Pain Eternal

— Стой… Стой, стой, стой. Остановись… — Пелле не говорил, а хрипел, пытаясь не задохнуться и отцепить от своего горла чужую руку. Безуспешно. Евронимус всегда был намного сильнее его, — несмотря на рост. И намного более жесток, — несмотря на обманчивую улыбку и тихий голос. Это был оскал дьявола, шёпот чёрта. Такие, как Евронимус, — они не люди. Они никогда не щадили никого, только — заманивали к себе поближе, опьяняли обещаниями, совращали, использовали, — а потом убивали. И счастьем было умереть быстро, а не корчиться в адской агонии. Евронимус был ничем иным, как порождением Ада, — в этом Пелле не сомневался. Да только понял он поздно. Не сбежать. Он поднял голову. Евронимус стоял над ним, смотрел сверху вниз, — холодно прищурившись, не улыбаясь. Одной рукой — давил на плечи, не позволяя встать, другой — сжимал горло. Сильно, жёстко, до звёзд перед глазами, — так, что дышать было нечем. Пелле вяло дёрнулся, пытаясь вырваться, но пальцы сдавили шею ещё сильнее, а ногти до крови прорезали кожу. Он захрипел. Евронимус склонил голову набок, заглядывая в глаза, и на лице у него снова расплылся оскал, — тот самый, демонический. Казалось, что он усмехнулся. — Хреново просишь, милый Мертвец. Ты знаешь, как надо. Пелле попытался замотать головой, но ничего не вышло: норвежец перехватил его горло, заставляя задрать подбородок ещё выше, и наклонился чуть ниже. Тень за его спиной напоминала крылья, а сам он напоминал смерть, — в этой мантии и гриме. Когда-то Пелле сам помогал ему, подкрашивая глаза и губы перед концертами, беззлобно смеялся над ним, а теперь… А теперь было не смешно. Теперь было страшно. Это Дэд не боялся смерти, — он уже познал её, ей нечем было крыть, — а Пелле — боялся. Это Дэд когда-то восстал из мёртвых, без страха перед болью и небытием, а Пелле навсегда остался там — избитый до полусмерти, молящий о помощи. Он и сейчас молил — да только помочь было некому, и молиться он мог лишь этой самой смерти. А она уже стояла перед ним, в облике Евронимуса. Евронимус был смертью немилосердной… В ушах зашумело. Перед глазами стало темнеть. Пол, стены, весь коридор поплыл куда-то в сторону и Пелле почувствовал, как норвежец ослабил хватку. — Я не разрешал тебе отключаться. Я приказал тебе просить, причем просить нормально. Ты же умеешь, я знаю, — тот снова сжал пальцы сильнее. — Ну? Думал, ты ещё в школе выучил это слово. Тебя должны были научить, пока кишки вытряхивали. От этого тона, — хрипло-холодного, злого, — от этих слов, — слишком честных, — что-то внутри просто сломалось. Пелле казалось, он слышал этот тихий треск и чувствовал едкую пустоту — она разливалась в груди. Теперь ему было всё равно. Жить или сдохнуть, терпеть агонию или задохнуться прямо сейчас, биться в конвульсиях или позволить Евронимусу прирезать себя на концерте. Или — прирезать себя там самому. Всё равно. Как просить, зачем и о чём — тоже всё равно. Ему ничего не нужно. Вцепившись в чужую руку, пытаясь прохрипеть хоть какие-то слова, Пелле уже не помнил, зачем он делал это. В голове шумела кровь и памяти не было вовсе. Воли — тоже не было. Был только приказ — умолять. — Пожалуйста… — Он подавился воздухом, проглотил слова, и тело пробила дрожь. — Прости… за… всё. Рука на шее исчезла. Колени подкосились, словно кто-то под них ударил, и его тело само рухнуло на пол. Пелле зашёлся кашлем, скорчившись на холодном бетоне. Горлом шла кровь. Он не видел, но чувствовал, как Евронимус смотрел на него — сверху вниз, пытаясь состроить безразличие и едва заметно улыбаясь. Он стоял, облокотившись о стену, сложив руки на груди, как обычный человек, но от него веяло смертью. Всесильной смертью И Пелле принадлежал ей — весь, без остатка, ведь он сам на это согласился. Ведь он сам виноват. — Простить? Это уже другая просьба. Тут мало одного «пожалуйста», Пер, даже если ты его никогда не говорил. Это, знаешь, как первый раз. Второй уже не такой ценный, — Евронимус плавно опустился на корточки, поближе к нему. — Этот первый раз ты потратил. А вот другой — нет. Сделаешь, что я попрошу — и я прощу тебе всё. Вообще всё и навсегда. И отпущу тебя. Хочешь? — Он мягко вплёл пальцы в волосы, начал поглаживать, — и тут же сжал, вывернул голову, наматывая пряди на кулак. Пелле не смог сдержать стон. Было больно. — Я… — Ты знаешь, что я от тебя хочу. Не так много, да? Просто встань на колени, а то не дотянешься. Открой