Ушки и хвост

      — Чим, а что это они делают? — Тэхен с интересом и искренним любопытством смотрел на экран, на котором разворачивалась, безусловно, самая романтическая сцена фильма, в то время как Чимин под его боком незаметно для себя полностью осушил бокал с вином.       Он очень тщательно подбирал кино, выбрав фильм, предназначающийся для семейного просмотра, чтобы ему не пришлось отчаянно краснеть, объясняя, очевидно, смущающие вещи, но…       — Это поцелуй.       — Поцелуй? Да, я слышал такое, но никогда не видел. — Тэхен как завороженный смотрел на целующихся мужчину и женщину, вокруг которых были только улыбающиеся лица. — И что он значит?       — То, что два человека любят друг друга или очень друг другу нравятся.       — А в чем разница? — Тэхен поставил фильм на паузу, обратив все свое внимание на Чимина, который готовился осушить от испытываемого волнения и второй бокал, теперь от стресса совершенно разучившись пьянеть, но тигр остановил его, упрямо облокотив на мягкую спинку дивана и крепче прижав к себе.       — Нравиться человек может недолго или не полностью, когда ты можешь разглядеть какие-то недостатки, а вот любовь — это более осознанное и глубокое чувство.       — Когда тебе нравятся даже недостатки?       — Нууу… Это, конечно, в идеале, но… Ты принимаешь эти недостатки и в определенный момент перестаешь обращать на них внимание.       — А у меня есть недостатки? — Тэхен прямо смотрел на Чимина без какого-либо намека на флирт или что-то такое, что в контексте начавшегося разговора было бы вполне даже уместным, в ожидании ответа нетерпеливо приподняв бровь.       — Нет, у тебя нет недостатков. — Чимин улыбнулся, и Тэхен тут же широко, своей фирменной квадратной улыбкой ответил ему.       — И у тебя нет недостатков. То есть, любить — это значит принимать недостатки или не замечать их, правильно?       — Нет, не только.       — А что еще? — кажется, Тэхен искренне удивился.       — Целый комплекс условий. Например, забота. Тебе просто необходимо заботится о любимом человеке, ты не воспринимаешь это как обязанность, а иногда и вовсе можешь испытывать от этого удовольствия.       — Как ты? Или ты не испытываешь удовольствия? Я вот испытываю, когда хочу о тебе позаботиться.       — Тэхен, слушай меня внимательно и не перебивай. — Чимин ощущал, как начали краснеть его щеки. И виной тому было не только красное вино, к которому продолжала тянуться рука. В поисках защиты от каверзных вопросов и идущего с ними за руку смущения.       — Хорошо, извини меня. — Тигр взял руку Чимина и быстро поцеловал ее — жест, который они видели в историческом фильме о придворном этикете и который очень пришелся ему по душе. — Продолжай.       — Тебе плохо без любимого человека. Когда его нет рядом, ты физически ощущаешь, что кого-то не хватает. Без любимого всегда намного хуже, чем с ним.       — То есть, если тебе без человека так же нормально, как и с ним, это не любовь?       — Это не любовь, верно. Мысли о любимом человеке всегда связаны с положительными эмоциями. Любовь — это чувство, которое приносит радость и счастье. Все остальные чувства, которые на самом деле счастье не приносят, только маскируются под любовь.       Тэхен кивнул.       — Любовь не терпит эгоизм. Если ты знаешь, что твое чувство безответно, ты все равно будешь желать своему любимому человеку счастья и будешь доволен лишь от той мысли, что он жив и здоров, пусть и вдалеке от тебя.       — Это грустно. Любовь может быть безответной?       — Может.       — А как узнать, ответна или безответна твоя любовь? Спросить?       — Да. — Чимин улыбнулся, заметив, как серьезно относился к этому обсуждению Тэхен. — Но настоящая любовь всегда чувствуется. Ты где-то на подсознании ощущаешь направленные к тебе согревающие сердце чувства.       — Джинни был прав — ты действительно хорошо объясняешь. — Тэхен, в голосе которого слышалась глубокая задумчивость, вновь возобновил проигрывание фильма, который уже подходил к своему счастливому окончанию. — А как так получается, что им носы не мешают целоваться?       — У них немного повернуты головы, посмотри. — Чимин успел немного расслабиться, осознав, что допрос с пристрастием был окончен. Хотя… Ему не нужно было долго думать над ответами — он просто описывал свои чувства.       — А целоваться… приятно? — Теперь в голосе Тэхена чувствовалось волнение.       — С любимым человеком все приятно. И поцелуи в том числе. Поцелуи настолько приятны, что целовать можно в течение очень длительного времени и совершенно не устать.       — Просто сидеть с прижатыми губами? — Тэхен очень искренне удивился, возможно, не находя в этом чего-то действительно упоительного.       — Целоваться можно по-разному.       — Не только губами?       И Чимин не смог сдержать смех, услышав в интонации Тэхена искреннее недоумение.       — Почему ты смеешься? Я ведь действительно не знаю. — Он настолько забавно надул губы, что Чимин сразу почувствовал за собой чувство вины.       — Извини. В любом поцелуе всегда используются губы. Но для того, чтобы было интересно целовать в течение долгого времени, применяется язык.       — Язык? Его нужно засунуть в чужой рот? — Тэхен вновь недоумевал, а Чимин вспомнил, что когда он был ребенком, ему тоже казалось это мерзким.       — Да, в чужой рот. Думаешь, это противно?       — Нет. Если ты любишь человека, то тебе не может быть противно. Скорее всего, это будет самой лучшей вещью на свете.       — Да, ты совершенно прав. Кажется, ты уже понял, что такое любовь. Примерно. — Чимин взял Тэхена за руку и переплел их пальцы, не переставая удивляться тому, насколько были разными их руки. Насколько у Тэхена были красивые руки.       — А ты уже целовался? — голос тигра подрагивал, и Чимин сразу понял, что этот вопрос его действительно волнует.       — Да, целовался.       — С любимым человеком? У тебя была любовь?       Чимин рано расслабился, решив, что волнительный разговор окончен.       — На тот момент, я так думал. Но это оказалась не любовь, а лишь увлечение. Я понял это спустя время.       Тэхен ненадолго замолк, явно погрузившись в какие-то свои раздумья.       — У тебя красивые губы, очень мягкие на вид. И язык, наверное, тоже хороший. Приятный. — Тигр, сам того не осознавая, делал между словами слишком большие паузы, как будто не решаясь высказать вслух то, что его действительно занимало.       — Ты хочешь чего-то, правда? — Чимин приподнялся, чтобы иметь возможность заглянуть Тэхену в лицо, сразу оценив, как сильно блестели его глаза.       — Да. — Ответ прозвучал незамедлительно. — А целоваться можно только с женщиной?       — Нет, не только. Целоваться нужно с любимым человеком. Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал?       — А ты… хочешь меня поцеловать? — Тэхен как завороженный смотрел в глаза Чимину, но его взгляд невольно соскальзывал к губам, как будто он уже примерялся к будущему поцелую. — Но я не умею. Наверное, это сложно, если учесть, что нужно еще использовать язык. А вдруг тебе будет неприятно? Ты же знаешь, как должно быть, а я вообще не знаю, только в кино увидел первый раз. Я не хочу, чтобы тебе не понравилось, потому что тогда ты больше не захочешь…       — Ты слишком взволнован, тсссс. — Чимин мягко коснулся пальцем губ слишком сильно разволновавшегося Тэхена, который тут же послушно притих. — Это не наука, здесь не может быть ошибочных действий. Поцелуем всегда руководит желание и чувства. Желание направляет и твой язык, и твои руки, и все твое тело. Расслабься. Сосредоточься на своем желании и на том, что оно сейчас осуществится. Как и мое.       