Pain Eternal

— Эй, Пер, ты чего такой притихший? — Евронимус усмехнулся и ткнул его локтем в бок. Тот не ответил, только странно взглянул на него и чуть качнулся, поудобнее перехватывая рюкзак. — Не, я понимаю, что ты у нас всегда такой. Типа, живой мертвец, все дела, но блин. Сегодня ты как-то совсем сник. Пелле чуть замедлил шаг, снова посмотрел на него, — не то сонно, не то задумчиво, — и растерянно пожал плечами. — Не знаю. Евронимус перехватил пакет в другую руку и пошел чуть медленнее. Его отчего-то мучило дежавю. Было жарко, ярко, сухо, и солнце раскалило пыль на дороге. Она висела в застывшем воздухе желтой дымкой, оседала на одежде, в волосах, резала глаза. Как в долбанной пустые, чтоб её. Выгоревшее небо давило, прижимало к земле. Было тяжело. Идти дальше просто не хотелось. Они и не шли, а сонно тащились из ближайшего открытого ларька обратно домой. Футболка промокла насквозь, джинсы тяжело липли к коже, и влажные волосы лезли в глаза. Пелле и вовсе выглядел так, будто его уже хватил солнечный удар, и он вот-вот свалится на дорогу. Может, поэтому он был таким тихим? — Ты там в норме? Земля вызывает, приём, — Евронимус остановился, схватил его за локоть и помахал рукой прямо перед глазами. Тот только устало выдохнул. — В норме. Идём. Взгляд у него был совсем стеклянным. Евронимус снова перехватил пакет и отчего-то зашагал быстрее. Хотя… Причин бежать куда-то у них не было. Разве что — убраться с солнца поскорее. Всё же, не зря этот вампирский швед почти не выходил из дома днём каждое лето. Чёрт! Уж легче было бы, если бы они куда-то опаздывали и можно было бы подбить его бежать наперегонки с криком «кто последний — тот позёр». Но опаздывать было некуда. Репетиция уже прошла, письма с почты были у Пелле в рюкзаке, и дома их не ждало ничего важного, кроме оставленной Йорном кассеты. «Прикольные ребята, саунд ничего». Вроде, так он сказал?.. Йорн вообще много чего сказал. И машину забрал тоже он. И именно из-за него они сейчас тащились по этой треклятой жаре, рискуя свариться заживо. — Господи Сатана, Йорн, ну за что… — Евронимус раздраженно тряхнул головой и сел, где стоял. Прямо на обочину. — Иди сюда, здесь тень. Пелле молча моргнул и безропотно устроился рядом. Обнял руками колени и зажмурился, опустив голову Евронимусу на плечо. — Так ещё жарче, кстати, — его голос казался безжизненным. — Мне похрен, сиди уже. Евронимус тоже прикрыл глаза. Было тихо, — не считая стрекочущих кузнечиков и глухого шума шоссе где-то вдалеке. Чёртова трава кололась даже сквозь штаны. Швед на его плече почти не дышал, сам он — тоже. Казалось, солнце и их легкие выжгло насквозь, а мозг вообще расплавило в желе. — Снимай футболку. И не спорь, — сил объяснять у Евронимуса уже не было. — Зачем? — Пелле не двинулся с места. — На голову тебе повяжем, а то мозги из ушей потекут, как у зомби, — тот усмехнулся. — Нет. — Да, Пер. — Нет. — Чёрт, да почему ты препираешься? — Евронимус бессильно уронил голову на грудь. — Если нам хоть кто-то попадётся по дороге, и если этот кто-то хоть слово скажет о твоих шрамах, я его просто убью, ты понял? Убью. Нахер. Бутылкой в рожу, — он покосился на пакет. Пелле лишь коротко усмехнулся и нахохлился. — Я не боюсь показывать шрамы. Я просто… это другое. Неважно, — он отвернулся. — Что? — Ничего. — Блин, ты… только не это, твою ж мать… — Евронимус закатил глаза. — Я тебя на плече не потащу, если ты отрубишься. Выкладывай. Это Йорн? Тот неуверенно пожал плечами. — Может быть. А что — Йорн? — Это ты мне скажи. — Это ты призывал Сатану по его душу, не я. Ты и рассказывай, — швед упёрся. Ойстейн раздраженно хлопнул его по затылку. — Я тебе все твои вампирские клыки выбью, Пер. Серьезно. Без