Pain Eternal

— Ты из всего пытаешься сделать шоу, Ошет… — Дэд говорил негромко, но Ойстейн слышал его, несмотря на концертный грохот и вопли: тот шептал прямо в ухо. Так, как это обычно делал сам Ойстейн. От такого голоса, плавного и чуть певучего, холод пробегал по затылку и что-то тяжело тлело в груди. Это заводило. Вышибало из тела нахер. Чёрт… Ойстейн чуть подался назад, прижимаясь спиной к груди Дэда, позволяя жёстко обнять себя за талию длинными костлявыми руками. Сейчас, в жарком и душном клубе, его пальцы оставались совсем ледяными, жгли холодом даже сквозь футболку. Жгли до дрожи. Свет на сцене мигал, — тревожно и нервно, — пока танцпол тонул во тьме и хаосе. Группа играла из рук вон дерьмово, но пьяной в стельку толпе было всё равно: кто-то подпевал, кто-то пытался орать, кто-то дрался, а кто-то просто шатался из стороны в сторону, закинувшись дешёвым алкоголем, табаком — или чем потяжелее. Гитарист лажал нещадно, барабанщик сбивался трижды за трек, вокалист не гроулил, а жалко хрипел в микрофон, но… Какая, к чертям, разница? Хорошо сыграть они могли и сами. А это всё… Не похрен ли, как там надрывались какие-то бездарные ублюдки, когда Дэд просто стоял сзади, с этими его странными объятиями, лез под футболку, и, отодвинув волосы, так заметно скользил губами по шее, доводил до стона, — несмотря на беснующуюся толпу вокруг. В любую минуту, любую секунду каждый из них мог обернуться и увидеть это — высокого блондинистого шведа и его, Ойстейна, у того в руках, запрокинувшего голову, подставляющего шею под укус. Стонущего во влажный, смазанный поцелуй… — Это я пытаюсь сделать шоу? За театральность у нас отвечаешь ты, — Ойстейн улыбнулся и прикрыл глаза, чувствуя, как губы медленно заскользили по горлу. — Нет, милый Пелле. Это ты меня лапаешь в толпе, где нас знают примерно все… и где нам хочет набить морды примерно половина… — Я не милый, я зло… А они бы многое дали за то, чтобы посмотреть, как я ставлю тебя на место и как ты кричишь, когда я делаю это. А ты хорошо кричишь. И стонешь — хорошо, когда рот занят… — Тон у Дэда был холодным, безучастным, и оттого казался ещё злее, чем обычно. Он то говорил в ухо, скользя по нему губами, то прикусывал — резко и больно, так, что всё тело прошибало судорогой. А сам он плавно раскачивался и медленно отходил всё дальше — к стене, утягивая Ойстейна за собой. В тень. Шаг, ещё шаг, поворот — и тот оказался вжатым в угол, придавленным к стене за плечи, с чужим коленом между его собственных — и надменно-сощуренными глазами напротив. Дэд наклонился к самому его лицу, медленно выдохнул — с губ на губы, и коснулся их языком, слизывая кровь от укуса. — Это тебе хочется, чтобы они смотрели. Я знаю, — Ойстейн оскалился в поцелуй. — Да неужели? Это ты рассказывал мне, как хочешь, чтобы я поимел тебя у кого-то на глазах. Любишь показывать, как хорошо подчиняешься… Дэд с силой сдавил его подбородок, царапая кожу, и снова прижался губами к губам. Теперь он целовал глубоко и долго, заставляя запрокинуть голову и не давая отстраниться. Было влажно и удушливо. Хорошо. — Нравится играть в шлюху, Ойстейн? — А мне кажется, это ты шептал мне по ночам, как хорош был бы я под твоими дружками из Швеции… Нравится играть во власть, которой у тебя нет? — Тот мягко обнял острое лицо, потянул на себя — жёстко и настойчиво, показывая, кто здесь хозяин. — Так докажи, у кого она есть. Расскажи мне кое-что… — Дэд снова коснулся губами губ и отстранился. — Что бы ты сделал со мной, если бы всё ещё меня ненавидел, если бы решил убить? А потом — я расскажу. И посмотрим, кто из нас… достоин. Пальцы шведа сомкнулись у Ойстейна на горле, и тот мгновенно ответил тем же, снова притянул к себе, другой рукой наматывая волосы на кулак. Визг гитары заглушил стон. — Ну давай, милый Пелле… Что бы ты сделал, если бы хотел убить меня?.. Чёрт! Ойстейн внезапно дёрнулся, вжимаясь в угол ещё сильнее, и притягивая Дэда к себе за футболку: пролетевший мимо пьяный трэшер чуть не сбил их обоих с ног. Дэд только усмехнулся: теперь они стояли совсем вплотную. Он закрывал Ойстейна собой от