Обречённые любить

Прошло четыре с половиной года.

После заката небо над морем окрасилось в ярко-малиновый цвет и последние отсветы севшего за горизонт светила рождали вокруг волшебство уходящего дня. У кромки моря стояли, обнявшись, двое. Она в длинном простом, без излишеств, сиреневом платье, со строгой элегантной прической, жемчужным ожерельем на шее, полученным в подарок ровно пять лет назад и с подобранными к нему жемчужными сережками. Казалось, время забыло о ней или она имела с Создателем особый уговор: седина почти не тронула темный густой волос, осанка осталось горделивой и прямой, тело в меру подтянутым, а кожа бархатистой. Возраст выдавали лишь морщинки вокруг глаз и предательски выпирающие на руках вены. И еще иногда взгляд, ставший одновременно и мягче, и требовательнее. Он же приобрел в глазах уверенность и силу человека, вынесшего на своих плечах все тяготы целого государства. Лицо заострилось, стало более худым и выразительным, плечи шире, а тело суше и жилистей. — Что ты придумала на этот раз, чтобы сбежать из Топкапы? — Что еду погостить на пару дней у Гевхерхан. Её муж в отъезде, Селим учится торговому ремеслу в Измире, а больше никто не проболтается, я предупредила. А ты? — Поехал навестить могилу сына. — Ты ведь там был недавно? — Да, но кто осудит скорбящего отца? — Прошло ровно пять лет с тех пор как на свет появилась наша Нефес. Мне не верится. Пять лет. А нашей Ягмур уже одиннадцать. — Она у нас красавица, вся в мать. Боюсь, что мне скоро придется отбиваться с мечом и луком от претендентов на её руку и сердце. Я ведь не отдам её кому попало. Только самому достойному и тому, кто будет любить её так же сильно, как я тебя. — Об этом еще рано говорить. Пусть у нее будет счастливое детство и беззаботная юность. Не хочу, чтобы тяготы замужества легли на ее хрупкие плечи с ранней молодости, как у Гевхерхан. Наша Ягмур все еще хочет учиться и изучать медицину. — Чтобы вылечить Нефес. — Но это невозможно, ты же знаешь. — Не будем разбивать её мечту, любимая. Пусть верит. Кто-то из нас должен сохранять веру. — Мне очень больно оттого что наша Нефес такая. — Не надо её жалеть. Нужно ей помочь. Я пригласил двух учителей, да и Ягмур постоянно с ней занимается. Несмотря на свой недуг, наша дочь очень умная и все схватывает налету. Если говорить медленно, смотря в глаза, уже неплохо понимает по губам. Я молчу про её особенный талант. Скоро мне придется взять её на службу во дворец! — пошутил. — Упаси Аллах наших детей от этого проклятого места! — Опять Султан Ибрагим? — Он стал невыносим, сил больше нет. — Забудь хотя бы сегодня об этом. Лучше поцелуй меня и пойдем к детям. Маленькая кареглазая девочка с темными, вьющимися ниже плеч волосами и белоснежной, как у матери и сестры, кожей, сидела за большим столом и тщательно прорисовывала каллиграфические символы, складывая их в слова. Ей было всего три года, когда она нашла на рабочем столе отца какую-то бумагу и, не понимая смысла написанного, просто повторила текст. Символы были корявыми и с ошибками, но сам факт поразил Кеманкеша до глубины души. Он долго тряс девочку за хрупкие плечики, вопрошая: «Это ты написала, Нефес? Неужели это ты сделала? Но как?» С тех пор он сам стал учить её по вечерам. Ставил на стол стакан и показывал, как написать это слово, потом яблоко, потом кувшин с водой. Когда понял, что девочка так быстро усваивает новое, что ему не хватает времени чтобы научить её всему, что она способна запомнить, подключил Ягмур. Сестра не просто показывала предмет и его каллиграфическое обозначение, она многократно проговаривала это слово вслух, шевеля губами и смотря прямо в глаза Нефес, чтобы та могла запомнить. Потом стали приходить учителя. Один занимался с девочкой письмом, а другой рисованием. Последнее давалось Нефес еще легче. Она с быстротой извлекала из своей памяти образы цветов и птиц, которых видела на Хейбелиаде и переносила их на бумагу. Рисование, каллиграфия и обучение чтению по губам занимали почти все её свободное время. Даже когда они бывали на острове. — Иди сюда, Нефес. Смотри в окно, это новый для тебя предмет. Это БЕСЕДКА. БЕ-СЕД-КА. Поняла? Иди, покажу, как это написать. Вот так. Повтори. — Ягмур была серьезна, как самый строгий учитель. — Молодец. Умница. — Что делают мои самые любимые девочки в мире? — спросил Кеманкеш. — Учим новые предметы, которых нет в нашем доме в Стамбуле. Вот, папа, посмотри. — протянула лист бумаги. — Я вами горжусь, мои