шуток уже. — Тогда ты тоже без шуток. Выкладывай, Ошет. Пелле чуть отстранился, снова повернулся к нему, и Евронимус заметил, как в глазах у того мелькнул странный огонек. И почувствовал, как тот занёс руку для удара. Он резко дёрнулся в сторону, отшатнулся, перехватил тонкую кисть. — Не успел! Пелле разочарованно вздохнул, выдёргивая руку. — Это нечестно. — Если расскажу — будет честно? — Евронимус коротко улыбнулся и снова придвинулся ближе. — Наверное. Может быть. Допустим. — Тогда — допустим, — он поудобнее вытянул ноги и прикрыл глаза, опустив голову шведу на плечо. — Короче…

***

Если бы не Йорн, ничего этого бы не было. Чёртов Йорн со своим внезапным беспокойством товарища постарше превратил этот день в дурдом. Хотя, нет. В дурдом его начал превращать Ян, когда Пелле, запутавшись в проводах на репетиции, чуть не свалился на барабанную установку. Он тогда хохотал как ненормальный, и взгляд у него был пьяным и уставшим. Дикое, жуткое сочетание. Пытаясь встать, он запутался в проводах ещё раз, и снова свалился на пол, всё-таки задев пару тарелок. Когда они отзвенели, стало слишком тихо, — как в дурацких фильмах, прямо перед началом новой порции несуразного трэша. Пелле поперхнулся смехом. Подмигнул. Евронимус подмигнул в ответ — и ударил по струнам. Как удачно он врубил громкость на полную — так, что никто не заметил… — Твою мать, Ойстейн! — Ян наконец-то зачертыхался. — Я тебя убью. Что за херню вы двое весь день творите? Ещё хоть раз тронете, блин, установку, — и вы в дурдоме закончите, я вам Сатаной клянусь. — Блин… Ошет… у него там это… связи… — Пелле снова расхохотался, даже не пытаясь встать или хотя бы выпутаться из своего кокона. — Ты имеешь ввиду Сатану или дурку? Потому что с Сатаной связи здесь только у меня! — Евронимус ударил по струнам ещё раз. — На бис, мать твою! Его крик, новый взрыв хохота и порция мата потонули в гитарном визге. Йорн только качнул головой, снял бас с плеча и пинком вырубил амплифайер. Звук оборвался. — На сегодня, по ходу, всё? Потому что Ян в бешенстве, а вы двое не в себе. — Вот именно, — Ян поправил повязку и нахмурился. — Со мной тоже бывает, но я хотя бы не ломаю барабаны… — Он звонко сложил палочки. — И вообще. Мне можно, а вам всем — нет. Мои же барабаны. — Я бы понял, будь вы под кайфом, но что-то на вас это не похоже, — Йорн вздохнул. — Ладно, всё, сворачиваемся. Мне всё равно двигать надо… Ойстейн, давай сюда, на пару слов. Тот едва успел выпутаться из гитарного ремня: Йорн уже схватил его за локоть и тащил прочь из студии. — Чёрт, в чем дело-то? — По ту сторону двери Евронимус сразу стал серьёзным. Улыбки — будто не было. Он заметил: взгляд у басиста стал ещё более мрачным, строгим и усталым. — Вот в этом всём дело. Что у вас с Пером опять случилось, а? — Йорн припёр его к стенке. — Я же вижу, что вы оба как пьяные. Он полрепетиции шатался, как зомби, вообще ни на что не реагировал. У него синяк в пол-лица. Ты струну порвал. Струну, Ойстейн. Ты что, первый раз в руки гитару взял? Какого хрена? — Ты меня учить будешь? — Евронимус сложил руки на груди. — И признай, он пел, как никогда в жизни. Это настолько зло, что я поражаюсь, как у нас из углов демоны не полезли. Йорн приподнял бровь. — Я-то признаю, сам слышал. Только ты этого почти никогда не признаешь. И не рвёшь струны, как подросток. И Пер не оживает ни с того, ни с сего. Сейчас опять… — он покосился на дверь студии. — Затих. У вас так бывает только после очередной херни. Уже сколько раз я замечал. Ты творишь дичь, он творит дичь, вы оба ходите с фингалами, он ещё… — Йорн понизил голос. — Как после поножовщины. А ты так извиняешься. И вы ведёте себя, как клоуны, типа, всё в норме… но пойми ты. Я