рот. Закрой глаза, если хочешь. И сделай, — норвежец отпустил его волосы, — так, что он снова свалился на пол. Сжал подбородок. — Это не долго и не особо больно, если просто принять и не сопротивляться. Ты же умеешь работать горлом, я знаю. Тебе это будет не сложно. Он отстранился и Пелле почувствовал, как попытался подняться с пола, — против своей воли выполняя приказ. Теперь он стоял на коленях, как прежде, задрав голову и широко открыв глаза. Всё, что он видел — чужая ширинка и натянутая кожа брюк, — там, под патронажной лентой. Пелле почти касался ее губами. — Ойстейн… — Сделаешь — заслужишь прощение. Ты вроде об этом просил? Евронимус мягко опустил ладонь ему на макушку, чуть подталкивая к себе. Пелле прижался щекой к патронажу и не глядя потянулся к застёжке. Лицо жгло холодом, но — на это было плевать. Всё равно он уже ничего не чувствовал. Мёртвым чувствовать не дано, а он уже слишком давно был мёртв. И сейчас — умрёт окончательно. Пояс свалился на пол с громким звоном, обычный ремень расстегнулся с тихим щелчком, резко вжикнула молния. Пелле мазнул губами по белью. Оно было тёплым. — Я сделаю, как ты хочешь. Потому что я тебя ненавижу, больше самого себя ненавижу. Только прости. Он уцепился за ткань зубами и потянул её вниз, коснулся носом обнаженной плоти. Евронимус вздрогнул, впился ногтями в его голову, выдохнул резко, вжимая в себя. — Открой рот. Пелле подчинился. На языке стало солёно и влажно. Глаза сами собой закрылись, и он почувствовал, как веки накрыла чужая ладонь. — Ты не должен это видеть, не смотри. Просто делай. От этого заботливого тона пополам с жестокостью было почти больно. Почти — потому что на самом деле было никак, было всё равно. Он послушался, принял в себя. Дышать снова стало нечем. — А ты красивый сейчас, Мертвец. Очень красивый. Горло сдавило. О, смерть. Лучше бы Евронимус молчал. В ушах снова зашумело, пол зашатался, в темноте под веками забегали искры. Пелле чувствовал, как отключался, а ещё — чувствовал, что Евронимусу на это было наплевать. Тот двигал его голову сам, плавно насаживая на себя, трахая в горло медленно, почти бережно — только затем, чтобы сделать ещё более. Чёртов садист, чёртов демон. У демонов забота — стократ хуже пытки, и Евронимус был худшим из них. Или лучшим? Неважно. Лучше бы Пелле никогда, совсем никогда его не встречал, лучше бы он умер ещё тогда, в Стокгольме — тогда ему бы не за что было просить прощения. Он просил его за само свое существование — и даже не знал, почему. Как долго это продолжалось, Пелле не помнил. Было то удушливо, то легко, то быстро, до боли в глотке, то медленно, до сонного оцепенения. Иногда он чувствовал пальцы Евронимуса своих на губах. Тот гладил их и силой открывал его рот ещё шире. Иногда Евронимус его отпускал и чуть отстранялся, позволяя двигаться самому, как вздумается. И Пелле — двигался. Замирать было нельзя, — он знал, что будет больно, слишком больно, что тот ударит. Этот демон любил бить в лицо и умел бить по рёбрам. Чёртов мастер пыток и унижений. Таким он Пелле и понравился, за таким Евронимусом Пелле и пошёл. Он сам виноват. Он просто не знал, что так выйдет. Когда норвежец вот так отпускал его, давая ложную свободу, было тяжело. Слишком унизительно, слишком мерзко. Ещё унизительнее — когда тот оттягивал от себя за волосы и проводил по лицу, вынуждая касаться себя губами и кончиком языка. Грязный, извращённый «поцелуй». Совсем не похоже на те, которыми он когда-то заманивал к себе Пелле. Хотя, Пелле поначалу не хотел и тех поцелуев, настоящих. Он вообще никакой близости не хотел. И когда он ещё не хотел, было хорошо. А когда захотел — стало больно. Слишком больно. Где-то в груди. Он не заметил, как всё закончилось. Просто Евронимус оттолкнул его, снова сжал волосы, снова дёрнул на себя. — Не открывай глаза. Лицо залило тёплым и вязким, и шершавые пальцы размазали это тёплое и вязкое по губам и векам, — с отвратительной лаской. Пелле почувствовал, как Евронимус обнял его голову — нежно, обеими руками, — и прижал к себе. — Знал бы ты, какой ты сейчас. Ты похож на утопленника. Слишком красиво, — в голосе у него отчего-то сквозила горечь. — Я тебя прощаю. Можно умирать. Мы… Конца Пелле уже не услышал — выскользнул из его рук и свалился на пол, ничего не видя, не чувствуя и не дыша. Откуда-то он знал, что сердце у него просто остановилось. Так приказал Евронимус. Его смерть.

