Юность

      Каховский стоял на опушке в одном мундире, не обращая внимания на мороз, будто звеневший в воздухе, пробиравшийся в рукава, под самую кожу. Он курил, обжигая горло дымом, зная, что его голос станет грубее, и грудь стиснет своими тисками надсадный кашель. Пусть. Вскоре это станет неважным. Подъехал экипаж. Кого он привез, будущего убитого или будущего убийцу? Каховский прислонился спиной к холодному стволу берёзы, злобно душа себя дымом. Ни один из этих исходов его не устраивал.       Снег заскрипел под ногами. Неподалёку от него остановился Рылеев, пытавшийся не смотреть в его сторону. Рылееву было холодно, он кутался в свою шинель, прятал руки. Каховский рук не скрывал и смотрел на него практически в упор, жадно, будто видел в последний раз. Впрочем, это действительно мог быть последний раз.       Следом за Рылеевым из экипажа на землю спрыгнул его приятель, Александр Бестужев, недовольно притоптывая ногами, будто это спасло бы его от мороза. — Добрый день, Пётр Григорьевич. Кто ваши секунданты? — Сослуживец, Курцев, — коротко отвечал Каховский, махнув свободной рукой в сторону своей брички. В ней сидел молодой человек, совершенно, казалось бы, незаинтересованный в происходящем. — Я должен спросить: не желают ли стороны примириться без кровопролития? — Александр перевел взгляд с Каховского на Рылеева, и обратно. Кондратий в первый раз повернул голову в сторону Каховского и с явной неохотой взглянул на него. Губы его шевельнулись, будто готовые исторгнуть привычное «Не курите», но он остался безмолвен. Словно в ответ Каховский затянулся пуще прежнего и, позорно закашлявшись, выпустил всё-таки трубку изо рта. Уголок губ Рылеева дернулся издевательски. — Что ж, коли так, мы со вторым секундантом обозначим барьер, — пробормотал расстроенный Бестужев, отходя. «Глупость, какая же глупость. И пошлость ужасная», — думал Каховский, взвешивая в руке пистолет. Это оружие было ему привычно. Лишь последние крупицы гордости не давали ему сейчас упасть на колени перед Рылеевым и просить остановить этот кровавый спектакль. А может, гордыни?       Стрелять первым должен был он. Дуло пистолета смотрело в землю, а сам Каховский — на Рылеева. Тот стоял перед ним сосредоточенный, напряженный. Он скинул шинель в снег неподалеку, и тело его теперь сотрясалось от холода. Думал ли он, что шинель ему больше не пригодится? Что вскоре и он станет хладен, как снег под ногами, что пуля Каховского выбьет из него жизнь? Дышал ли полной грудью, наслаждался ли морозным воздухом последние минуты? — Стреляйте, Каховский, — бросил ему Рылеев, машинально растирая ладонью предплечье другой руки, — не тяните. Я знаю, вы отличный стрелок. Закончите то, что начали. Не станет меня, и вы сможете добиться её. Пётр нахмурился непонимающе. — Кого — её? — Княжну Л. конечно же, — выкрикнул Рылеев, — зачем вы притворяетесь? Хотите посмеяться надо мной прежде, чем убить? — Я вас не понимаю, — тихо молвил Пётр, но Рылеев услышал. Они застыли невероятно близко друг к другу — смертельно близко. С такого расстояния оба могли быть убиты наповал, но оба отчего-то медлили. — Разве не вы прилюдно оскорбили и меня, и княжну прямо на балу? Лишь за то, что я смел танцевать с ней? Вероятно, вы очень ее любите, раз не побоялись людской молвы. Один выстрел, и я больше не встану на вашем пути! Радуйтесь… — Люблю её? Думаете, я покрыл своё имя позором из ревности? — Каховский осекся. — Вы, конечно, будете правы, к чему скрывать… Я приревновал, но только не её. И стрелять в вас я не буду, — Пётр разжал озябшую руку, и пистолет тяжело упал в снег. Рылеев глядел на него во все глаза, приоткрыв рот. — Не её? Но кого же тогда? Каховский посмотрел в ответ больным взглядом, и Рылеев отступил на полшага. — Нет… Вы имеете в виду… Вы смеетесь? — Мне не до смеха. Какой тут смех, когда я отдаю себя на милость вашу… — Пётр