тебя насквозь вижу, как долбанный рентген. И он — мой друг, чтоб тебя. И я не хочу однажды припереться сюда и наткнуться на два трупа, потому что вы друг друга в один прекрасный день пришить решили. Или узнать, что группа развалилась, я тоже не хочу, — он наклонился, мягко положил руку Евронимусу на плечо. И сжал, почти до вскрика. — Прошу ж тебя, сука, как друг. Решайте проблемы по-взрослому. А не на меня быкуйте за то, что я семью завёл и стал занудой. — Слушай, Йорн… Тот только отмахнулся. — Да хрен с тобой. Хоть спорить не полез, уже хорошо… Кстати, я машину заберу на пару дней. Кое-что перевезти надо… Эй, Пелле. Иди сюда, твоя помощь нужна, ты высокий. Йорн вышел, не прощаясь и не дожидаясь шведа: видел, как тот бодро отправился следом. Евронимус так и остался стоять у стены, сжав руки на поясе до белых костяшек. Пусть Йорн и не угадал, пусть он уже давно был не прав, здорово опоздав со своими догадками, но — на душе было как-то… мерзко? О, дьявол. Как же мерзко. Особенно от того, что Йорн, по ходу, никогда не узнает, что всё у них уже почти нормально, и можно ни за кого не париться… Не мог же он сказать, что фингал взялся от удара, о котором Пелле сам просил, задыхаясь под ним, и что все эти взгляды — попытки рассмотреть следы, которые они друг другу оставили и теперь прятали под волосами? Не мог. Каким бы хорошим другом ни был Йорн, — не мог. Тот бы не понял. Просто потому, что всё это — такой, чёрт дери, абсурд… Евронимус раздраженно тряхнул головой, откидывая волосы с лица, и вышел следом. В дверях — столкнулся с Пелле. Взгляд у того был стеклянным, усталым, а сам он казался каким-то сосредоточенно-мрачным. На Евронимуса он не смотрел.

***

— …в целом, поэтому я тебя и потащил с собой. Я мог бы и сам сгонять, но хотел как-то с тебя это уныние стрясти, а то мухи дохнут. Ну и понять, какого хера ты так сник, — Евронимус развёл руками, поднимаясь с земли. — Давай, пошли отсюда. Всё равно тень ушла. Он опять схватил Пелле за локоть и шутливо дёрнул вверх, словно тянул из болота. Тот покорно встал и, подхватив рюкзак, пошёл следом. Солнце снова жгло голову. Стрекот травы заглушал шум шоссе. — Футболка отменяется? — тон у шведа был совсем убитым. — Я подумаю, — Евронимус недобро усмехнулся. — Ну давай, выкладывай. Что тебе Йорн наговорил? — Да ничего, — тот замялся и вздрогнул. — Просто… Короче. Он сказал, что ты всю репетицию на меня странно смотрел. Отвлекался. В итоге ты порвал ту чёртову струну, и… — Я. Не. Лажал, — Евронимус взвился. — Не лажал. Я тоже не лажал. А он просто расспрашивал, не набил ли ты мне морду. Но я чувствовал, что всю репетицию отвлекался. На тебя. На то, как ты двигался и куда смотрел… На то, что под одеждой. Я не видел, но видел, понимаешь? Насквозь. — Пелле раздраженно прикусил губу. — И Йорн это всё заметил. — И что? — То, что… это влияет. Взгляды. И если он заметил, может, это влияет ещё на что-то. Я ведь вспоминал эти ощущения, когда пел. Ты стоял передо мной, херачил струны, а я всё ещё ощущал. — Что ощущал? — Отчего-то Евронимус заговорил шепотом. — То, другое. То, что ночью было. Когда ты смотрел на меня, я вспоминал. Каждый чёртов раз, когда ты поднимал глаза, я чувствовал, что ты позади меня, прижимаешься и за рёбра держишь… Пелле умолк и замер. Теперь он стоял посреди дороги, склонив голову, согнувшись, спрятавшись. На ярком солнце его волосы стали ещё светлее, и руки казались совсем белыми, и ещё отчетливее на них белели шрамы. И тёмные следы были ещё темнее — редкие, чёткие. Злые. Евронимус помнил, как появился каждый из них, и как швед звал его по имени, запрокинув голову и глядя в потолок сквозь повязку, — пока ремень затягивался на его горле всё туже. А следов