***

— Эй, Пер, приём, приехали. Я уже третий раз сигналю, всех цивилов распугал, — Евронимус вывернулся на водительском сиденье и повернулся к нему. Не глядя выдернул ключ. — Ты там в норме? Опять кричал во сне. Пелле с трудом разлепил глаза и посмотрел на норвежца, сонно моргая. В горле всё ещё стоял ком, дышать было тяжело, а перед глазами бегали искры. Зрение не фокусировалось, было темно. Разглядеть лицо Евронимуса он не мог, но чувствовал: голос у него был каким-то встревоженным и чертовски усталым. Пелле нехотя сел и откинул волосы с лица. — Куда приехали? — В Осло, а куда ещё? — Евронимус привычно вздохнул. — Вылезай давай. Нам ещё эти чёртовы коробки перетаскивать и разбирать, а я уже задолбался… идём, короче. Он вышел из машины, не дожидаясь Пелле, подёргал заевший багажник, пнул пару раз. Сам открыл дверь. — Воскресни, зомби. Пора захватывать новые территории. Евронимус недобро усмехнулся и дёрнул его за рукав, выволакивая из машины. В лицо ударил промозглый ветер и запах города, в глазах прояснилось, туман из головы куда-то исчез. Пелле глубоко вдохнул. Сон пропал окончательно. Они стояли на тротуаре, между открытым багажником и тёмной кирпичной стеной, мокрой от дождя. Подтёки воды напоминали кровь. Кажется, они здесь были недавно, и в этом доме случилось что-то мерзко-прекрасное. Или — не были и не случилось, и это всё — тоже сон? Вспомнить не получалось. Где-то вопил ребенок, кто-то спорил, из чьей-то форточки заунывно бубнил телевизор, по другой стороне улицы сонно тащились люди с пакетами — незнакомые, скучные и очень бесполезные. Было промозгло, шумно и слишком светло: уютную темноту резали фонари и горящие окна. Один фонарь противно светил прямо сверху, и Пелле задрал голову — посмотреть, видно ли за ним небо. Неба видно не было — его скрывал свет и облупившийся навес над дверью. С навеса всё ещё капало. Он опустил глаза. Евронимус стоял, опершись на машину, и устало смотрел на помятые коробки. Тёмные волосы были спутаны, свитер — порван, и сам он казался каким-то побитым. Поймав взгляд, норвежец раздражённо потёр переносицу. — Я три ночи не спал. И две последние — из-за тебя, кстати. — Я тоже, — Пелле отвернулся. Лучше было перестать так на него смотреть. — Но ты не вёл машину. И… а, чёрт бы с этим. Всё равно оба виноваты. От слова «виноваты» Пелле вздрогнул. Стало холодно. Отчего-то вспомнился запах бетонного пола и горячего тела. — Ты чего? Всё ещё шатаешься, как зомби. — Евронимус подошёл ближе и чуть приподнялся, заглядывая в глаза. — Ты сегодня совсем странный. Ну ладно. Десять заходов с коробками — и хер с ним, остальное завтра. Вот, держи. Он всучил Пелле коробки прежде, чем тот успел хоть что-то на это ответить. Оставалось просто идти за Евронимусом — сквозь обшарпанную голубую дверь, в подъезд и вверх по лестнице, чёрт знает, сколько пролётов, — до узкой квартирной двери, выкрашенной в белый. Она открылась с непривычным скрипом. Было темно, пахло пылью, не-жизнью, и из окна в дальней комнате ярко светил фонарь. Никакого леса. Только — шум ночного Осло. Пелле поставил коробку и опёрся о стену. Хотелось спать, а сон — хотелось забыть. — Значит, здесь? — Здесь, — Евронимус коротко кивнул. — «Хельвете» рядом, по-другому никак… так, давай обратно. Надо уже покончить с этой хернёй. Он быстро вышел из квартиры и гулко зашагал вниз по лестнице, снова уволакивая Пелле за собой. Тащиться вниз, опять наверх и опять вниз не хотелось, но — он послушался, пошёл, сам того не замечая. Всё вокруг снова начинало казаться долбанным сном. Только ощущения, что можно просто проснуться дома, в Крокстаде, отчего-то не возникало.