сверкнул на него глазами. Всё такой же буйный, каким знал его Рылеев, но готовый покориться. — Думаете, весело прослыть бугром*? Впрочем, мнение света интересует меня меньше всего. — И как давно? Вместо того, чтобы признаться мне, вы скандалите, поднимаете шум на весь свет и рассказываете обо всём лишь под дулом пистолета, когда я… да и она… уже оскорблены, — начавший было горячиться Рылеев закончил неуверенно. — Так давно, что извёлся уж весь, — Каховский потупил взгляд, — как представил, что вы вскоре женитесь, обзаведетесь детьми — не выдержал. А коли вы всё еще чувствуете себя оскорблённым… Вы можете получить свою сатисфакцию прямо здесь и сейчас. Надеюсь, хотя бы кровью я смогу загладить свою вину, раз уж письма с извинениями оказалось недостаточно. Рылеев покраснел и вскинул руку с пистолетом. — Да идите вы к чёрту! — воскликнул он и спустил курок.       От выстрела с криками взметнулись с веток вороны, а сердце Каховского пропустило удар. Пуля рассекла воздух, выпущенная в синее небо. — К черту, — повторил Рылеев и, на тряских ногах подойдя к дереву, прислонился к стволу плечом. К ним подбежал Бестужев, Курцев всё так же флегматично остался в стороне. — Саша, забери пожалуйста один экипаж и увези господина второго секунданта. Мы с Каховским поедем вместе. Примириться нам нужно, — попросил Рылеев устало. Каховский не стал противиться, приблизился осторожно к Кондратию, когда секунданты, довольные, что не пролилась кровь, отбыли. — Коли не шутите, я и поцеловать вас могу? — усмехнулся Рылеев. Каховский смешался было, но взглянул исподлобья и ближе придвинулся. — Я бы предпочел поцелуй пуле. — Так давайте мириться, — удержав его голову за подбородок, Рылеев вплотную приблизил своё лицо к лицу Каховского, но сперва наклонил голову вправо и прижался щекой к его щеке, положив руки ему на плечи. Каховский по-кошачьи потерся щекой в ответ, принимая ласку, и даже зажмурился удовлетворенно, оставил щекотный поцелуй под ухом. — У вас щека ледяная, замёрзли, поди, — заметил Рылеев, проведя пальцами по правой его щеке, на которой за день уже проступила щетина. Это ощущение было ново, непохоже на прикосновения к нежной коже барышень, которых Рылеев вдосталь перецеловал на своём веку. Будто прочитав его мысли, Каховский немного отстранился, чтобы заглянуть в его глаза. — Знаю, вы меня не любите и едва ли полюбите когда-либо. Возможно, всё это для вас не более, чем занятный опыт. Но я уж согласен и на это. Рылеев помолчал, сохраняя зрительный контакт. Ресницы Каховского густо заиндевели, и Рылееву захотелось отогреть его хорошенько. — Вы заболеете! Я без шинели совсем недолго, и то почти околел, а вы-то… Идёмте быстрее в экипаж! У меня там шуба… Каховский внезапно опомнился, отступил на шаг. — Извозчик?.. Да что же вы, из ума выжили?.. — он оглянулся, высматривая мужика. — Мой человек, — успокоил Рылеев, — из дворовых. Он болтать не станет. Каховский перевёл дух. — Хорошо, ведите…       Подняв шинель, запорошенную снегом, Рылеев подхватил Каховского под руку и повёл к экипажу. Мужик на козлах и вправду сидел незаинтересованный, будто ничто не могло занять его больше, чем разглядывание пушистой елки неподалёку. — Домой, Кузьма, — скомандовал Рылеев, и мужик отмер, стегнул лошадей по спинам.       Кондратий вытащил из-за спины сложенную енотовую шубу и, расправив, укутался в неё вместе с Каховским. Воротником укрывшись от ветра и чужих глаз, он целовал смущенного Петра в линию челюсти, подбородок, пытался согреть поцелуями холодные обветренные губы, имевшие привкус крови. Каховский жался к нему, ледяными руками под мундир пробирался, только теперь почувствовав, как закоченел.       