было много. И следов, и шрамов. Под футболкой — ещё больше… Пелле вяло качнулся и Евронимус отвернулся, отгоняя от себя лишние мысли. Пока — лишние. — Ты просто не хочешь, чтобы я на тебя смотрел? — Он сощурился. — И не хочешь, чтобы я к тебе прикасался. Потому что хочешь понять, мешает ли это, — он неопределенно махнул рукой. — Ясно мыслить? Делать музыку? Пелле кивнул. — Слушай сюда, — Евронимус подошёл ближе, больно ткнул его в грудь, — так, что тот вздрогнул. — Ты снимаешь футболку, повязываешь её на башку и не препираешься. Мы идём домой. Отвечаем на письма, слушаем кассету, всё хорошо. А потом, — он понизил голос. — Мы проверим, мешает это или нет — то, что тебя так глючит. И как с этим быть. Идёт? Пелле снова кивнул. Видимо, сил спорить у него уже не осталось. Евронимус улыбнулся. — Снимай футболку. — А ты? — А я что? Моя чёрная, волосы чёрные. Один хрен. Снимай давай. Пелле подчинился. Протянул ему рюкзак и быстро стащил футболку через голову. Только сейчас Евронимус заметил, что она была растянута и сползала с тощего плеча. Так ли внимательно он смотрел? Так ли внимательно, как говорил Йорн?.. — Ты чёртов извращенец, Ошет, — Пелле шутливо отмахнулся, кое-как пытаясь приладить футболку на голову. — Блин, это неудобно. — А ты тормоз. Опоздал с такими обвинениями, — Евронимус демонстративно сложил руки на поясе, поближе к ширинке, и издевательски подмигнул. — Ну что с тебя, шведа, взять… — Я тебе все твои демонические зубы выбью. — Ну давай, попробуй. Позёр! Не дожидаясь, пока швед снова попытается отвесить ему подзатыльник, Евронимус перехватил пакет поудобнее и рванул вниз по дороге, что было сил. Пыль летела в глаза, стук шагов тонул в травяном стрекотании, и выжженное небо давило ещё нещаднее, но — на это было плевать. Он бежал, и ветер бил в грудь. Жаль только, что Пелле был где-то позади, а не впереди него: Евронимус не мог видеть, как белели на солнце шрамы, очертившие рёбра, краснели кресты, вырезанные на груди, и как блестели от света спутанные волосы. Ради такого стоило стащить с него чёртову футболку…

***

Вечером о жаре, злом солнце и выжженном небе не напоминало ничего. В комнате было темно, тихо, и из форточки тянуло ночным холодом. Где-то под скошенным потолком плескался лунный свет. В такие моменты Евронимусу казалось, что в этом доме просто не могло быть ни тепла, ни солнца, только это странное, замогильное… нечто. Он сидел у стены, закинув ногу на ногу, сложив руки на груди и запрокинув голову. На Пелле смотрел словно бы свысока, из-под полуприкрытых век. Тот устроился на другом конце комнаты: тоже сидел, облокотившись о стену. Вытянул ноги, склонил голову на грудь, и руки у него лежали ладонями вверх. Будь здесь светло, Евронимус смог бы разглядеть исчертившие их шрамы. Пелле молчал, и он молчал в ответ. Ждал. Швед не шевелился. Глаза у него были закрыты. Уснул? Евронимус тоже закрыл глаза. Сейчас они могли сидеть так сколько угодно. Нужно было просто ждать. Вчера всё было иначе. Такая же темнота, холод из приоткрытой форточки и лунные блики на потолке. Только никакой мертвецкой тишины здесь не было: на всю комнату гремели чёртовы Venom, и Пелле звал его по имени. Голос у него только вначале был звонким, а потом — хриплым, сорванным и придушенным. Он сам попросил накинуть ему на горло ремень и затянуть до предела, — так, чтобы остались алые следы. Такие ремни красивы только снаружи. Снаружи они сверкали, как кольчуга воина, служили доспехом, символом жестокости, доказательством силы. Но изнутри они всегда уродливо ржавели, трескались и грубо царапали кожу. Евронимус знал: поэтому Пелле его и попросил. Именно этот ремень, а не любой другой. Ему нужен был только тот, что