Ледяная пылкость

Думать о прошлом — грустно, больно и очень горько. Где-то позади — такая простая, тихая и счастливая жизнь. Где-то позади — первая любовь, родной дом и любимое дело. Где-то позади остался мой смысл жизни, когда меня увезли из Хира’а. Новый я так и не нашла. Думать о прошлом — это всегда бесполезно и глупо. Невозможно изменить то, что уже случилось, нельзя повлиять на события десятилетней давности. А ещё это всегда обидно. Даже если я понимаю, что идеализирую прошлую жизнь — обидно до безумия. А ещё это помогает. Помогает помнить о том, как несправедлива жизнь. И как сука-судьба любит своих палачей. Ненависть — чувство иррациональное, лишённое смысла и положительных моментов. Ненависть — разрушает изнутри, подтачивает моральные принципы и пожирает все светлые чувства и эмоции. Ненависть — чертовски вредная штука, но основная ее проблема в другом — от ненависти сложно, почти невозможно избавиться. Нельзя просто взять и простить человека, который разрушил твою жизнь. А притворяться я, как выяснилось, умею всё же слишком плохо. В театре всё всегда было проще. Там мы просто примеряли на время чужие маски. А когда занавес опускался всё всегда возвращалось на круги своя. Азарт и запал уходили и со мной оставалось лишь удовлетворение от выполненной задачи. Оказалось, что жизнь на привычный и любимый театр похожа мало. Там я могла с лёгкой небрежностью менять образы и чувства. В реальности же, когда на кону собственная воля, свобода, жизнь, исполнить подобное для меня слишком тяжело. Невыносимо. Особенно в том случае, когда от меня ничего не зависит и единственное, что мне позволено — это смиренно принять столь почётное для любой юной леди пожелание Хозяина Огня и с благодарностью отбросить все свои мечты и желания ради воли правящего рода. Не думаю, что мы смогли бы сойтись, даже сложись всё по-другому — мы слишком разные, диаметрально противоположны, и тупая поговорка про то, что противоположности притягиваются, тут не работает. Она вообще никогда не работает. Нет во мне благодарности. Разве можно благодарить за осколки разбитых надежд, что до сих пор ранят меня каждым воспоминанием, каждой милой прежде памятной вещицей? И смирения тоже нет. Слишком больно. Слишком ненависть захватила меня. Вывод один — тихий союз, на который, очевидно, рассчитывал Озай, был невозможен априори.

***

Думать о прошлом нужно редко, и только по вечерам — чтобы никто не смог увидеть красные глаза и нос. Поправка — по поздним вечерам. Когда Зуко уже точно спит и не может забежать в спальню. Зуко… Милый, яркий, и отчаянно добрый мальчик. Простой. Открытый. Живой. Его легко понять, прочитать все мысли по живому лицу — а он их никогда и не скрывает. Зуко — мой глоток свежего воздуха в этом змеином клубке. Азула — она другая. Закрытая, хитрая, слишком противоречивая… Она слишком походит на Озая. Разумеется, не во всём — она ярко демонстрирует эмоции, искренне любит брата и даже язвит всегда по-доброму. Казалось бы — обычный ребенок! А потом она снова выкидывает что-то странное, непонятное, в духе Озая. В такие моменты я ловлю себя на тихом, болезненно-ярком отчаянии. Моя дочь слишком походит на того, кого я ненавижу — и я ничего не могу с этим сделать. Редко, временами, всё выходит ровно наоборот — я будто смотрю на себя в миниатюре. Синяя лента тоненькой ниточкой соединяет два поколения Единственное, на что я смею надеяться — Азула не пойдёт по стопам Озая, не спрячется в тени огромного трона, не станет чёртовым кукловодом. Иначе… она превратится в маленькую, но не менее жестокую его копию. И тогда мне будет проще удавиться, чем сбежать от собственной совести.