Чимин мягко взял Тэхена за подбородок и деликатно коснулся своими губами его губ, чтобы просто дать представление о том, на что это похоже. И Тэхен тут же, как будто инстинктивно, провел по своим губам языком.       — Так мягко... У меня не такие мягкие губы как у тебя.       — У тебя волшебные губы. — Чимин улыбнулся, начав ощущать, как учащается его пульс.       — А можно еще? Или тебе не понравилось? — Тэхен с волнением и нетерпеливым ожиданием ответа смотрел на Чимина.       Еще. Чимин вновь приложился к находящимся в непосредственной близости губам, на этот раз переместив свою руку на шею Тэхена, чуть больше прижав его к себе, чтобы он смог чуть ярче прочувствовать его мягкость. А затем Чимин осторожно провел языком по его губам, которые тут же приоткрылись, сознательно или бессознательно. И Тэхен как будто замер, в тот момент, когда язык Чимина коснулся его собственного языка. Это были настолько новые и чувственные ощущения, что он не решался что либо делать, боясь, что этот момент тут же прервется. Но язык Чимина продолжал мягко скользить по его языку… А потом Чимин отстранился.       — Тебе не нравится? — Во взгляде Тэхена очень отчетливо виделся испуг.       — Наверное, для первого раза достаточно. — Чимин улыбнулся. — Слишком много впечатлений для…       — Нет, я хочу долго! — Тэхен капризно нахмурился.       — В таком случае, ты должен на поцелуй отвечать.       — Как? — в голосе тигра слышалась категоричная решимость.       — Делать то же, что делаю я. Просто расслабься и позволь чувствам сделать все за тебя. — Чимин слишком поздно понял, что слово «чувство» могло быть не слишком уместным в этой ситуации, но Тэхен неожиданно улыбнулся.       — Любовь, да.       Чимин ждал, что на этот раз он проявит инициативу, и губы Тэхена уже были в волнительной близости, но вместо губ они почему-то остановились на коже. У уха, затем мягко спустившись к шее. Неожиданно и потому слишком чувствительно, и Чимин неосознанно откинул голову назад, правда в следующие мгновение длинные пальцы оказались в его волосах. И губы коснулись губ. И язык Тэхена тут же скользнул внутрь, и Чимин не сразу смог поверить в то, что это был первый поцелуй, настолько он оказался чувственным. Неторопливым. Казалось, что Тэхен действительно собирался как следует распробовать ощущения, по возможности максимально растянув их во времени. Чтобы насладиться.       Но их положение было слишком неудобным, и Чимин, а ведь он сам говорил, что тело во время поцелуя направляет желание и чувства, быстро оказался у Тэхена на коленях, получив возможность сделать их соприкосновение более удобным и пригодным для действительно долгого поцелуя. И Тэхен воспринял эту инициативу с большим энтузиазмом, тут же переместив обе руки на талию Чимина, невыносимо крепко прижав его к себе. Наверное, именно в этот момент он решил, что это и есть большое чувство. Любовь.

***

      — Ты не волнуешься? — Юнги встал позади Джина, который разглядывал свое отражение в зеркале, разглядывая его вместе с ним.       Он был так хорош и так красив, что у Юнги даже дыхание сперло от переполнения эстетически яркими впечатлениями. Он смотрел на широкие плечи, которые теперь были облачены в черный, идеально сидящий приталенный пиджак, и думал о том, что за такими плечами можно чувствовать себя в полной безопасности. Юнги сделал шаг в сторону, и его отражение почти полностью скрылось за отражением Джина.       — Я не волнуюсь. Я до сих пор недоумеваю, как мог повестись на заверения, что меня не заставят выступать. Заставили. Разумеется, заставили, разве могло быть по-другому... Я каждый день выступаю перед студентами, а теперь я всего лишь должен буду выступить перед парой сотен ученых мужей, которые будут смотреть на меня скептически, пропуская каждое мое слово, каждый долбаный предлог и междометие через призму своего тщеславного и зашоренного собственными научными степенями мировоззрения. И, если что, дураком посчитают меня, а не их. Хотя, декан сказал, что у меня все отлично и...       — Джин. — Юнги, смотрящий теперь в отражение на пока что расслаблено расстегнутый ворот белой рубашки, который пока имел возможность придавать образу немного небрежной и расслабленной сексуальности, мягко взял Джина за плечи и развернул к себе.       Он почти не ощущал его природный запах, вследствие того, что он очень эффектно заглушался каким-то очень приятным, но достаточно насыщенным парфюмом, представляющим собой смесь дерева, воска и очень сладких цветов, и потому, наконец, он мог посмотреть на Джина, как человек. И Юнги сразу понял, что его чувства и эмоции, когда он мог позволить себе не оглядываться на инстинкт, мало чем отличались от его животных ощущений.       А он ощущал волнение. Приятное, которое отдается не скрежетом в коленях, а теплотой, мягко и плавно переворачивая все внутри при каждом новом взгляде. Стоило ли говорить, что Юнги раньше никогда не чувствовал ничего подобного? Разумеется, отчасти это было потому, что он никогда до этого не мог себе позволить так просто раскрыться и довериться человеку, всегда держась отстранено и лишь наблюдая со стороны. Но главной причиной были… Эти теплые, добрые, чуть смешливые глаза и губы, о форме и мягкости которых нужно было слагать легенды, песни и оды.       — Уверен, ты произведешь фурор. — Юнги улыбнулся, сняв со своей шеи галстук, чтобы затем накинуть его на шею Джина. — Никто не посмеет тебя поругать.       — Потому что я буду похож на жалкого затравленного зверька под всеми этими постоянно безмолвно критикующими взглядами. — Джин смотрел в сторону от Юнги, который теперь завязывал ему галстук, но затем его взгляд остановился на коте, который очень сосредоточенно вязал из шелковой ленты узлы, забавно надув губки и заставив Джина улыбнуться. — Я могу спросить тебя, где ты научился завязывать галстук? Даже я не умею.       — Можешь, если не боишься, что я вдруг случайно затяну узел крепче положенного. — Юнги заканчивал с галстуком, проверяя его безупречность и комфортность для этой красивой шеи, на которой он совершенно невзначай теперь остановил свои пальцы, с удовольствием ощущая тепло и мягкость гладкой кожи. — Во сколько ты вернешься?       — Если ты попросишь, вернусь так быстро, как смогу закончить свое фееричное выступление. — На лице Джина играла мягкая улыбка, которая придавала вполне спокойному на вид взгляду многозначительности.       — А если попросишь ты, я приготовлю к твоему приходу ужин. — Юнги теперь аккуратно поправлял лацканы пиджака, то и дело стряхивая невидимые глазу пылинки с плотной костюмной ткани, ощущая на себе прямой, улыбающийся взгляд Джина.       — Договорились.

***

      Первое, что услышал Джин, который только вошел, с чувством глубокого морального удовлетворения после удачного, встретившего много похвалы выступления, и чувства удовлетворения физического, от предвкушения долгожданного переодевания во что-то уютное и отдыха на чем-то мягком, — ругань. Юнги отчаянно матерился, и Джин, успев снять пиджак, решительно направился на кухню. Откуда и доносились все проклятия.       То, что он увидел, вопреки всем ожиданиям, заставило его улыбнуться. Юнги с ощетинившимся хвостом и прижатыми к голове ушками, с ножом в руках стоял на безопасном расстоянии от плиты, на которой что-то жарилось. Он каждый раз порывался приблизиться, но вылетающие со сковороды горячие брызги раскаленного масла не давали ему это сделать.       — Нужно взять лопатку. — Джин, совершенно не заботясь о том, что на нем была белоснежная рубашка, быстро схватил из металлической подставки нужный инструмент и подошел к плите, мягко отодвинув Юнги, который тут же встал к нему за спину, наблюдая за всем из-за широких плеч. — Тебе стоило промокнуть мясо бумажным полотенцем, чтобы убрать с него лишнюю жидкость. Так можно было бы избежать катастрофы.       — Прости. — В голосе Юнги слышалось и волнение, и раскаяние, и раздражение, и Джин не без необъяснимого удовольствия ощутил его пальцы с чуть выпустившимися от страха коготками на своих плечах.       — Не за что. Все в порядке — мясо цело, как и мои руки. Вроде. — Джин выключил под сковородой огонь, убедившись, что мясо готово, и отложил лопатку.       — Ты поранился? Дай, я посмотрю.       Юнги в готовности оказать первую медицинскую помощь, обошел Джина и тут же взял его руки в свои, внимательно разглядывая кожу на предмет наличия на ней следов недружелюбного масла. Он был очень сосредоточен, пока Джин улыбался. Самой очаровательной и милой улыбкой, которая выражала приятное волнение и удовольствие от проявляемой в его сторону безотчетной заботы.       — Все в порядке, Юнги. Я абсолютно здоров.       Кот поднял свои глаза, и Джин сразу разглядел в них очень искреннее любопытство, которое тут же растворилось во вдруг появившемся блеске.       — Как все прошло? — Юнги не торопился отпускать руки Джина, а Джин не спешил их вызволять из нежной кошачьей хватки.       — Как ты и говорил. Я произвел фурор. Фурорчик. До фурора мне не хватило спецэффектов.       — Давай, я накрою ужин, а ты избавишься от этой рубашки и брюк. — Юнги, испытывая теперь понятно откуда взявшееся смущение, поспешил скрыть свой наверняка успевший проступить румянец, отвернувшись к плите.       — А что у нас помимо мяса? — Джин стал с любопытством заглядывать ему через плечо, одновременно с этим расстегивая манжеты. — Пахнет вкусно. Очень знакомо, только не могу вспомнить…       — Кунжутное масло. — Юнги стал аккуратно снимать со сковороды до этого чуть не покалечившее его мясо. — Я добавил его в жареные овощи. Мне кажется, так вкуснее.       — Попробуем, попробуем… — Джин продолжал взглядом изучать тарелки и кастрюли, быстро вызволив рубашку из пояса брюк. — На самом деле, я очень голоден.       — Ну, так и что ты тут до сих пор делаешь?! — Юнги развернулся, все еще сжимая в руках лопатку и очень строго смотря на Джина. Правда, эта строгость быстро сменилась на что-то другое, когда Юнги понял, что Джин почти успел избавить себя от рубашки, расстегнув ее на неприличное количество пуговиц.       — Я не знал, что у меня так много было продуктов в холодильнике… — Джин примерялся к какому-нибудь кусочку, чтобы потом отправить его в рот, но почувствовав на себе взгляд, поднял глаза. — Ты так смотришь… У тебя встал. Хвост.       Юнги тут же вынырнул из своих фантазий, решив, что однажды он точно от него избавится. От хвоста.       — Задумался. — Юнги торопливо отвел глаза, сделав вид, что он крайне заинтригован лежащей на кухонной столешнице крышкой от сковороды, которую он недавно опустошил.       И Юнги решил, что вернуть эту крышку обратно, туда, где она была бы на своем месте — теперь является делом первой необходимости.       — Что-то приятное? Ты улыбался. — Наверное, так же, как улыбался теперь Джин, поймавший кота с поличным.       — Анекдот вспомнил. — Но кот не торопился сдаваться с повинной, невозмутимо проводив все еще улыбающегося Джина взглядом до двери.       Он проводил Джина, а сердце до сих пор беспорядочно трепыхалось в груди. Юнги был в безвыходном положении. Он находился в окружении, из которого невозможно было выбраться, теперь каждый раз рискуя своим рассудком не только под действием остро воспринимаемого запаха, но и просто смотря, слушая и трогая. Он был обречен, но почему не испытывал по этому поводу тревогу. Лишь волнение.