толпы: руки по обе стороны головы, колено уперлось в пах — слишком высоко, неудобно и больно… Тот поднял глаза на шведа и сощурился, пытаясь разглядеть выражение его лица. Швед странно улыбался. — Если я подниму колено ещё выше, тебе с твоим ростом придется встать на цыпочки, и никакие каблуки не помогут, — Дэд качнул головой, завешиваясь волосами, и немного отстранился. — А если я уберу его, ты совсем не сможешь держаться и упадешь на колени… хочешь так? Ты же это любишь. — Прямо здесь? — Ойстейн склонил голову набок. — А тебе не терпится получить кулаком в зубы за извращенство? Или ты хочешь, чтобы кулаком в зубы получил я? Соскучился по моему разбитому лицу? — Он медленно облизнул пересохшие губы, сползая по стене чуть ниже, слишком явно потираясь о его ногу. — Вот какой смерти ты для меня хочешь. Не просто смерти — унижения. Представляешь, как кто угодно из них, — он кивнул в сторону танцпола, — избивает меня до потери сознания, пока от губ не останется кровавое месиво, а потом… — А потом ты мой, Евронимус, — Дэд плавно качнулся назад и отошёл на полшага, давая Ойстейну свободу. — Живого тебя я мог бы с кем-то разделить. Даже посмотреть, как тебя лапают, заставляют открыться и трахают на моих глазах. Я тебе уже говорил. Ты это заслужил, — он безразлично сложил руки на груди. — Но вот мёртвого тебя я не отдал бы никому. Я бы сам закрыл твои глаза, запечатал, — и это было бы твоим последним чувством: мои губы у тебя на веках — и мой нож между ребер. Ты сам говорил, как сильно этого хотел — такой смерти. А ещё… Дэд запнулся, будто забыл подходящее словно, и странно качнулся из стороны в сторону. — А ещё я хочу тебя… к кресту приколотить… и… — он не договорил, снова запнулся и прикрыл глаза. Странно выглядел швед, очень странно. Словно был сильно пьян или собирался рухнуть в обморок от потери крови… Вот ведь зараза! — Пер? — Ойстейн отклеился от стены и потянулся к нему, схватил за рукав, но — тут же неловко выпустил. Дэд снова качнулся, закатил глаза и поломано свалился на пол, прямо Ойстейну в ноги. Тот только тяжело вздохнул: теперь, в сполохах больного света, он видел влажные пятна у шведа на рукавах. Чуть темнее, чем сама ткань. Запёкшаяся кровь. — Твою ж мать… Выволакивать его из клуба Ойстейн должен был один.

***

В машине тоже было жарко, душно и темно. Надо бы тронуться с места и открыть окно, чтобы нормальный воздух хоть как-то привёл Дэда в чувство, но чёрт. Сил куда-то ехать просто не было. Их вообще больше не было. Ойстейн сидел, уставившись на кнопки радиоприёмника и уронив голову на грудь. Молча ждал. Когда на заднем сиденье заворочались, он сам так и не обернулся, только — выключил вяло бубнившее радио. Снова вздохнул. — Ну и зачем? Просто нахера так сильно, Пер? Концерты — ладно, но здесь-то что? Это же не наш, сука, концерт, — Ойстейн с силой ударил по рулю. Он видел, как Дэд нервно вздрогнул и тут же безразлично уставился в окно. — Мне в таких местах неспокойно. — Ты, блин, на сцене стоять не боишься, а в зале тебе неспокойно? Сколько раз мы на гигах были, и ты отжигал, как чёрт. Почему теперь? — Ойстейн чувствовал, что вот-вот слетит с катушек. — Не знаю, — Дэд опустил глаза. — Просто это… другое. Там ты. Весь вот такой. Ты пьёшь их взгляды, как вампир. Реально ловишь кайф с того, что кто-то может заметить, как я тебя лапаю. А я так не могу. Я должен был как-то о них не думать. А другого способа я не знаю. И… Только сейчас, в тишине, Ойстейн понял, как сильно заплетался у шведа голос. О, дьявол… — Ты ведь пьян, да? — Просто пиво. — Для того, кто так не любит пить, — не просто. Мать твою, вот нахера? Просто нахера? Ты не понимаешь, что толку от этого — ровно ноль? — Голос у Ойстейна едва заметно дрожал, ещё немного — и он сорвётся на крик. — Не понимаешь, что я всё это не вывожу ничерта? А… Хрен с тобой, — он раздражённо умолк. Бесполезно было всё это говорить, совсем бесполезно. Лучше — просто уехать куда подальше. Домой, например. А если в тачке были бинты, то можно было бы и не домой. Лишь бы подальше. — Ладно. Двигаем. Дэд молча кивнул. Ойстейн завёл машину.

