени ради чего-то, если можно — просто так, потому что захотелось? О, да. Теперь он делал это просто так. Когда он делал это раньше, в голове было слишком много мыслей. Вихрь какого-то бреда, отвлекавший от мерзкой реальности. А сейчас не осталось ничего. Вдохи — глубокие, размеренные. Выдохи — на плоть. Жар под губами. Шуршание кожи о кожу. Губы сухие, искусанные, а кожа там — странно-гладкая. И запах — привычный, но тоже странный, если подумать. Приятный. Раньше он об этом не думал. Теперь — думал, медленно скользя губами всё выше, даже не касаясь языком. Языком — рано. Можно будет, но только когда… Мертвец был слишком нетерпелив. Дёрнул за волосы, заставляя задрать голову, взглянул прямо в глаза и чуть оскалился. — Не играй со мной в искушение, демон. Он насадил на себя резко и грубо, так, что зубы царапнули кожу. Евронимус бы зашипел, разозлился, но Пелле лишь довольно выдохнул и тут же ослабил хватку, позволяя тому двигаться самому, — как захочется. Игру вёл Евронимус, и его правилам оставалось только подчиняться. А он был по-демонически жесток. Качал головой то размашисто и быстро, забирая так глубоко, как только мог, то надолго замирал, обводя языком, то совсем отстранялся и смотрел — снизу вверх, широко распахнув глаза. Слюна, смазка и кровь блестели на разбитых губах. Чувствуя, что его мертвец смотрел на него, — он улыбался, и снова наклонялся, касался одними губами, и снова вбирал в себя. Дразнил. Так, чтобы заставить просить. Умолять. Но Пелле всё не просил. Сидел тихо, молча, не шевелясь, уронив голову на грудь, словно действительно умер. Даже руки убрал, положил ладонями вверх и застыл, глядя в никуда. Снова играл в смерть — сам с собой… Евронимус коснулся его в последний раз и отстранился. Ни дрожи, ни стона, ни единого знака того, что ему было хорошо. Идеальный контроль, неподвластный живому… От одной этой мысли возбуждение прошибало насквозь. Его мертвец. — Жизнь тебе не по нраву… — Он снова поднялся. Колени подкашивались, но Евронимус остался стоять. Упасть он не мог. Это разрушит образ, разрушит игру, а прекращать играть было нельзя: они ещё не закончили. Иначе и не стоило приходить в чёртову церковь… Он протянул Пелле руку. — Идём со мной. Я покажу тебе смерть. — А ты можешь? — Тот безразлично повернул голову и медленно моргнул. На губах у него мелькнула надменная усмешка. — Я могу всё. О, Дьявол. Евронимус, повелитель смерти, действительно мог всё, абсолютно всё. И только мертвец был ему под стать. Сейчас, уводя того за собой к алтарю, он в этом не сомневался.