ранил. Евронимус не стал спрашивать, почему. Он тогда вообще ничего не говорил. О чем бы Пелле ни просил, как бы ни кричал, он просто следовал плану. Молча. Жестоко. Как договаривались. А Пелле злился, отпихивал его, умолял прекратить, — кричал, срывая голос, — цеплялся за ремень; пытался выбраться. Затих он только от пощечины — Евронимус звонко ударил его по лицу — так, что голова мотнулась в сторону и из глаз брызнули слёзы. Они намочили повязку. Сам швед упал на стену с глухим стуком, ударившись затылком чуть ли не до отключки. Охнул сдавленно и сполз на матрас, как зомби с простреленной башкой. Может, он тогда и отключился? Евронимус не знал. Пелле просил ни о чём не думать, отпустить себя, — и он не думал. Думал Ойстейн. А ему можно было просто делать. Он брал жёстко, быстро и глубоко: вжав лицом в подушку, грубо насаживая на себя, вбиваясь в безвольное тело до искр и кругов перед глазами. Тот не шевелился и не кричал, пока не стало слишком больно. Потом — только стонал, протяжно и вымученно, но — не просил остановиться. Сильнее — тоже не просил, просто терпел, молча принимая в себя эту ярость. Евронимус чувствовал: тот не хотел, чтобы его щадили, и не щадил. Показывал, что не щадил: заламывал руки, сжимал бёдра до синяков, впивался зубами во всё, до чего дотягивался. На рёбрах, на руках, на ключицах и на горле — везде оставлял следы. Не укусы, но тёмные, собственнические отметины. Евронимус не остановился, даже когда для них обоих всё закончилось. Он слишком хорошо знал, что Пелле этого было мало, и продолжал двигаться — медленно, неровно и резко, из последних сил. И плевать ему было на собственную боль: он всё ещё хотел. Хотел до крика. Пелле уже не выгибался, не дрожал в его руках, только смотрел сквозь светлые ресницы, и на лице у него расцветали следы от ударов. Когда сил двигаться уже не осталось и боль взяла своё, Евронимус просто лёг ему на грудь и всё равно продолжил. Пальцами он мог делать это долго. Он даже не помнил, сколько они пролежали вот так: в тишине, почти не дыша и не шевелясь. Одной рукой он держал ремень, затягивая его всё сильнее, не давая расстегнуться, а другой — двигался внутри, чувствуя вязкую влагу, дрожь и какой-то болезненный жар. Чёрт знает, почему он так подумал. Просто делать это со шведом было больно. Больно до экстаза. И эта боль заставляла что-то сжиматься в груди. Евронимус остановился, только когда тот взял его за руку. Вяло сжал запястье, пробормотал свое тихое «спасибо», — которого почти никогда не говорил. Это было странно. Ещё более странно — то, что Пелле не дал ему уйти. Обычно после такого он просил оставить его в покое, а когда-то и вовсе посылал к чёрту, но сейчас — просто сдавил сильнее его ладонь и попросил остаться, словно так было всегда. «Куда это ты?» «Да никуда». Швед даже не стал пялиться в стенку. Стянул повязку с глаз и ремень с горла, устроился поудобнее, вытянувшись поперёк матраса, и стал рассказывать истории о стокгольмских кладбищах. «Сгоняем туда в конце лета, Ойстейн? Вдвоём». «Почему бы и нет?» Этого ответа было достаточно, чтобы Пелле просто уснул. Проснулся — до странности бодрым и каким-то пьяным, сам пошел делать кофе — не нашёл, и по-идиотски свалился со стула в попытке достать что-то с полки, до которой даже он не мог дотянуться. Поймать его Евронимус не успел, а приложиться о столешницу и получить локтем в глаз — вполне. Так их и нашел Йорн — лежащими друг на друге, чертыхающимися и в ссадинах. С разбитой кружкой на полу. Пелле тогда сразу поднялся, помог Евронимусу встать, но Йорн этого уже не видел: ушёл в студию, подключать оборудование. Чёртов кофе было решено купить после репетиции. Кто же знал, что всё это закончится вот так?