***

Я продолжаю размышлять об этом и на следующее утро, направляясь в столовую. Вот только там… пусто. — Гуань Чи, подойди. Где мои дети? — холодно интересуюсь я. Они должны быть на завтраке. — Принц Озай сказал передать, если Вы спросите, что принц Зуко с принцессой Азулой будут заняты до обеда вводной лекцией о покорении. Я свожу брови на переносице. Чертов Озай! Вздумал учить их покорению! Детям четыре исполнилось вчера, о чём он думает? — Где они? — Принц Озай не велел говорить… — лепечет девушка, и в другой раз я, может, и была бы мягче, но сейчас внутри зло ревёт и взрывается вулкан. — Где. Они. — Я… Они… Принц с принцессой в малом тренировочном зале в левом крыле, — выпаливает Гуань Чи. Я молча киваю и резко встаю, направляясь к двери. Никто не смеет остановить, и это весьма удачно. Не хочется срываться на невиновных, хочется высказать все претензии Озаю и только ему — это, по крайней мере, честно. Тяжёлая, отлитая из металла, дверь захлопывается со звучным бум!, и я шагаю к кабинету Озая. Лучше выплеснуть на него всё, что я о нём думаю там, где этого не услышат наши дети. Пусть у них останется иллюзия счастливой семьи. Или хотя бы просто семьи. Ногти левой руки впиваются в кожу так сильно, будто почти прокалывают ее. И периодически я невольно скашиваю взгляд на пол — посмотреть, не оставляю ли я дорожку из кровавых капель.