дорогие. — обнял обеих сразу. — А где мама? — Пошла за подарками для Нефес ко дню рождения. Кесем вошла, а следом за ней Али с большим свертком. — Доченька, с днем рождения, наша любимая! — обняла кареглазую малышку. — Смотри, что я привезла. Угольные грифели, акварели, холсты, лощеная бумага, чернильницы, перья… - глаза девочки загорелись. Она перебирала все эти предметы, раскладывала по столу, сгорая от нетерпения начать рисовать. — Но подожди. Подожди. Это все завтра. Сегодня твой праздник и мы будем пить чай и есть сладости, которые ты любишь. Идём! Гюнеш и подросшая двенадцатилетняя Эбру уже вовсю суетились на кухне. За прошедшие после свадьбы с Али годы у пары так и не появилось общего, долгожданного ребенка. Но они все еще не теряли надежду. Хотя Али и говорил, что любит Эбру, как родную, Гюнеш чувствовала, как супруг страстно желает стать отцом и молила Аллаха, чтобы он подарил им это счастье. Султан Ибрагим сидел в покоях в окружении шехзаде. Сулейман и Ахмед — сыновья от Хасеки Салихи Дилашуб Султан, трех и двух лет от роду. Их сопровождала мать, ставшая в последние годы фавориткой Падишаха. Тут же был и почти пятилетний Осман, горячо любимый племянник. Ибрагим шутил и подзывал к себе по очереди каждого из наследников. — Осман, мой лев, смотри, что я для тебя приготовил. — худой бледный мальчик весьма болезненного вида протянул руки и получил в дар небольшой деревянный кораблик. — А это вам, мои маленькие львята. — протянул младшим шехзаде по деревянной лошадке. Когда все, казалось, были довольны и счастливы, в покои ворвалась разъяренная Хатидже — Турхан Султан, получившая свое новое имя из-за своего командного повелевающего тона при общении. — Что это значит, Повелитель? — Что ты имеешь в виду, Турхан? — Почему вы позвали к себе всех шехзаде кроме своего первенца Мехмеда? Даже Осман, который вам не сын, всегда рядом. А мой шехзаде нет. За что вы так с ним? — Выйди вон, Турхан! — Но… — Я сказал, пошла вон! — Султанша со слезами вылетела из покоев Падишаха. Она была вне себя от злости. — Стража, пусть Юсуф Паша придет немедленно в общие покои! «Я этого так просто не оставлю. И Айше, и Салиха, и особенно Ибрагим — все заплатят за унижение моего сына». — Мамочка, почему ты опять такая грустная? — спросила Сафие у Гевхерхан. — Все хорошо, дорогая. Иди к Айлин и брату. Девочка убежала, а Гевхерхан и Атике остались наедине. — Вижу, как Сафие привязана к тебе, сестра. Ты стала для нее настоящей матерью. — Она мое утешение. Только из-за этой девочки я смогла принять мужа обратно в семью. Я всегда хотела дочь, но Аллах послал мне сыновей. — Какие твои годы, у тебя еще будет девочка, вот увидишь. — Нет, Атике, у меня больше не будет детей. Это вопрос решенный. — Но почему? Я была бы не против иметь еще одного ребенка. Но после Айлин так ни разу и не забеременела. Но может оно и к лучшему. Ты знаешь про мою беду. — После того как мы чуть не расстались с Абазой-Мехмедом, я решила, что нужно приложить все силы, чтобы поднять на ноги уже рожденных детей. В жизни все может быть, я не хочу, чтобы дети страдали. — Да куда денется твой Абаза? За версту видно, что он любит тебя одну. — Не знаю, но я все эти годы жду чего-то. Жду, что что-то случится. Что откроется дверь и войдет Хасан. Живой. Понимаешь? Я его до сих пор жду, хотя разумом и понимаю, что его больше нет. Иногда я даже чувствую свою вину в том, что снова приняла мужа. Будто предала память того, кого любила. — Тихо, сестра. А то вдруг услышат и передадут Абазе. Никто не должен знать о твоей запретной любви. Пора забыть о нем, похоронить. — Знаю. Но как? — тяжело вздохнула. — Валиде ведь не у тебя, так? Снова со своим любовником? Они всегда исчезают вместе. Сколько это будет продолжаться? Совсем стыд потеряли! — Оставь их. Люди любят друг друга. Это такая редкость, когда чувство взаимное. — Меня все время так и подмывает рассказать все Ибрагиму. — Ты не сделаешь этого! Иначе будешь жалеть всю жизнь, что погубила нашу Валиде. Их нельзя разлучать. Если ты когда-нибудь это сделаешь, можешь считать, что у тебя нет больше сестры! Атике с дочерью уехала к себе, а Гевхерхан хотела уже звать детей к ужину, когда служанка принесла записку. «Вы все верно сделали. Вы должны быть очень счастливы. За себя и за того, кого уже больше нет». — Кто принес это? — накинулась на девушку. — Не знаю, Султанша. Оставили у ворот только что. Я видела лишь удаляющийся силуэт мужчины в темном плаще. Он очень сильно хромал.