***

Сейчас они сидели в тишине. Евронимус наблюдал за Пелле, молча, не шевелясь, и чувствовал: тот и сам наблюдал за ним. В очках было видно плохо. Когда швед зашевелился, шорох его джинсов показался оглушительным. Тот открыл глаза, моргнул, сложил руки на коленях. Почти улыбнулся. Евронимус почти улыбнулся в ответ. — Слушай внимательно, — он говорил медленно и отчётливо, как на репетициях. Так, чтобы тот слышал каждое слово. — Я буду говорить — и ты будешь подчиняться. Твои руки будут моими руками, и мои — твоими. Но я к тебе не прикоснусь, как бы ты ни умолял, — он тихо усмехнулся. — Но, если ты будешь хорошо выполнять мои приказы, я буду выполнять твои. Один — мой, один — твой. И так по очереди. Идёт? Пелле медленно кивнул. — Тогда… — Евронимус словно задумался. — Я позволю тебе начать. Если не боишься, — он прижмурился, глядя на шведа поверх очков. — Что скажешь? Тот неуверенно заморгал и снова наклонил голову, прячась под волосами. Евронимус усмехнулся. — Убери волосы и посмотри на меня. Хочу тебя видеть. Пелле послушался. Плавно выпрямился, поднял руки, — заторможено, словно во сне, — и скользнул пальцами по скулам, откинул волосы за плечи. Свет упал на него, — бледный, мертвенный, — и его черты стали ещё более резкими и неживыми. Пелле казался мраморным. — Хорошо, — Евронимус наклонился вперед, словно пытался коснуться его. — Справился. Твоя очередь. Тот не шелохнулся, но всё-таки взглянул на него, прямо в глаза. В его зрачках сверкнул холодный блик. — Ты мне нравишься таким, Ойстейн. Чёрные волосы, чёрная одежда, — швед шептал нараспев, немного растягивая слова. — Ты не такой, как все остальные. Они — типа неформалы. А ты — строгий. Ты сливаешься с тьмой, из которой пришел за мной… сними очки. Они мешают, — он прикусил губу. — И помни, что это я снимаю их с тебя. Пока держу за горло. Евронимус кивнул, опуская ладонь себе на шею. Чуть сжал. Запрокинул голову, показывая, как пальцы впились в кожу, и медленно стянул лица очки, — так, чтобы дужки не запутались в волосах. Положил на пол. Поморщился. Стук показался слишком громким и звонким. — Вот так? Теперь он смотрел на Пелле напрямую и видел его намного отчетливее. Луна за окном сместилась и полностью освещала его лицо, горло, плечи, все — в отметинах. Было видно, как билась на горле венка, и как дёрнулся его кадык, когда тот едва заметно сглотнул. Нервничал?.. — Да. Вот так… приказывай, — тон у шведа был делано-безразличным. — Это не приказ. Это просьба. А вот вчера был приказ. Ты помнишь? Тот кивнул. — Хорошо, — Евронимус снова сложил руки на груди. — Сними футболку. Но не так, как днем, а медленно. Как я сам это делал, когда хотел почувствовать тебя. Каждое ребро, каждый порез, каждую вену. Это же, — он неопределенно качнул головой, — битвы, которые ты выиграл. Покажи мне это. Свою силу. Как если бы я трогал тебя сам, пытаясь ощутить всё, до чего только дотянусь. На этот раз Пелле спорить не стал. Опустил ладони на колени и медленно повёл ими вверх, цепляясь за заплатки на брюках. Скользнул по ширинке, словно бы случайно. Подцепил футболку. Чуть приподнял её, коснулся себя где-то под тканью, — так, будто рука была чужой. Футболка была выношенной, тонкой, и на его худом теле казалась почти прозрачной. Он стягивал её медленно, запрокинув голову и подняв руки. Они напоминали странные костяные крылья, которые раскрывались после долгого сна. Тело под футболкой тоже казалось костяным — каким-то вырезанным, иссечённым царапинами, испачканным краской то тут, то там. Рёбра резко виднелись сквозь кожу, и кожа казалась застывшей, неживой, — словно какая-то бумага. Когда футболка соскользнула с рук, он выпрямился. Волосы рассыпались по плечам, скрыли половину лица. Было видно, как он улыбнулся, — коротко и хищно. — Я хочу твои шрамы, — Евронимус почти чувствовал их под подушечками пальцев. Помнил, какие они, и как именно очерчивали тело, перечёркивая витые вены. Грубый, жестокий узор. Такой хотелось вырезать самому. — Так порежь себя, — Пелле склонил голову набок. — Нет. Мне нужны твои. Хочу коснуться тебя… — Евронимус качнулся вперёд, словно собирался встать, но тут же откинулся обратно. — Не сегодня. Давай, проси. Чего