***

Дорога в Крокстад была странной. Обычно они добирались быстро — ну как быстро, часа за полтора, с музыкой, внезапными разговорами и странными шутками, половину из которых Ойстейн не понимал. Если в руки попадали новые демки, они слушали их — молча, внимательно, подмечая каждую деталь, и подолгу обсуждали уже дома, переслушивая всё по новой. Иногда доходило до того, что они спорили часами, пока на помощь не приходил Йорн, и чёрт… лучше бы сейчас они спорили из-за очередной кассеты. Лучше было препираться до хрипа, чем сидеть вот так, молча пялясь в окна и делая вид, что у них всё в порядке. Нихера оно не в порядке. Нихера. Иначе бы они не ехали так долго. Иначе бы Дэд не просил тормозить то тут, то там, чтобы выйти, поторчать, мрачно пялясь в небо, и сорвать каких-то странных цветов. «Зачем они тебе?» «Неважно». Приходилось затыкаться, снова жать на газ и ехать дальше, опять — в идиотской тишине. А чёртово небо, на которое каждый раз пялился этот поехавший швед, собирая свои дохлые цветы, даже не думало светлеть. Уже должен был начаться рассвет, но темнота никуда не девалась — только что-то алое плескалось между туч, у самого горизонта. Казалось, что они тащились прямиком в Мордор. Алый свет был зловещим и неприятно-тревожным, а из открытого окна уже тянуло грозовой духотой. Успеть бы добраться: ехать в темноте по скользкой дороге совсем не хотелось, тем более — с этим ненормальным. В таком состоянии Дэд мог запросто открыть дверь прямо на ходу и угробить их обоих. Умирать прямо сейчас отчего-то не хотелось. Ойстейну вообще не хотелось умирать. Когда они затормозили в последний раз, минутах в двадцати от дома, среди туч сверкнуло. Послышался гром. Дэд только вяло покосился на небо, кивнул каким-то своим мыслям и всё равно вышел из машины. Полез за обочину, в высокую траву. Ойстейн следом за ним не пошёл. Встал, облокотившись о дверь, и щёлкнул зажигалкой, которую вечно таскал с собой для кого-то другого. Огонек сбивал ветер. Он усиливался, трепал волосы, бил по куртке, а Дэд всё стоял посреди поля, не шевелясь, с охапкой цветов в руках, и смотрел в небо, как лунатик. Когда снова сверкнуло, он закрыл глаза. С раскатом грома — упал на колени. Когда пошёл дождь, он не двинулся с места. Ойстейн — тоже не двинулся. Это был долбанный ливень, — такой, что одежда за минуты промокла насквозь, а дорога просто исчезла за белой завесой. Дэда тоже почти не было видно, из травы торчала только потемневшая от воды макушка и вытянутые над головой руки, тощие, как у скелета. Он молча протягивал дождю свой букет. Странный, пристукнутый на голову швед. Хотелось схватить его самого в охапку, затолкать в машину, выкинув чёртовы цветы, и без разговоров гнать домой, но чтоб его. Это было слишком… по-идиотски красиво. Глупо и нелепо, но красиво, да. Настолько, что оборвать этот момент красоты Ойстейн просто не мог. Не мог даже сесть в машину, чтобы убраться с дождя. Дождь, неадекватность и красоту хотелось пить — как тогда, в клубе, только наоборот. «Так вот оно. То, чего тебе хочется». Ойстейн решился, подошёл ближе, встал совсем рядом — по пояс в траве. Он знал, что за шумом дождя Дэд вообще не мог расслышать его шагов или заметить шуршания этой травы. Знал, что отвечать тот бы в любом случае не стал, даже кивать. Он только моргнул — то ли соглашаясь, то ли позволяя Ойстейну остаться. И тот остался — поглядеть, как за ливнем всё ярче и ярче разгоралось странное кровавое небо. В лучших традициях профессора Толкина, о да.