***

Чёртова старуха! Она… Я подозревала, что она читает мои письма, но насколько тяжело получить прямое подтверждение этому. Елуа… Я считала её частью семьи долгие годы. Насколько же я глупа. Доверилась кому-то в этом змеином гнезде… Наивная дурочка! Интересно, она хоть доставляла мои письма родителям? Впрочем, что гадать… Я все ещё могу спросить у неё. А ещё я могу испортить ей жизнь… или просто лишить её жизни. — Ты собираешься отвечать на мой вопрос? Озай глядит гневно. Холодная маска ломается изнутри, плавится под яростным взглядом, и я почти слышу, как крошечные кусочки падают на пол. Плевать. Что меня сейчас не трогает совершенно — так это его эмоции. Забавно даже — столько лет пыталась разрушить эту маску, а теперь, когда удалось, не могу насладиться ощущением власти. В эмоциях я обгоняю его на три головы, но сейчас нет никакого желания играть, даже по своим правилам. Внутри… пусто. Неприятно, непривычно и до отвращения странно. Я слишком редко ощущаю такое опустошение. — Какой вопрос? Он раздражённо дёргает рукой, я удивлённо усмехаюсь. Хо, да он правда думал, что я слушала его? Мне хватило и начала разговора. С какой целью я пишу своему бывшему жениху? Как я посмела написать в своём послании, что Зуко и Азула — его дети? — Ты обезумела? Понимаешь ли ты как сильно могло скомпрометировать нашу семью это письмо? Оно могло стоить репутации не только мне, но и нашим детям. И уж точно стоило бы тебе головы. — О, это письмо не попало бы в чужие руки, — я улыбаюсь. Пустота постепенно заполняется мелочным удовольствием и насмешливой, холодной яростью. Я понимаю — это только начало диалога, но в этом начале я веду, как бы Озаю не хотелось обратного. Эмоции — не то, что можно обуздать или контролировать, когда они достигают своего пика, их нельзя сдержать. Но чувства вполне можно анализировать и умело пробуждать те, что необходимы тебе сейчас. Вот только… для этого нужно много опыта. У Озая, социального и эмоционального инвалида, его нет. А у меня есть. — Ты не допустил бы ко мне чужих людей, не позволил бы им сблизиться со мной. Я всегда знала, что Елуа — твой человек, не знала лишь, в какой мере она предана тебе. Выяснила… на личном опыте. — Какая вера в моё всемогущество. Я поражён. Особенно, зная твоё трепетное ко мне отношение. Но всё же должен заметить, что моя власть несколько меньше чем ты себе успела вообразить. Представь на мгновение, что верность служанки тебе пересилила бы её долг и она отправила бы написанное тобою письмо. А теперь скажи мне, Урса, ты могла бы доверять курьеру, с которым было бы послано письмо? Неподкупных курьеров не существует, дорогая. Есть ли у тебя уверенность, что он не был бы перекуплен кем-то ещё, не мной? Ведь в любом другом случае это письмо могло оказаться в руках людей, которые были бы счастливы нанести подобный удар по нашей семье. Его слова льются и льются подобно яду. О, я поторопилась со своим триумфом. Ведь теперь он снова ранит меня с холодной и язвительной усмешкой, а от ярости остались лишь сцепленные перед собой руки. Полагаю, что в его мечтах они давно уже сомкнуты на моей шее… — Дорогая, когда ты сочиняла эти строки, ты думала о том, как легко с их помощью уничтожить доброе имя твоих детей? Ведь если подобная информация распространится, то всем, по большому счёту, будет плевать на то, что всё это лишь фантазии истеричной дуры и подобное невозможно просто в силу сроков проведения нашего бракосочетания. Но сплетни зачастую нелогичны и жестоки. Никому не будет дела до реальности, если этой удобной выдумкой можно ранить. Каково будет нашим детям услышать подобное? Азуле? Зуко? Нет, он не может обвинять во всём меня. Я бы никогда не навредила им. Как я могу навредить Зуко? Озай явно преувеличивает. Он… он не может, не может говорить правду. Это же Озай. Он врёт. Озай всегда, всегда врёт! — О, конечно, ты об этом не думала. Полагаю, что все твои мысли были заняты лишь желанием досадить мне. Что ж, признаю, тебе это удалось. Как он может! — Ты снова переворачиваешь мои слова и действия! Я не собиралась досаждать тебе, — это я могу сделать и по-другому, — я лишь выясняла, как далеко тянется твой контроль! И знаешь что, Озай? Он переходит все границы допустимого! Ярость клокочет внутри. Я сцепляю руки в замок — почти так же, как он — чтобы удержать себя в руках. — Контроль бы не понадобился, — какой же ты врун. Как будто есть что-то, что ты можешь оставить без своего контроля, проклятый параноик, — будь я уверен в твоей адекватности. Если ты не способна предусмотреть последствия своих действий, могу ли я спокойно доверить тебе детей? Ты уже доказала, что под действием