ты хочешь? Тот усмехнулся. — Ты всё ещё любишь делать мне больно. Ты всё ещё ты. Это хорошо… Ладно… Сними футболку. И расстегни брюки. Хочу видеть, как ты прикасаешься к себе. Как там, на дороге. Но лучше, — Пелле накрыл ладонью ширинку. — Хочу, чтобы ты знал, каково мне петь под твоими взглядами. — Чёртов извращенец. — Опоздал с обвинениями. — А это был комплимент, — Евронимус быстро стянул с себя футболку и скользнул руками по телу, словно пытался снять что-то ещё. От ногтей на груди остались яркие полосы. Пояса он расстёгивал медленно. Патронаж соскользнул на пол со звонким стуком, оставив совсем без защиты. Обычный ремень жалобно звякнул и зашуршал, завился в руках чёрной лентой, — Евронимус выдернул его из брюк, сложил рядом. На всякий случай. Касаясь молнии на джинсах, он развёл ноги в стороны, — так, чтобы Пелле видел бугорок под ширинкой. Потянул вниз. Застежка блеснула в темноте и разошлась с тихим вжиком. Свет упал на натянутое бельё. — Ну? — Евронимус по-демонически оскалился. — Доволен, или мне продолжать? А то… вдруг я стриптиз танцевать умею? Он знал: швед любил эту язвительность. Он не то нападал, не то защищался, словно пытался скрыть стеснение и показаться распутным одновременно. Стеснения в нем никогда и не было, но ради Пелле, уверенного в себе только на сцене, он был готов притворяться. — Доволен, — тот аккуратно гладил себя сквозь брюки, царапая ногтями молнию. — Ты красивый, знаешь? Беззащитный, но настолько яростный и опасный, что я хочу тебя убить… давай, твоя очередь. — Расстегни штаны. И прикоснись к себе. И, если мне понравится, я тоже это сделаю, — Евронимус сжал себя сквозь влажную ткань. — И да. Лучше уж я сам тебя убью. И вовсе не потому, что так хочу жить или так тебя ненавижу. — Ещё скажи, что смерть мне к лицу, — Пелле плавно приподнялся, встал на колени и снова облокотился о стену, сложив руки на поясе. Вдохнул. Выдохнул. Запрокинул голову, открыл горло, — так, что под блеклым светом все отметины стали ещё темнее, — и резко разомкнул пряжку, расстегивая ремень. Дёрнул молнию. Штаны скользнули вниз. Он поднял голову и снова взглянул на Евронимуса — жестко, с вызовом. Тот неровно улыбнулся. — А ты меня переиграл… — Он облизнул пересохшие губы, разглядывая острые шрамы на ногах и обнаженную плоть. — Теперь мне есть, на что смотреть. Что же. Ты своё заслужил. Евронимус потянулся к резинке, чтобы стянуть бельё ниже, но тут же замер, — Пелле поднял руку, молча приказывая остановиться. — Нет, Ошет. Я не этого хочу, — он медленно погладил себя рукой, тихо выдохнул сквозь сжатые зубы. — Раз уж я заслужил желание, то хочу, чтобы ты довёл себя, не касаясь напрямую. Если ты действительно настолько не можешь оторвать от меня глаз, — даже на чёртовой репетиции, — то этого тебе будет достаточно… — он сорвался на стон. — Только смотреть на меня. Трогать себя вот так. Представляя, что это я, мои руки. И ты — во влажной, могильной земле. Его голос становился всё тише. Пелле прерывался, сбивался, отворачивался и кусал губы. И эта странная певучесть, смешанная с хриплыми стонами… Чёрт. Как она заводила. Евронимус снова коснулся себя, сжал сильнее, — глядя, как двигается чужая рука, — и с трудом убрал ладонь, дёрнул вверх сползшую ткань. — Тогда говори со мной. Делай, что хочешь. Но говори со мной. Мне нужен твой голос. Пелле не ответил. Зажмурился, приоткрыл рот в беззвучном стоне — и замер, заставив руку остановиться. Медленно провел пальцами по губам. Евронимусу казалось, что они влажно блестели. Он сдавленно выдохнул. — Пелле, ты… — Я… не знаю… — Тот дышал всё тяжелее. — Я… я просто… чтоб тебя, Ойстейн! Когда я делал это один, я представлял тебя. Раз за разом. Как ты лежишь в могиле, и я медленно спускаюсь к тебе и даю то, что ты просишь. Или как я на алтаре, а ты — посланец Ада, приносишь меня в жертву Тьме. Кинжалом. В сердце. И я… — Он зажал ладонью рот, пытаясь проглотить стон. Вцепился зубами в плечо. И снова сжал себя, обеими руками. — Я кончал на этом самом моменте. От одной только мысли. О твоей руке у себя в груди. И это мучительно, понимаешь? — Его голос сорвался на всхлип. — Когда ты не делаешь ничего, ты заставляешь