***

Домой они добрались ещё до того, как закончился дождь. Молча выгрузились из машины, молча разобрались с бинтами, молча устроились клевать носом над чашками кофе. Было сыро и тихо, только вода с волос звонко капала на кафель. Дэд со своим полуразмытым корпспейнтом выглядел совсем убитым. Ойстейн понимал: он сам нихера не лучше. Надо было просто прекратить пялиться в стену, допить уже чёртов кофе, привести замученного шведа и себя хоть в какое-то подобие порядка и сделать всё, чтобы воскреснуть к вечерней репетиции. О, дьявол, какое счастье, что хоть время у них было — в таком состоянии всё это «воскрешение» растянется надолго. И говорить со шведом — тоже долго, долго и тяжело. Но — надо. Он обещал — разговаривать, а не играть в угадайку, пытаясь понять, что у Дэда на уме… Надо. Ойстейн тихо вздохнул и поднял глаза. — Я должен был тебя спросить, прежде чем туда тащить. Ну… типа. Да. Прости, — он тихо отставил чашку. — Я думал, тебе зайдёт. Раз уж ты об этом говорил. Тебе зайдёт, а я выдержу. Но что-то не повезло, — Дэд зябко передёрнул плечами. — Не худшая херь из всего, что ты творил, или я… Ошет, слушай. Забей. — Не забью, — тот настойчиво наклонился вперед. — Я хочу понять, почему вышла херь. Почему ты вообще решил это сделать? Что ты там искал, если настолько не хотел иметь со всем этим дела? — Тон у Ойстейна был жёстким и строгим. — Хотел… — Дэд задумался. — Хотел сделать это для тебя. Я как-то говорил о таком, пока трогал тебя. И ты завёлся. Я подумал — ты хочешь. И то, каким ты был там, на гиге… таким я тебя и представлял. Тебе зашло это до чёртиков. Не открещивайся, — он отвернулся. — Я и не собираюсь, просто… ну. Смотри, — Ойстейн осторожно сделал ещё глоток. — Если это заводит на словах — не факт, что мне это на самом деле нужно. Вот что тебя заводит? Ведь есть то, что ты не станешь делать, но думаешь об этом? — Да, — тот сложил руки на груди. — Представлять, что я тебя затрахал до смерти. Эти мысли мне подарил ты. Теперь оно одно на двоих. То, как ты умираешь от моего ножа в сердце, и как ты умираешь в моих руках. И подо мной… — Дэд прикрыл глаза. — Возможно… так всё когда-нибудь и закончится. Когда мы исчерпаем своё. Злую жизнь и злую музыку. Иссушим друг друга дотла. Но не сейчас. — Оптимистично, — Ойстейн коротко улыбнулся, опуская голову на стол. Усталость брала своё, глаза нещадно слипались. — Но знаешь… раз у нас это одно на двоих, давай… короче. — Он снова встрепенулся, почувствовав заинтересованный взгляд. — Сделай это так, как хочешь ты. И говори со мной о том, о чём хочешь ты. Раз наоборот у нас нихера не вышло. Ну? Дэд задумчиво убрал волосы с лица, вяло моргнул. — Согласен. Но… готовиться долго. И пока я буду это делать, ты будешь говорить — о том, чего хотел там, на концерте. Даже если бы ты не осмелился, — говори. Но, — он сбился, пытаясь встать со стула. Его шатало. — Как только я закончу, ты замолчишь. И говорить буду я — до конца. И что бы ни случилось, ты… не вмешиваешься. Даже если я упаду или просто отключусь. Если мы играем в желания, это — моё. Ойстейн хотел было возразить, но не стал. Взгляд у Дэда был слишком холодным и слишком серьёзным. Напряжённым, усталым и злым. Им обоим слишком нужна была разрядка — и плевать, насколько их измотают такие методы. Если что, Ойстейн сможет взять в руки и себя, и шведа. Лидер он или кто, чёрт дери? В конце концов, это он должен за всех отвечать — один. Он потёр переносицу. Вздохнул. Снова поднял взгляд на Дэда. — Давай, начинай свой ритуал. Ойстейн залпом допил остывший кофе.