***

Разбирались долго. Сначала — с коробками, потом — с вещами, окном и невыносимо ярким светом. С окном разобраться так и не получилось: от газет толку не было, а резать коробки на картон уже не хватило сил. В душ не хотелось. Оставалось — только свалиться на кое-как кинутый матрас и отключиться, чтобы вся эта херня с переездом поскорее закончилась. Может, она всё-таки окажется ненастоящей?.. — Швеция, подъём. Щёлкнула газировка, и Евронимус потряс его за плечо, пихая банку в руки. — Пей давай, со вчера не жрали и до завтра не будем. Это вроде как лучше, чем нихрена. Пелле послушался, сделал несколько глотков и передал газировку обратно. Евронимус забрал её без возражений. — Что теперь, Ойстейн? — Не знаю, — тот отпил из банки. — Как-то жить. Доделать альбом. Не угробить магазин, лейбл и группу. И сделать так, чтобы блэк-метал захватил мир, как коммунизм. — Коммунизм не захватил мир, — Пелле стало смешно. — А мы захватим. Вот увидишь, — Евронимус ткнул его в плечо. — И начнем с твоей Швеции. Там тоже будет «Хельвете», я уже договорился. — С кем? — Пока секрет, — норвежец подмигнул. — И в Москве тоже будет. Там круто. Зло. — В Трансильвании тоже зло. — И там будет, не парься. Главное — начать. — Он умолк, склонил голову на грудь и прикрыл глаза. Звонко поставил на пол пустую банку. — Ну так что тебе снилось, Пер? Раз ты так кричал… Пелле передёрнуло. Говорить не хотелось. Очень не хотелось. Но они же договорились — говорить? Или — нет? Или — да? Или?.. — Ну так что? — Евронимус наклонился к нему, положил голову на плечо. — Ты же знаешь, я не отстану. Пелле вдохнул. Выдохнул. Сам виноват, если хочет знать чужие сны. Снова вдохнул. — Мне снился ты. Он чувствовал, как Евронимус напрягся и чуть отстранился. — Я — в смысле… — Да. — Это из-за прошлых ночей? Похоже на них? — Тон у норвежца стал слишком серьёзным. Так он обычно говорил только на репетициях и с чужими. Или — когда нервничал намного больше, чем хотел показать. Пелле кивнул. Отрицать было нечего: прошлые ночи действительно были жёсткими. Почти как сон. Тогда, прошлой ночью, Евронимус держал его за горло. Но не так, как во сне. Или так? Или нет? Что-то точно было по-другому, и он не мог сказать, что именно. Просто было не страшно. А во сне — страшно. Но тогда, прошлой ночью, ему было хорошо, — им обоим, если уж совсем честно. Пелле это знал наверняка. Видел, чувствовал, и Евронимус сам сказал ему, — когда уже был на грани. А когда он на грани — он слишком честен.

***

Это было долго. Две ночи, а не одну. Всё началось, когда Евронимус просто вжал его в стену — ни с того, ни с сего, сразу после репетиции, когда все ушли. Репетиция тогда вышла короткой, сборы — долгими, и Пелле не хотелось ничего. Лишь бы просто уйти подальше от всей этой беготни, записать пару мыслей, пока не убежали, и сделать рисунок — последний в этом доме. Рисовать и расклеивать их по стенам было… приятно? Правильно? Чтобы деревянные стены и бумажные окна в иные миры. Вдруг потом этого не будет? Он привык ни за что не держаться, но уезжать отсюда отчего-то не хотелось. Это место должно было стать его могилой. Просто должно. Но отчего-то так не получилось. Может, потому что до могилы стало слишком далеко? Он тогда провалился в свои мысли и не на сразу заметил, как Евронимус поцеловал его. Упёрся в грудь, толкнул, вжимая в угол, и схватил за запястья, заставляя вытянуть руки над головой — словно хотел пригвоздить к стене. Коснулся губами горла, скулы, скользнул языком по его губам, молча прося приоткрыть. Взгляд у него был строгим, движения — грубыми, но целовал он отчего-то плавно и открыто, медленно предлагая принять в себя глубже. А потом — просто закрыл глаза. Пелле — тоже закрыл, задумавшись. Это было странно. Не то что бы Евронимус так никогда не делал, — когда он уставал, он не был жесток, и вообще не был жесток в последнее время, но это… Просто странно. Когда он отстранился, Пелле потянулся следом. И услышал, как тот беззлобно усмехнулся. «Ты впервые с закрытыми глазами целовался. Я тоже, кстати». «Правда?» Пелле не нашёл, что ответить. Тогда оказалось, что Евронимус всё же его хотел. Наверное, он просто научился не показывать это при посторонних. Йорн и Ян — вроде не совсем посторонние, но всё же при них… как-то не стоило? При настоящих посторонних — не стоило совсем. Теперь им обоим придётся привыкать, и Евронимус с этим, похоже, уже разобрался. Разобрался ли он сам? Пелле не знал. Ему вообще было не до того, когда Евронимус предложил ему «не останавливаться». «Хочу повторить кое-что. Помнишь, как ты ничего не видел, не двигался, не мог говорить, а я сделал для тебя одну вещь? Могу сделать это снова. Если ты…» Норвежец говорил, уже вытаскивая из кармана моток бинтов. Белые, шершавые, пахнущие аптекой и чистой тканью. В груди от их вида как-то странно щемило. Пелле задумался. «Хочу. Но не хочу, чтобы ты меня бинтовал». Он не ожидал, что его собственный голос будет звучать так холодно и строго. Евронимус чуть отступил, едва заметно нахмурился. «Как хочешь. Можешь сам». Он качнул головой. Бинты хотелось. Евронимуса — хотелось. Но не так, как тот предлагал, совсем не так. Пелле подошел ближе. «Хочу сам, да. Но я хочу сделать это с тобой. Твои правила. Но веду я». У него получилось проговорить это чуть теплее, легче, и Евронимус кивнул. «Ну попробуй». Он нехотя отдал бинты. Может, ему на самом деле не хотелось? Пелле не знал. Вроде бы тот говорил, когда не хотел. А вроде бы и вид у него был такой, словно он мечтал отказаться. С ним часто бывало так, особенно раньше. Да и соглашался он на такое только от усталости и чего-то странного в душе, явно — не-евронимусовского. Пелле видел это слишком хорошо. Он и сам слишком часто соглашался на боль, которой не хотел, чтобы не чувствовать другой боли: всё играл, играл и играл с ней в догонялки. Оба они играли, только теперь — намного незаметнее. Незаметнее друг для друга. И иногда от этого было ещё больнее. Или наоборот? Пелле опять не знал. Эти мысли крутились в голове, пока он забинтовывал чужое тело. Руки у Евронимуса были сильными, оплетёнными венами. Их было приятно резать, когда тот позволял. Он был сильным, да. А ещё — худым и совсем невысоким. Рёбра и ключицы резко выпирали, плечи, локти и колени казались острыми, а длинные волосы делали лицо каким-то слишком юным. Пелле тогда показалось, что он был старше Евронимуса на все десять лет. А может, и не на десять? Не первую жизнь ведь живёт. Евронимус не сопротивлялся, не просил остановиться. Поднимал руки по приказу, запрокидывал голову, выгибался ему навстречу или отворачивался, не говоря ни слова. Он не стал возражать, даже когда Пелле обвязал бинт вокруг челюсти, закрывая губы, — так, чтобы не целовать напрямую. Так, чтобы поцеловать хотелось ещё больше. Забинтовывал долго. Брал — тоже долго. Повторять то, что когда-то делал с ним сам Евронимус, не хотелось. Или — просто не хотелось на этом останавливаться? Думать об этом было муторно, сложно, и Пелле просто делал. Резал себя, тихо нашёптывая в ухо всякое разное, — то, что Евронимуса заводило, — и касался его уже изрезанной рукой, рисуя по бинтам кровью. Это было, как если бы… Как если бы он ранил Евронимуса, раня себя. Как если бы раны у них были одни на двоих, или что-то вроде того. Ещё хорошо бы, чтобы боль тоже была одной на двоих — тогда они смогли бы разделить что-то поглубже обычных прикосновений и проникновений. Особенно — когда эти прикосновения и проникновения были неполными и непрямыми, как поцелуи. Пелле касался Евронимуса только через бинты. Лежал между его колен, как сам Евронимус когда-то, точно так же закинув его ноги себе на плечи, жёстко обняв за бёдра, и трахая языком — медленно, странно, непривычно, и так глубоко, как позволяли бинты. Бинты — почти не позволяли. И пусть норвежец бился под ним, что-то бормотал, кусая повязку, выстанывал его имя… Нет. Это было не то. Заканчивать пришлось иначе. Когда Евронимус был почти на грани, Пелле остановился, дёрнул его вверх, заставляя сесть, и принялся разматывать бинты — всё, что мог. Руки, глаза, рот, бёдра он оставил обнаженными, но остальное — трогать не стал. Отстранился и сел на матрасе, обняв руками колени и просто глядя на него. Теперь можно было только смотреть. «Я поменял правила. Поимей себя сам. Так, чтобы я видел». Евронимус ничего не ответил — просто прикрыл глаза и подчинился. Руки у него дрожали, пальцы странно, ломано гнулись, ресницы казались влажными. Сам он тихо, вымученно стонал, стоя на коленях и насаживаясь на себя раз за разом, с гримасой стыда и боли. Влажная кожа, волосы, прилипшие к лицу, окровавленные бинты… Таким Пелле Евронимуса никогда не видел — настолько открывшимся, измождённым и каким-то беззащитным, будто он свое сердце вырвал из груди и отдал ему прямо в руки. О, смерть. Сколько в этом было силы. Так мог сделать только какой-нибудь бессмертный демон. «Ты совсем не человек, Евронимус. Теперь я понял». Пелле так и не коснулся, не поцеловал его, только — проговорил на