думать. Постоянно. И только когда ты делаешь, я могу. Перестать. Думать. И не чувствовать пустоту. Он умолк, не в силах оторваться от себя, убрать руки, не в силах перестать смотреть. Евронимус видел и чувствовал: Пелле колотило. Его — тоже колотило. Всё шло слишком странно, слишком быстро. Только что он спокойно отдавал приказы, и себя, и шведа держал под контролем, а теперь тот сорвался, и он сам не мог держать себя в руках. Хотелось прекратить всё это, просто подойти к нему, взять его руки в свои, касаться его, довести до крика, и ему позволить трогать себя, оставлять такие же отметины, и кресты вырезать на груди. Где угодно. Что угодно. Так глубоко, как тот только пожелает. Потому что… О, Дьявол. — Я бы… сделал это не так. Не только так, Мертвец… — Евронимус говорил, из последних сил замедляя руку, и глядя, как руки Пелле двигались всё быстрее. — Каждый раз, когда я смотрю на тебя, я вижу это. Под одеждой. И в голове у тебя вижу — то, чего ты хочешь. И я бы делал это с тобой… каждый раз иначе. Брал бы в гробу, заковав в цепи. И ты бы скалился и шипел, выгибался в моих руках, ловя последние крупицы жизни. Я бы брал тебя в морге, на ледяном столе. Быстро. Пока меня не поймали за это безумство. Они же не понимают, как прекрасны мёртвые. Я бы приносил тебя в жертву — каждое полнолуние. И каждое новолуние ты бы приносил в жертву меня. Бесконечный цикл похоти и смерти… и… — Ты видишь, Евронимус. Ты видишь, как я. Уже видишь… Пелле выдохнул это, давясь стоном, уже падая на пол, — там, где стоял. На его коже блестели белые, вязкие капли, и мокрые волосы липли к горлу. Он дышал тяжело, быстро, громко, почти захлебываясь. Это дыхание хотелось в себе — на своих губах и в своих легких. Евронимус почувствовал, как глаза закатились против его воли, как темнота под веками замигала алым, и как что-то обожгло, заколотилось внутри. — Мертвец… — Просто падай. Я отпускаю. Отпусти. Падай. В этих словах, вялых и едва слышных, не было никакого смысла, но — Евронимус послушался. Отпустил руку и упал, чувствуя, как под бельём растекалось густое и тёплое. Открывать глаза не хотелось. Не было сил. Он вытянул руки куда-то за голову, не глядя. И вздрогнул, коснувшись чужих пальцев, — влажных и холодных. — Не так далеко мы и сидели, значит… — Евронимус придвинулся ближе, накрыл ладони Пелле своими. — Тогда — далеко. А теперь — близко, — тот, как всегда, пояснял, ничего не поясняя. — Холодно. — Да. В душе лучше. — Нет. — Да. Просто не спорь, Пер. — Кстати, — Пелле заворочался, устраиваясь ещё ближе. Теперь они лежали голова к голове. — О чём мы спорили? Что ты хотел проверить? — В голосе у него появилось до странности живое любопытство. — Ты сказал, что объяснишь. — А, это… — Евронимус зарылся пальцами в волосы, не разбирая, где свои, а где чужие. — Хотел проверить, будешь ли ты на репетиции вспоминать всё это и отвлекаться, если я к тебе вообще не прикоснусь. — Тогда это было нечестно. Ты заставил меня представлять тебя. — Я же демон. Демон-искуситель. Конечно, я играю нечестно, базара ноль… — Он усмехнулся. — И вообще. Проверим завтра. Вдруг ты выиграешь спор, и мне придется исполнить какое-нибудь твоё желание? — А мы спорили на желание? — Голос у Пелле был совсем сонным. — Теперь спорим, — Евронимус пожал плечами и подмигнул в темноту. — А ещё мы спорили, прав был Йорн или нет. Что полез к нам. Ну, я сам с собой спорил. — Прав был Ян насчет дурки? — Швед хихикнул. — Чёрт, дурдом — это слишком смешное место… — Все там будем, Пер… но я не об этом. Я просто подумал, что проиграл спор, — он сел, убирая волосы с лица, и потянул Пелле за собой. Тот не поддавался. — В смысле, спор с самим собой. Не так плохо, что Йорн вмешался. Да, он не в курсе… — И не будет. — Никогда. И это как-то… больно, знаешь? Потому что ему не пофиг. И он в каком-то смысле дал мне дельный совет. Пусть он с ним и опоздал, — Евронимус привычно вздохнул. — Так, слушай… — В чём совет? — Пелле почти засыпал. — В душе на ушко прошепчу, мать твою. Вставай давай. — Нет. Завтра, — тот демонстративно закрыл глаза. — Да, сегодня. — Нет. — Да. И точка, — Евронимус дёрнул его вверх, не дожидаясь очередного «нет». Всё как всегда, чёрт возьми.