***

— Я хотел, чтобы ты был жестоким, — Ойстейн старался говорить спокойно, но чувствовал, как голос дрожал, и как что-то внутри тоже дрожало, — возбуждением и тревогой. Он лежал в подвале, прямо на полу, отвернувшись к стене. Пахло пылью и холодом, и шаги Дэда звонко отдавались где-то позади, вместе со стуком мела: тот что-то чертил на кафеле. — Продолжай. Я не просил тебя останавливаться. Ойстейн тихо усмехнулся и лёг поудобнее, раскинув руки в стороны. Голову к шведу он так и не повернул — нельзя. Пока — рано. — Тогда, в клубе, я хотел, чтобы всё просто шло своим ходом. Но я знал, к чему это приведёт… — он положил ладонь под голову. На полу было слишком жёстко. — Рано или поздно я бы тебя довёл. Я вёл себя вызывающе, вынуждал тебя трогать меня, вынуждал других смотреть. На нас обоих смотреть. И на меня смотреть, словно им можно. А им нельзя, — Ойстейн прикрыл глаза другой рукой. Где-то позади треснул мелок. Дэд тихо выругался. — И на что ты рассчитывал, Евронимус? — На твою злость. Настоящую ярость живого мертвеца. На желание обладать. Я же помню, каким ты был раньше. Как ты мстил мне за такие выходки, особенно — за унижение твоего хрупкого эго, — Ойстейн усмехнулся. — А то, что я делал на гиге… ты словно и не заметил, насколько это унизительно для тебя и как они на тебя смотрели. Из-за меня… — он сбился. В груди снова давило и жгло. Мучительно. — Я бы довёл тебя. До того, что ты бы наплевал на них всех. Приложил бы меня об стену, — как тогда, очень давно. За волосы. Так, чтобы я только вскрикнул. А никто бы и не услышал… — Ойстейн медленно вплёл пальцы в свои же волосы и чуть запрокинул голову, открывая горло. — Знаю же, что ты смотришь. И знаю, что ты это всё представляешь. Как швыряешь меня на стену, как кирпич царапает моё лицо, и как из разбитой губы течёт кровь. Я тебе таким нравлюсь. Садист ты хренов. — Всего лишь твоё отражение. Как ты сам говорил, — Дэд бормотал, не оборачиваясь, сосредоточенно ища что-то в дальнем углу. — Я жесток, потому что ты любишь жестокость. И ты её заслужил. Кару. — Я не боюсь никакой кары. Ни бога, ни Дьявола, ни тебя, Мертвец, — Ойстейн медленно выдохнул. Главное — не трогать себя, даже легко, даже — сквозь одежду. Не прикасаться. Не думать… — Я не боюсь, я этого хочу. И тогда — хотел. Даже не знал, что ты сделаешь: поставишь меня колени и заставишь взять в рот, на глазах у всех… ты же грозился? …или впечатаешь грудью в стену в тёмном углу и будешь втрахивать в неё, пока кто-нибудь из нас не свалится от усталости? Пока я не свалюсь от усталости. Вы, мертвецы, не устаёте. А меня бы ты не отпустил, пока не довёл бы до предела. Или до остановки сердца. Потому что больше всего ты хочешь меня мёртвым… Ойстейн умолк. Слова в голове, воздух в легких, — всё это куда-то исчезло. Темнота и холод давили, и все звуки казались слишком звонкими и слишком странными. Они доносились откуда-то издалека, словно он давно уже лежал в склепе, в каком-то некротическом сне, и теперь туда кто-то зашёл. Петь заклятия. Чертить мелом по полу. Поднять его из мертвых… Когда его плеча коснулись холодные пальцы, он вздрогнул, — совсем как тогда, на гиге. Только тогда всё было игрой, игрой на грани пошлой шутки. Сейчас — по-настоящему. Дэд дёрнул его вверх и подхватил под руки, будто Ойстейн не мог идти сам. Ноги и правда подкашивались. — Не открывай глаза. Я не завяжу их тебе, ведь ты мёртв, а мертвецы слепы. Поэтому — просто не открывай, — голос шведа совсем не напоминал человеческий. — Ложись на пол. Прямо здесь. Ойстейн — подчинился. Позволил опустить себя на колени и лёг, сложив руки на груди: так обычно лежал Дэд, когда засыпал в своём гробу. Хотя, всё это не было похоже на