Они подъехали к дому Кондратия, и тот потянул Каховского за руку, выбравшись из экипажа и взбежав по ступеням на крыльцо. Они, точно мальчишки, промчались по дому и завалились в хозяйскую спальню. Кондратий толкнул Каховского на постель, и тот с невнятным возгласом повалился на неё, стараясь не замарать сапогами. — Дурной, я же в обуви! — воскликнул он и потянулся к сапогам, но Рылеев его опередил, встав коленями на кровать и стащив с него сначала один, затем другой сапог. Следом за обувью отправились чулки, и Рылеев коснулся ладонью узкой ступни. — У тебя ледышки, а не ноги, — покачал он головой, решив, что самое время перейти на «ты», — зачем морозил себя? — Думал, умру сегодня, — прошептал Пётр, откинувшись спиной на постель, — и к чему мне, мёртвому, греться? — Я бы не убил тебя. Из-за такой-то глупости? Всё это так, баловство, — Рылеев смутился. — Не для меня, — Каховский вздохнул и потянулся расстегнуть мундир, — раздевайся, или тебе особое приглашение требуется в твоей же спальне?       Рылеев отмер и с ноткой вызова принялся сдирать с себя одежду. Оставшись в одном исподнем, он нырнул под одеяло и накрыл их обоих, старательно подоткнув его под бок Каховского. — Мы сюда спать пришли или тешиться? — спросил Пётр, стягивая одеяло до пояса, разрушив этим старания Кондратия. — Экий ты прыткий, — с усмешкой проговорил Рылеев, — будто бы каждый день с мужчинами ласкаешься. — Не каждый, но уж почаще твоего, — буркнул Пётр, — иль ты еще не был с мужчиной вообще? Рылеев нахмурился, почуяв насмешку в его словах, и тот заметил. — Прости. Это и неважно, — спохватился Каховский. Отогревшийся, он стал активнее, прижавшись к Рылееву и мягко поцеловав в щёку, — ты такой красивый, знаешь? Я влюблен в твои глаза, твои губы… Рылеев покраснел от удовольствия. Ему было приятно, когда ему расточали комплименты, но он никогда бы в этом не признался. — Можно снять с тебя бельё? — Каховский, не дожидаясь ответа, запустил руку под одеяло и погладил его сквозь тонкую ткань, не скрывавшую ничего. — Коли мы в одной постели, зачем спрашиваешь? — выдохнул Кондратий, и, перехватив его руку за запястье, прижал ее крепче к своему стояку. — Научи, как это делается с мужчинами. — Премудрости тут никакой нет, — усмехнулся Пётр, оттянув ткань и обхватив пальцами член. Лизнув его сосок, он резво сполз с головой под одеяло, и Рылееву пришлось его приподнять, чтобы увидеть, как Каховский, стянув его бельё вниз, без обиняков взял у него в рот. Полагая, что Каховскому будет совсем уж тяжело дышать, он откинул одеяло, открывая его голову и плечи. Пётр явно знал толк в подобных утехах, плотно облегая член губами и втягивая щёки. — Где ты этому научился? Трубку свою перекурил? — хрипло спросил Рылеев, на что тот усмехнулся, прервавшись: — На иных трубках репетировал, Кондратий. Рылеев покраснел под игривым взглядом Каховского и надулся, внезапно приревновав его невесть к кому. — Полно, Кондратий, это ничего для меня не значило, в отличие от того, что происходит между нами, — Пётр поцеловал его живот влажными губами, не прекращая двигать рукой по члену. — Ты им говорил то же самое? — недоверчиво фыркнул Рылеев. — Не говорил. И не признавался в чувствах, — упоминание об этом заставило Кондратия умолкнуть, порозовев скулами, и Каховский, довольный, снова обхватил его ртом, погладив яйца.       Рылеев прикрыл глаза, опасаясь мгновенно кончить от одного только открывающегося ему вида на голову и плечи Петра. Его ласкали ртом и прежде, но теперь ему казалось, что ни одна девушка не делала это столь искусно. Может, дело было в том, что мужчине было виднее, как ласкать другого мужчину? — Хватит, пожалуйста… Пьер… — ласково прошептал Рылеев, коснувшись его макушки, и тот, облизав головку напоследок, отстранился. — Хочешь фокус? — ухмыльнулся он и, обхватив Рылеева сильными руками, перевернулся на спину, опрокинув его на себя. — В шахматах это называется рокировкой, — зачем-то сказал Рылеев, облапав его талию, бока, плечи, чувствуя под ладонями крепкие мышцы. — Сыграем партейку? — предложил