губы, когда тот замер, полностью погрузив пальцы в себя. Только тогда он кончил, сжимая своё же горло, закатив глаза и приоткрыв рот в беззвучном крике. И сразу упал Пелле на колени. Полностью выдохся. А за окном уже маячил серый рассвет, солнце начинало просачиваться сквозь занавески, жечь глаза. Спать в таком состоянии было просто невозможно. Пришлось послушаться Евронимуса, потащиться в душ, наскоро соорудить кофе с парой сухих бутербродов и продолжать собираться: тот хотел свалить уже послезавтра. В какой-то момент Пелле отключился на коробке с пластинками, но — его разбудил шум тормозов, хлопки двери и смех Яна. Тот опять рассказывал какую-то историю из дурдома, — только почему-то смешную, а не страшную, — Йорн хохотал, а Евронимус уже успел переделать всё это под идею для выступлений. «Эй, Пелле, как тебе?» «Жутко. Значит — хорошо. Надо ещё найти труп, чтобы пробить ему глаз». «Нахрена?» — Ян, как всегда, не врубился. «Для лоботомии». Все опять покатились со смеху, Евронимус стал наспех придумывать, где достать чёртов труп и в какой момент делать лоботомию, а Пелле снова уснул, — усевшись в углу и положив голову на амплифайер. Всё прошло так же, как и вчера — репетиция, сборы, ещё репетиция, горький чай и один бутерброд на двоих. И — новая просьба. Новый странный поцелуй. Не то что бы странный — просто Пелле решил ответить Евронимусу тем же, что тот делал для него вчера. Вышло — жёстче. Он не прижал норвежца к стене, а швырнул на неё, — так, что тот ударился головой и зашипел от боли. Прежде, чем он опомнился, — прижался губами к губам, укусил, оттягивая на себя, и схватился за ворот свитера, заставляя встать на цыпочки. Евронимус тихо охнул, но поддался, растёкся по стене, позволил вжать колено между его собственных, ответил грубостью на грубость — положил ладонь на пах и сжал до боли. Пелле отступил. Он ведь не был грубым, даже не собирался, не хотел. Или — хотел? Он снова не знал. Просто продолжил, пытаясь не то подхватить Евронимуса под колени, не то просто развернуть к стене и трахнуть сзади, держа за волосы и быстро вбиваясь в тело, как какой-нибудь пьяный ублюдок в переулке. Пелле тогда задрал его свитер, прижал грудью к облупленной штукатурке, надавил на поясницу, вынуждая прогнуться, дёрнул брюки вниз… Евронимус вырвался, когда он был уже внутри. Вывернулся одним движением, развернулся, схватил за руки, — и Пелле даже не успел заметить, что тот сделал. Теперь он сам оказался на полу, на коленях, с чужой рукой на горле и обнаженным бедром у самых губ. «Ты просчитался, Пер. Если хочешь играть в бандита — умей драться», — Евронимус улыбнулся. — «А то знаешь, тот, кого ты хочешь поиметь, может оказаться страшнее и поиметь тебя самого». Хватка у него была сильной, но — не жестокой. Стоило захотеть — и Пелле смог бы выбраться, сбросить его руку. Он не сбросил — ведь и Евронимус не сжал пальцы сильнее. И он просто поддался, принимая правила игры. Он сам был виноват в том, что игра вышла жёсткой. Всё было как во сне — как если бы он спал и как в том сне, который привиделся ему по дороге в Осло. Только тогда, в реальности, не было страха. И пусть Евронимус держал его за горло, шептал в самое ухо, говоря страшные и унизительные вещи, он просто… не делал слишком больно? Или эта боль не была болью? Или Пелле просто понравилось делать это — брать в рот словно бы против воли, но так, что в любой момент можно было остановиться? Оба они не знали. Он просто подчинялся, и Евронимус просто брал. Затем — подчинялся сам, позволял трахать себя в ответ ещё жёстче, и снова — подчинял. Не хотелось так расходиться, хотелось спать, но внезапно — всего, этого дома, этой жестокости, этой игры в прошлое, которое здесь уже давно похоронено, — стало мало. Так мало, что хотелось влить его друг другу в вены вместо крови, навсегда выжечь в памяти — вечной болью. Пелле знал, что выжег. Евронимус — тоже выжег: под конец он вбивался в выдохшееся, почти бесчувственное тело, и едва не отключался сам. Вид у него был ещё более измученным и избитым, чем вчера, но — он был на грани, а значит — был честным. «Мне было хорошо». Тогда он точно не лгал — Пелле знал это наверняка. Уснуть они снова так и не смогли, только пролежали в полубреду, всего полчаса до рассвета. И снова — душ, кофе, — уже без бутербродов, короткая репетиция, снова сборы, снова — раздражённый Евронимус и сонный Пелле. Сон — только в машине, на заднем сиденье: он отключился, стоило им выехать на шоссе. О, смерть. Лучше бы он не спал.