гроб, скорее — на погребальную ладью без ладьи. Под спиной — какая-то ткань, прямо на голом полу, вокруг — что-то шуршащее, резко пахнущее сладкой горечью и влагой… Цветы. Те самые. Облитые дождём. Блин. Он не сдержал усмешки. Щеку обожгло болью. — Мертвые не смеются, Евронимус. А ты — мёртв. Тебе положено лежать и молчать. Теперь говорю только я, потому что это я… — Дэд склонился к его груди, прошептал где-то над сердцем. — …Воскрешаю тебя к новой жизни. Ойстейн почувствовал, как тот с силой сжал его запястья, отнял руки от груди и бросил на пол, заставив снова раскинуть их в стороны. — Тебе положено лежать так, словно ты распят. Вниз головой. И слушать, — Дэд говорил всё тише. Теперь он сидел у Ойстейна на бёдрах, совсем невесомо, словно и сам стал каким-то призраком, и его жёсткие ладони упирались в плечи. В одной из них было что-то холодное. Нож. Чёрт. Опять это. Надо бы открыть глаза, выбить у него из руки эту хрень, чтобы Дэд не порезал ни себя, ни его… Дьявол. Как же он устал. Устал настолько, что действительно чувствовал себя мёртвым. Захочет поднять руку — не сможет, и никаких драк из-за ножей. А ещё — было слишком спокойно. Сейчас, лёжа на груде цветов, словно похороненный, он не боялся никаких ножей. И пусть швед делает, что хочет. Ойстейн тихо вдохнул. Дрожь утихла. По венам потекло тепло. А Дэд уже скользил лезвием по коже, от горла к груди. Не резал, не нажимал, лишь гладил, положив нож плашмя. Помнил, о чём Ойстейн когда-то просил?.. Это походило не на ритуал, не на очередную игру, а на какой-то странный, статичный танец. Мертвец раскачивался, едва задевая кожей кожу, и гладил ножом, и шёпот его был похож на очередную жуткую песню — которой Ойстейн никогда не слышал. Когда тот замер, снова опустился ниже и лёг ему на грудь, — прижавшись ухом к сердцу, — слова стали отчётливее. Широкие ладони сжали рёбра, Дэд прижался к нему всем телом и совсем застыл, даже дышать перестал. Умолк. И — заговорил снова, плавно и тихо, так и не отстранившись. — Знаешь, ты снился мне недавно. Это был очень страшный сон. И ты там был — не этот ты, а настоящий ты. Евронимус. Ты был демоном, могущественной, тёмной тварью. А я был мертвецом… — Дэд шептал, касаясь губами выпирающих рёбер. — Я бродил там, без цели. Один, в сизом тумане, среди мёртвых городов. В мире, где умирало солнце. Оно угасало и истекало кровью. И во всём этом был виноват ты. Я должен был тебя убить, — он больно впился зубами в кожу, тихо застонал. — Воткнуть нож прямо сюда, меж рёбер. И по игле — в каждый глаз. Я должен был быстро с тобой закончить, но ты не дался… ты сражался, как и полагалось демону. С горящими глазами. С косой в руке, — он мазнул губами по скуле, поднявшись чуть выше, всё ещё прижимаясь к нему вплотную. Казалось, что он дрожал. — Ты был быстрым, жестоким. Раз за разом убивал меня, и это был экстаз, эйфория — умирать от твоей руки, зная, что ты всё равно погибнешь от моей. Я бы так вечность и танцевал — с тобой и со смертью… А потом ты устал. Выдохся. Ты же живой, пусть и демон. А я мёртвый. И когда ты свалился на каменные плиты, едва дыша, как сейчас, я смог сломать тебя. Подчинить своей воле. Ойстейн слышал, как чужой голос превратился в шипение, как тот приподнялся, прижимая его к полу, — снова упершись ладонью в грудь и сжав горло. В голове зашумело, под веками забегали искры, и он приоткрыл рот, пытаясь вдохнуть. На губах — губы Дэда, измазанные краской. Уже в который раз… Он вдохнул поцелуй. Глубоко, влажно. — …и когда ты был сломлен, я и правда приковал тебя к кресту. Вниз головой, так, как должно было быть со служителем тьмы. Ты был Повешенным, и я был Смертью. Я вонзал тебе под кожу иглы, — всё же, ты оказался