***

Всё это казалось слишком красивым, слишком дурацким и слишком абсурдным. То, как он усаживал Пелле на этот алтарь, подхватив под колени, и как тот вздохнул, когда драные брюки окончательно сползли на пол. Чёрные лохмотья всё ещё были на нём, и он кутался в них, словно от холода. Словно от холода, а не от возбуждения его била дрожь. — Ты и правда не боишься ни святых, ни бога… Когда ладонь Евронимуса легла ему на грудь, он покорно откинулся назад. Голова безвольно свесилась вниз. — Я не боюсь даже смерти. Что мне бояться света, когда тьма хранит меня? — Евронимус усмехнулся, оскалился и наклонился, целуя горло. Ключицы. Изрезанную грудь. Рёбра. Впалый живот. Он скользил всё ниже, касаясь губами каждого шрама и каждой кости. Не кусал, лишь царапал зубами, напоминая — у демонов бывают клыки. — У тьмы твои глаза, Мертвец. Евронимус резко выпрямился, и тут же снова склонился над ним, теперь — у самого лица, дыша с губ на губы. Он стоял, опершись одной рукой об алтарь, а другую прижав к чужой груди, снова — прямо над сердцем. Когда он коснулся губами лба, оставляя чёрные следы на белой краске, Пелле зажмурился. Евронимус прикрыл его глаза ладонью. — Вот так. Почувствуй, как ласкова тьма. Останови своё сердце… Он медленно отстранился, обошёл алтарь по кругу, — так, чтобы снова оказаться между колен. Закинул ноги на плечи. Опять наклонился, — быстро и резко, почти прижимаясь к груди, вынуждая открыться. Теперь можно было жёстко. Вот так. Сейчас. Да. — …Впусти в себя смерть. Тепло окружило его — и Евронимус услышал крик. Не стон, не всхлип. Крик. Надрывный, хриплый, клокочущий болью и яростью где-то в груди. Полный злобы и такого отчаяния, от которого горела пустота. Он и сам — горел. Ничего не видел, не замечал, не понимал. Перед глазами — лишь искры и тьма, в голове — гул и та самая чёртова пустота, вокруг — холод, и в груди — пламя. Оно лилось по венам, кипело где-то в сердце, и превращалось в пламя чужое. В такой же крик, разрывающий душу. От этого было страшно. Больно. Хорошо. С каждым движением — всё глубже и всё больнее. И надо бы остановиться, не вредить ни себе, ни Пелле, прекратить всё это и свалить поскорее нахрен, но… Нет. Евронимус так не мог. Свалить, остановиться — значит, сдаться свету, доказать свою нормальность и свою ничтожность. А они — не нормальные и не ничтожные. Они — даже не смертные. И пусть тьма и хаос служат им. Его мертвец бился под ним, хватал за руки и до заноз царапал алтарь. Кричал до слез. И он сам — тоже кричал. Не потому, что было хорошо. Не потому, что было больно. А потому, что рука в руке, и пустота, и тьма — наконец-то одни на двоих. Потому что они больше не бродят по отдельности, потерявшись, каждый — в своей голове. Они в этом горячечном бреду потерялись вместе, а значит, выбраться будет проще… Хотя, зачем выбираться? Он, Евронимус, и так свободен. И Пелле тоже. Оба они свободны, и ни свет, ни смерть им не указ, и только тьма — их покровитель. И больше — никакого проклятого круга. Только свобода. — Впусти… и смерть… никогда не заберёт нас. Больно. Глубоко. Влажно и давяще. Евронимус чувствовал, как закатились его собственные глаза, как всё вокруг совсем померкло, и как чужое тело сжалось вокруг него. Он замер. И соскользнул на пол, изо всех сил вцепившись Пелле в руку. Тот лежал, не шевелясь и не дыша. По бедру вязко текла белая струйка. — Чтоб тебя… ты меня убил… нахер. Евронимус облокотился об алтарь и тяжело выдохнул. Встать обратно не получалось. — А я думал, это ты меня убил. Ты же пообещал, — голос у Пелле был по-прежнему тихим и спокойным, даже дыхание не сбилось. Или так только казалось? Кровь стучала в висках. Голова раскалывалась. Шевелиться просто не было сил, отвечать на подколы — тоже. Евронимус закрыл глаза.

***

После всё было словно в тумане. Ну как — в тумане. Как Пелле оделся, он просто не видел. Как тот не вывел, а выволок его наружу, — просто не помнил. Голова болела и слишком хотелось спать. Наверное, он так и уснул. Когда очнулся, вокруг действительно был сплошной туман. Машина ровно неслась по шоссе, в динамиках гремел какой-то трэш, а Пелле хмуро смотрел на дорогу. Вести ему явно было тяжело. Евронимус заёрзал, пытаясь проснуться и сесть поудобнее. Потёр виски — голова всё ещё болела. — Блин, Пер. Тормози. Давай я поведу, — он вздохнул. — А зачем? Четверть часа осталась или типа того… или ты думаешь, что я еле еду, потому что только мопед по стокгольмским дорогам водил? А вот зря, — тот даже не повернулся. — Лучше от дороги не отвлекай, я — не ты, Ошет. — Тогда один вопрос, — Евронимус выключил радио и развернулся к шведу. — Два вопроса. Пелле быстро кивнул. — Три вопроса, четыре вопроса, я понял… давай. — Там осталось что-то? В церкви? — Не-а. Я посмотрел. Да и оставаться нечему, — он пожал плечами. — Не нужны мы никому. Не сожгли же… — А ты бы хотел? — Евронимус усмехнулся, и Пелле лишь усмехнулся в ответ. — Тогда… что с голосом? И как тебе был весь этот бред? — Сорвал, — он снова пожал плечами. — Пара дней - и всё будет в норме. А это… мне было спокойно, знаешь? Потому что это было то, чего я хотел. И ты — тоже. Он не спрашивал — утверждал за обоих, но — возражать как-то не хотелось. Зачем, если тот в самом деле был прав?.. Затикал поворотник, и Пелле резко вывернул руль, сворачивая с дороги. — Считай, приехали. Мог бы задать свои вопросы сейчас. — А у меня больше нет вопросов. Меня просто заводит твой голос. Особенно когда ты отвечаешь на вопросы… Теперь я это знаю наверняка. Евронимус отвернулся к окну и снова закрыл глаза. Машина мерно закачалась на колее.