***

— Наяву ты бы не стал умолять. Вот так — не стал бы… Я тоже вижу такое, если хочешь знать, — Евронимус слушал его спокойно, иногда кивая, не произнося ни слова, и теперь говорил негромко и словно бы осторожно. — Я тебя вижу. Такие же сцены. Как ты трахаешь меня, вдавив лицом в пол и душа ремнём, как перерезаешь мне горло и имеешь в глотку. Но знаешь что? — Он положил руку Пелле на колено, наклонился чуть ближе. — Думаю, это всё не так важно. Сны — они просто сны. Может ты и думаешь иначе, но реальность — она здесь и сейчас, и тут этого нет. А сны могут пройти. Только нужно типа… ждать? Пелле пожал плечами. Он не знал, как ведут себя сны. Не знал, настоящие они или нет. И уж точно не знал, что из этого реальнее и что будет дальше: может, всё это тоже сон? Хотя… Во снах не бывает таких ярких фонарей, там всегда темно. И во снах никогда не хочется Евронимуса касаться, там он всегда чужой. Здесь и сейчас он чужим не был. И Пелле коснулся. Сжал подбородок, приподнимая его голову, и притянул к себе. Тот поцеловал его сам, — ничего не говоря, не нападая и не отстраняясь слишком быстро. Сам стащил с него куртку. Пелле стащил его куртку в ответ. Евронимус расстегнул его ремень, вытащил из шлеек — и Пелле ответил ему тем же. Ремень он отбросил в сторону. Евронимус сделал то же самое. — Сегодня без этого, Ойстейн. Тот только кивнул. — Да как хочешь. Они замерли ненадолго. Пелле отчего-то забыл, что делать дальше, — слишком уж сбивал незнакомый свет у Евронимуса на лице. А Евронимус просто вёл какую-то свою игру, отражая его — от улыбки до прикосновений, до дрожи в голосе. Когда Пелле откинулся назад, притягивая его к себе за плечи, тот послушно потянулся следом. Устроился между его бёдер, скользнул ладонями под футболку, неаккуратно задирая её вверх, — и выпрямился, позволяя стащить с себя свитер. Пелле видел, как тот поёжился. В квартире было холодно. Теперь они лежали, прижавшись грудью к груди, и Евронимус напоминал странного змея, цепляясь за него и переплетая руки. Он ничего не говорил и никуда не торопился: не пытался расстегнуть штаны до конца, снять их или залезть под них рукой, не пытался заставить сделать это с собой или хотя бы коснуться себя. Только лежал на нём и чуть покачивался, — так, что пах тёрся о пах, — и вообще не обращал на это внимания. Прикрыв глаза, он скользил губами по шрамам. От тех, что на плечах, на груди и ключицах до тех, что на руках. Они были белыми, рельефными, они напоминали про пьяную боль, и Евронимус пил эту боль, царапая их зубами. «Горжусь каждым, что ты здесь вырезал, и каждым, что не вырезал». Евронимус мог бы сказать что-то такое, но — не сказал. Молча спустился ниже, потянул брюки на себя, стаскивая их с колен, начал расстёгивать свои и замер. Пальцы у него почему-то дрожали. Он смотрел на Пелле сверху вниз, строго, сосредоточенно, склонив голову набок, — будто пытался задать немой вопрос. Пелле знал, какой. Знал наверняка. И просто кивнул. — Можно. И тот дёрнул молнию. — Знаешь, это… на самом деле до сих пор странно. Никто бы не стал спрашивать. Для многих… просто бред, — он говорил это, скользя пальцами по бедру, всё выше и выше. Пелле не мог сдержать дрожь. — А какая разница? — Он рвано выдохнул. — Да не знаю. Ян бы охренел, — Евронимус усмехнулся. — Точно бы сдал нас в психушку. Пришлось проглотить улыбку. — Не шути, не порть момент. — Я думал, ты только на концертах такой серьёзный. А не когда чувствуешь, что я… собираюсь затрахать тебя до смерти… до остановки сердца… Хотелось ответить, что это, — то, что они делали, — ритуал, и в конце наступит своя, особая смерть, но — Пелле не успел. Замер и весь выгнулся, глотая крик. Евронимус проникал в него плавно, жгуче, и до крови прикусывал губы, словно сдерживал себя из последних сил. Его волосы щекотали лицо, закрывали их обоих от мерзкого света, а сам он жмурился, прятал глаза. Пелле притянул его к себе ещё ближе, коснулся губами горла и медленно лизнул, прежде чем впиться зубами в венку. Евронимус вздрогнул, поморщился, но не отстранился, — запрокинул голову назад, позволяя укусить себя ещё раз. И ещё. И ещё. Ещё сильнее. — Давай, пей мою кровь. Забирай хоть всю. И Пелле — пил. Казалось, он даже чувствовал её — тёплую, вязкую, едко-солёную жижу на губах. Совсем не такую, как кровь мертвецов, которую он глотал во снах. Значит, это не было сном, значит, все было настоящим. Осло, «Хельвете», фонарь за окном, Евронимус, вынуждавший так прижиматься к себе и хотеть, и просить ещё. Даже он, с его низкими стонами, странной, вымученной улыбкой и глубокими движениями был настоящим. И его вопросы были настоящими. Не сном. Значит, можно было засыпать. Пелле запрокинул голову, полностью открываясь и отдаваясь, подставляя шею, грудь, руки. Он больше не держал Евронимуса за плечи, не сжимал коленями его бёдра, заставляя вбиваться в себя. Теперь он просто лежал под ним, раскинувшись на матрасе, не шевелясь, лишь часто дыша и бормоча его имена — все, каждое, одно за другим. Темнота разлилась под веками, и тепло — по коже. Он чувствовал, что был на грани сна, и мог упасть ещё глубже в любой момент, но — не позволял