Каховский, целуя его в шею. — Твой ход. — А что делать дальше? — растерянно спросил Кондратий. — Найти правильное отверстие и загнать в него член, — грубовато высказался Каховский, — принцип, заметь, один и тот же… Кондратий без лишних толков поймал его губы своими, не дав закончить. — А представь, в другой реальности, возможно, кто-то из нас потихоньку остывает, а другой стал убийцей, — прошептал он ему в губы. — Почему ты решил, что сейчас среди нас нет убийц? — едва слышно выдохнул Пётр. — Почему я… что? — Рылеев чуть приподнялся, чтобы разглядеть его лицо получше, и почувствовал, что сделал это зря: Каховский смотрел с такой нечеловеческой тоской, что в груди у Рылеева защемило. — Не имеет значения, — он склонился к нему и покрыл его щёки быстрыми поцелуями, — я лишь рад, что мы оба сегодня живы. Я вызвал тебя сгоряча, и стрелять не собирался. Думал скорее, что ты проделаешь во мне дыру, судя по тому, как взбеленился на приёме… — Горячка меня жрёт, прости ты меня, — Каховский погладил его плечи, глядя на него снизу вверх, — как взыграет порой, удержаться сложно… Нервы… я бы не простил себе твою погибель. Пустил бы пулю себе, вот и весь сказ… Два остывающих тела вместо одного… — Ладно, довольно с нас неуместной трагедии. После поплачем друг у друга на груди, а сейчас хочу тебя, нет сил, — решительно промолвил Рылеев, нащупывая под одеялом ляжки Каховского и раздвигая их перед собой. — Одеяло это отбрось уже, что мы, как опостылевшие друг другу супруги, на ощупь нежимся? — проворчал Каховский, с предвкушением раскинув ноги пошире. — Не тяни, входи сразу, я к этому готов. Только масла подлей, не забудь, не с девушкой же. Рылеев послушно стянул одеяло им в ноги и озадаченно уставился на промежность Каховского и дырочку, открывшуюся его взгляду. — То есть, готов? Ты… ты ехал на дуэль с растянутым задом? — Ну не из-за дуэли уж, а для собственного удовольствия. Всё-таки, я не любитель публичного сношения, да и пистолеты для того не предназначены, — Пётр закусил губу, чтобы не рассмеяться, — что смотришь-то, чай, у меня там не картинная галерея. — У тебя там интереснее, — растерев масло по своему члену, Рылеев хорошенько смазал и Каховского. — Постой, — Каховский дотянулся до маленькой подушки за своей головой и подпихнул её себе под поясницу, приподнимая таз, — давай. — Ишь, командир постельный, — проворчал Рылеев, наконец войдя в него и приникнув губами ко рту, чтобы не дать более возможности критиковать себя. Но Каховский, кажется, и не собирался: с ощущением Рылеева внутри все наставления, если и вертелись в его голове, мгновенно выветрились. Каховский издал какой-то нечленораздельный высокий звук ему в губы и с готовностью подмахнул бедрами навстречу его движениям. Так они сплелись на пуховой перине, как две змеи, наполняя комнату звуком влажных шлепков тела о тело, скрипом кровати и терпким запахом разврата. Рылеев остервенело вколачивался в гибкое тело под собой, Каховский кусал свои губы и губы Рылеева, когда мог до них дотянуться — казалось, их разум и желания стали общими. Мышцы внутри Каховского так хорошо сжимали член Рылеева, Рылеев же с точностью артиллериста попадал прямо в простату, и оба они вскоре достигли финала. — Это самый… короткий… раз… в моей жизни, — тяжело дыша, попытался оправдаться Кондратий, но Каховский лишь махнул рукой, довольный, как слон. — Видимо, у тебя никогда прежде не было лучших любовников, чем я. Ничего, душенька, я тоже ни с кем еще не кончал так быстро. У нас будет еще время, если ты, конечно, захочешь… За напускным равнодушием скрывалась неуверенность пополам с надеждой — понял Рылеев. Потянувшись за забытым одеялом, он вновь укрыл их обоих, как будто ничего не произошло. — Конечно, будет. А сейчас умаялся я, — по-хозяйски закинув на него руку, Рылеев засопел ему в плечо, и Каховский, успокоенный, уснул следом за ним.