эмоций вполне способна навредить им. Похоже, что мне придётся сопроводить вас в поездке на Угольный остров. К сожалению, мои обязанности не позволяют мне выделить много времени и срок нашего отдыха придётся сократить. Полагаю, что детей это может сильно расстроить. Я делаю вдох. Задерживаю дыхание, тщательно считаю до десяти. Делаю выдох. Счет до десяти. Вдох. Выдох. С Озаем нужно сражаться его же оружием — словами — иначе ты обречён на проигрыш. — Забавно, что ты рассказываешь мне о заботе и о том, что не можешь доверить мне детей. Ты, который в несчастные четыре года начал обучать их покорению. Ты, который уже сейчас забил всё их расписание так, что не осталось времени лишний раз вдохнуть. Вдох. — Ты вредишь им и без влияния эмоций. Ты делаешь это вполне осознанно. Выдох. Лицо Озая темнеет, на скулах ходят желваки. Я ловлю себя на мысли, что готова к тому, что он сейчас кинется. Но он берёт себя в руки. Разочаровывает. — Я готовлю их к угрозам взрослой жизни, готовлю так, чтобы они были сильными и умными. Чтобы они смогли контролировать свою жизнь. Сами. Я смотрю ему в глаза — всё такие же янтарные, только чуточку темнее — и не знаю, чего хочу больше: разодрать ему лицо или осесть на пол и заплакать. Он знает, что беспомощность и невозможность управлять своей жизнью я ненавижу больше всего на свете. Я знаю, что он точно также ненавидит подобное. И Озай давит на это. Чёртов Озай. — Слишком быстрый темп развития может привести к такому же быстрому выгоранию. Детям тяжело, они едва выдерживают эти нагрузки, ты слишком многого от них хочешь. Перед глазами снова и снова встают стеклянные, пустые от усталости глаза Зуко. Ненависть обвивает горло удавкой. — Детям? Азула вполне справляется. Если ты хочешь рассказать о том, как тяжело её брату, проходящему куда менее напряжённые тренировки, то давай, вперёд. — Его зовут Зуко, если ты вдруг забыл, — иногда я мечтаю вызывать огонь силой взгляда — ожог лица неплохо смотрелся бы на Озае. — И если Азула смогла выдержать этот бешенный темп, это вовсе не значит, что он полезен для детей и не навредит им. Зуко слишком сильно устаёт, они явно ещё слишком маленькие для подобных занятий. — О, говори уже прямо, Зуко слишком маленький. Или слишком глупый. Глядя на него, я не вижу таланта, только суетливость, несобранность и слабость. Сейчас у меня только одно желание — заставить его пожалеть о своих словах. И как же раздражает, что я не представляю, как это сделать. — Зуко, — добрая улыбка, открытый взгляд, искренность и отзывчивость… — обычный ребёнок. Добрый, ласковый. Ему нужно детство, а не муштра. Уж точно не в четыре года. — Обычный… У него нет права быть обычным и нет на это времени. Война всё ещё идёт, недоброжелателей среди дворян тоже меньше не стало. Ты готова рискнуть его выживанием в будущем ради того, чтобы обеспечить мальчику пару лет бесполезных игр? Он всегда бьёт по самым уязвимым местам, умело поворачивая ситуацию так, что у любого пропадает желание спорить. Вот только мы знакомы не первый год. И у меня все его жалкие, пропитанные ложью слова вызывают лишь очередной прилив кипящей ярости. — Нет права? Ну конечно, как я могла подумать, что ты проявишь отцовские чувства. Дети для тебя просто ещё один ресурс, который всегда должен находиться под контролем и действовать согласно заданному плану. Ты уже отравил своим влиянием Азулу. Я не позволю тебе вырастить и из Зуко собственное подобие! — Ты слышишь только себя, Урса. Нет смысла продолжать этот разговор. Я смотрю ему в глаза несколько секунд, отмечая темные круги, бледную кожу и морщины. Я сжимаю пальцы в кулаки. Крепко сжимаю, сильно, впиваюсь длинными ногтями в кожу. Я делаю всё, чтобы сдержать себя и не ударить его. — Ты можешь говорить что угодно, Озай, но даже последнему глупцу понятно, что ты от них хочешь. Ты хочешь воспитать их лучшей версией себя… вот только хочешь ли ты, чтобы через двадцать лет они стали копиями тебя? А ты — копией Азулона! А так оно и случится, эгоистичный ты мудак! По пальцу стекает что-то теплое. — Ненавижу, — почти шепот, — тебя. Я выбегаю из кабинета. В груди кипит вулкан эмоций, и мне страшно хочется вернуть пустоту обратно. Пустота это проще. Легче. Дверь с силой захлопывается, звук далеко разносится по коридорам дворца. Я бегу — сама не знаю куда и зачем — а перед глазами стоит страшное, бледное лицо Озая. Он смотрит на меня жуткими, пустыми глазами. Он молчит после моих слов. Замер и никак не реагирует. На секунду мне показалось, что он просто умер. Но это было бы слишком чудесно, чтобы оказаться правдой. «Ненавижу тебя… Однажды ты услышишь это от собственных детей, клянусь»