себе. Держался, цепляясь за реальность, за Евронимуса с его шёпотом, с мучительными движениями и влажными, развязными поцелуями. Пелле не двигался, не отвечал, и всё же — не делал вид, что мёртв. Он был живым, и как живой, сжимал его внутри себя, не выпуская, и стонал, как живой — беззвучно, вымученно, не закрывая рта. Позволял себя целовать. Целовать — хотелось. Ещё ближе, глубже и дольше. Всего хотелось глубже и дольше, до боли, до крика и сорванного голоса. Потому что это был Евронимус. Евронимус умел прогонять пустоту. А может, не умел. Может, он забирал её себе? Пелле не знал. Хотел узнать — чтобы отобрать её, чтобы вдвоём победить, болью выжечь её из груди, вырезать — и неважно, как. Только всё — потом. Сейчас здесь был Евронимус. В нём, вокруг него, позволяя сжимать себя и сжимая его в ответ, двигаясь на грани обморока и не останавливаясь, не желая сдаться первым. Это — слишком не по-евронимусовски. Но быть таким медленным, не жестоким — ведь тоже не по-евронимусовски? Или нет? Этого Пелле тоже не знал. И додумать — не успел. «Ойстейн». «Ойстейн». «Ойстейн». Тело само перестало быть мёртвым и вялым, само ответило на движения, прижимая к себе, сковывая, придушивая до хрипа — и вынуждая излиться в себя. И этого было достаточно. Больше, чем достаточно. Не пришла пустота. Пелле сдавленно выдохнул. Евронимус сполз ему на грудь, всё ещё дрожа и задыхаясь, потирая расцарапанную шею. Глаза у него странно блестели. — Я думал, не выдержу. Сорвусь. А в итоге ты… Он приподнялся на локте, придвинулся ближе, коснулся паха, но — передумал, убрал руку. — Тебе не надо, да? Пелле кивнул. — Пустота не пришла. Не зови её. Евронимус ничего не ответил. Снова зажмурился, прячась от света, и положил голову ему на плечо. Прижался носом к изгибу шеи. Сейчас он дышал тихо, ровно, и на лице у него почти не было той странной, измученной маски. Только капли блестели на лбу. Сейчас он совсем не был похож на демона, но даже так… наверное, он был красивым. Или не был? Да нет, был. Пелле знал наверняка. — Слушай, Ойстейн… — М? — Тот положил руку ему на грудь. — Да? — Что будет? — Завтра? Чёрт, не напоминай, — Он вплёл пальцы Пелле в волосы. — Опять эти коробки, чтоб их… Но для начала надо будет выйти и достать пожрать. Я там по дороге видел забегаловку. Будем соревноваться в поедании острой лапши. — Ты проиграешь. — Я пока никому не проигрывал, Пер. — А мне проиграешь, — тот старался говорить серьёзно. — И ещё… — И ещё нужно будет достать акустику, — Евронимус сжал его запястье и вытянул руки к потолку, — так, чтобы на их сцепленные пальцы упал свет. — Буду учить тебя играть. Чтобы ты не забыл, как это всё было. Он вдруг умолк и, — Пелле заметил, — нахмурился. — Если ты про вообще «что будет», то я не знаю. Просто надо делать, что делали. Ты знаешь мои планы лучше, чем Йорн и Ян. И знаешь, что у нас дел дохерища. И что всё это серьёзно. И что я лучше сожгу нас обоих дотла, чем мы скатимся до уровня всякой попсы, которой вручают Грэмми. — А если блэк-метал захватит мир и нам всё-таки вручат Грэмми, что будешь делать? — Пелле мягко прикусил его руку. — Тогда сожжём что-нибудь другое. Церковь, например. Хотя… никаких церквей к тому времени нигде не останется, так что — не знаю. — Ты только что признал, что у тебя нет плана и ты не знаешь, что делать. Евронимус вздохнул. — Я не знаю, что делать с Грэмми. Но я знаю, что делать с тобой — шведским придурком, который опять искромсался и решил, что я не замечу. Но я заметил. Так что идём отсюда, давай-давай. Пелле быстро зажмурился. Он почувствовал, как норвежец сел и потянул его за собой, пытаясь стащить с матраса и уволочь в ванну — возиться с ранами и клевать носом под ледяной водой. Оставалось не реагировать: вдруг тому просто надоест? Можно было притвориться спящим. Тем более, что ему и так чертовски хотелось спать, и оба они были слишком задолбаны, чтобы препираться. — Ну и хрен с тобой. Но завтра я тебя всё равно достану, так и знай. Руку внезапно отпустили. Голос Евронимуса казался совсем далёким, сонным, и звучал словно через вату. Пелле спиной ощущал его тепло. Тот лёг рядом и снова прижался вплотную, пытаясь уместиться на узком матрасе. Было влажно, жарко, и глаза жёг фонарь, даже сквозь закрытые веки. Лучше было, когда тёмные волосы прятали его от света. Пелле перевернулся. Теперь они лежали лицом к лицу, — так, что лоб касался лба. Свет больше не бил в глаза — растворился во тьме позади. Можно было снова зажмуриться. Спать. Тепло сковало его, но он знал, знал наверняка, — там, во сне, будет холодно. Там будет чужой Евронимус, и он не будет задавать никаких вопросов. Его останется только молить о пощаде, и счастьем будет, если он просто убьёт его, а не заставит умирать в вечной агонии. В вечной боли, которой оба они так хотели… Ну и пусть. Пелле зажмурился.

***

— Стой… Стой, стой, стой. Остановись… Ответом ему была лишь тишина. И хищная, холодная улыбка. Будет больно. И ещё больнее — от того, что Евронимус в своём сне видел точно такой же оскал своего живого мертвеца. Каждую чёртову ночь. О, смерть. Как от этого было больно. И как хорошо. И только в боли был смысл.