***

      Как только Юнги вышел из ванной, тщательнее запахиваясь в свой халат, который почему-то не пах Джином, хотя принадлежал ему все это время, до того, как оказаться на плечах Юнги, он сразу почувствовал, чуть поведя носом, запах белого мускуса с примесью цветов-медоносом, сочетающих в себе свежий сладкий аромат тонких лепестков с плотным, сахарным запахом нектара. Он не знал, откуда в его голове появлялись такие ассоциации, но теперь он был не в том состоянии духа, чтобы задумываться о таких вещах. Он не задумывался ни о чем, лишь пытаясь уговорить себя, что человеческое в нем превыше всего. Но и человеческое, которое скорее всего не могло бы так остро воспринимать запахи, вовсю стремилось к Джину.       Который расслабленно устроился на диване, поджав под себя ноги. На его носу, зацепившись за его кончик, болтались круглые очки, через которые он смотрел в книгу. Его глаза моргали настолько медленно, что создавалось ощущение, что он вот-вот уронит голову, но как только он заметил появление Юнги, резко подняв голову, его взгляд прояснился, в то время как сознание Юнги совершенно его покинуло, помутившись, затем окончательно растворившись в терзающих нервную систему сладостных ощущениях. Предвкушение, которое отчетливо отдавалось внизу живота.       — О, ты сегодня не так быстро как обычно. — Джин улыбнулся, явив на своем лице усталое и сонное очарование, перед которым невозможно было устоять, и Юнги поторопился сесть на безопасном расстоянии, на маленький журнальный столик, в последний момент решив не опускаться прямо на ковер.       — Я медитировал. — Юнги сам удивился тому, как низко и томно звучал его голос, и Джин на мгновение задумался, прежде чем что-то ответить. — Я тоже хочу помедитировать. — Он отложил книгу и удобнее устроился на диване, явно оставив место под своим боком для… — Иди сюда. Я очень хочу послушать твой голос, прежде чем пробовать уснуть.       Юнги нервно сглотнул. Находиться так близко к Джину теперь, когда его тело, нагретое под теплой водой и почти полностью освобожденное от посторонних ароматов, не считая легчайшего флера от геля для душа, было смерти подобно. Потому что к нему стремились теперь не только инстинкты, но и разум, который в обычной ситуации смог бы придержать подсознательное за поводок, но теперь… Юнги знал наверняка, что оказавшись так близко, он волей-неволей начнет настаивать на чем-то таком, для чего теперь было не время. Для начала он должен все ему рассказать и объяснить, и только потом… Но Джин теперь был такой расслабленный, такой чарующе умиротворенный, с чуть прикрытыми глазами и легкой улыбкой на чувственно пухлых губах, в своей полосатой бело-голубой пижаме и волшебно взъерошенными темными волосами… Он был похож на чудесное видение. И Юнги больше всего на свете теперь хотелось сделать его осязаемым, невыносимо прижавшись к Джину, в надежде раствориться в нем раз и навсегда.       — Я, пожалуй, пойду спать. — Юнги поднялся и сразу же направился в свою комнату, чтобы не искушать и без того находящуюся на грани срыва, силу воли. — Приятных снов, Джинни.       Он не обернулся, потому что знал, что не сможет сопротивляться устремленному на него вопросительному, смущенному и расстроенному взгляду. Пока просто не время. Он все объяснит Джину потом, обязательно.

***

      — Я сам займусь организацией похорон. — Югем почти равнодушно, по крайней мере, на вид наблюдал за тем, как врачи отключали его отца от аппарата искусственного жизнеобеспечения. — Хан, ты плачешь?       Стоящий рядом с ним седоволосый мужчина украдкой вытирал без разрешения скатывающиеся по щекам слезы. Он стал свидетелем того, как его лучший друг, который за сорок лет дружбы успел стать почти братом, даже не успел сделать свой последний вдох, недобровольно воспользовавшись для этой сентиментальной цели накачивающим легкие воздухом аппаратом. Он знал, что рано или поздно это произойдет и даже думал, что успел подготовить свою нервную систему, но не теперь, когда вместе с многочисленным мед.персоналом в больничную палату вошло безысходное осознание большой потери, которая болезненно сдавливала грудь, не давая нормально дышать.       — Мистер Мин, вам плохо? — К Югему, который теперь был особенно бледен с болезненно посиневшими губами, подошла одна из медицинских сестер.       — Нет, не трогайте меня. Занимайтесь им. — Мужчина сделал несколько получившихся слишком поверхностными вдохов, затем выйдя из палаты.       — Через сколько мы сможем организовать похороны? — Хан обратился к врачу, который с профессиональной тоской в глазах наблюдал за тем, как почившего больного готовили к отправке в морг.       — Три дня. Нам нужно выполнить стандартные процедуры, после чего тело будет готово к захоронению.       — Спасибо. И… — Хан резко схватился за сердце, начал судорожно хватать ртом воздух.       С лица доктора вмиг пропала тоска, уступив место сосредоточенному на спасении жизней профессионализму.       — Каталку. Реанимационный набор. Мистер Ли, мистер Ли, слушайте меня! Не закрывайте глаза, мы окажем вам помощь! Все будет в порядке, только дышите!