слишком сильным, и двух было бы мало. Я понял это слишком поздно. А ты… — Дэд запнулся, скользя губами по векам и целуя в лоб, словно на прощание. — Когда я сделал вот так, ты был уже мёртв. Я упустил тот момент, ради которого так долго подбирался к тебе, охотился за твоей кровью. Я хотел видеть, как ложь жизни погаснет в твоих глазах. Потому что только в смерти — истина… Эй, Ойстейн? Дэд дёрнулся, отпрянул, отнял руку от его горла и теперь смотрел на него сверху вниз — всё ещё холодно, но — почти встревоженно. Тот едва дышал, на лице, на горле, на груди, на рёбрах темнели следы. На горле — ярче всего. Ойстейн заморгал, нехотя открыл глаза. — Ммм? Ты чего? — голос у него был хриплым, сонным, дыхание — тяжёлым. — Думал, я тебя придушил. Насовсем, — швед сполз с его колен и уселся рядом, на круг из цветов. — Я просто забыл, где я. И кто я. И кто ты, — он встряхнул головой, словно отгоняя наваждение. Ойстейн повернулся на бок, взглянул на него и тихо усмехнулся. Швед казался совсем растерянным, закрывая лицо изрезанными руками. Милое зло… В голове всё ещё гудело. Дико хотелось спать. — Я тоже забыл. Ты затянул меня туда, и я был там. Знаешь, что? — Ойстейн лёг обратно, положив голову на цветы. Они кололи щёки и липли к волосам, но — ему было плевать. — Я думал, это всё — только повод. Думал, что вот сейчас ты закончишь, и просто возьмешь меня, но… — Он задумался. — Дело не в этом. Я вдруг это понял. Иногда брать — не надо. Это лишнее. И ты ведь с самого начала этого и хотел — не лапать меня, не играть по моим правилам, а вот это. Просто поделиться своим некротическим кошмаром… Раньше я был бы разочарован. А сейчас даже не чувствую, что ты меня завёл и ничего не дал: ты рассказал сон до конца. А остальное не важно, — он зажмурился, вдыхая странный цветочный запах. — Ага, да… У тебя язык заплетается, — Дэд вяло пожал плечами. Лёг рядом. — Странно, вроде бы я ничего для этого не делал, — Ойстейн усмехнулся и придвинулся ближе. Теперь они снова лежали вплотную, голова к голове, — так, что светлые волосы смешивались с тёмными. Глаза у обоих были закрыты. — Мы закончим этот ритуал, Евронимус. Все наши ритуалы. Всё, что обещал я и обещал ты, — голос у шведа стал совсем тихим. — А ещё ты обещал не резаться от балды, — Ойстейн вздохнул. — Блин, я не могу это так оставить. Да, у тебя был повод. Я это понял. Но решаешь-то всегда ты. И грань проводишь ты. А я тебя, мать твою, просто прошу помнить, где она. Где сон, а где реальность. Где Дэд, а где Пелле. Потому что мне нужны оба. А не твоя случайная смерть по глупости. Нам ещё альбом записывать, если ты вдруг забыл… Понял? Ответа не последовало. Ойстейн приподнялся на локте и чуть отстранился, заглядывая шведу в глаза. Тот спал, положив под голову забинтованную руку. Отключился… Ну, да. Не ему убирать эти чёртовы цветы, не ему тащить их обоих наверх, не ему объяснять Йорну, что они опять не поделили и почему он порезался без нормального — «концертного» — повода… Чтоб его. Ойстейн снова вздохнул, снова потёр переносицу, взглянул на часы, — хоть что-то из одежды на нём осталось, вот ведь везение. До репетиции — часов шесть. До того, как Йорн начнет аккуратно выносить мозги в перерыве — все девять. До комнаты, где можно было поспать нормально, а не по-мертвецки, в импровизированном склепе, — два этажа. — В следующий раз своим ходом потащишься, длинное ты создание. Сам напросился. И на разговор ты тоже напросился. Просто — не сейчас. Потом. Когда с тобой можно будет говорить… — Ойстейн мягко коснулся светлых волос, но — швед так и не проснулся. — Не отвертишься, некромант ты долбанный. Он отвернулся и потянулся к джинсам. Воскрешение шло вполне себе неплохо.