Сожженные

— Наш предел - небо. — Нет. — Почему? — Мы можем подняться выше. Его голос хорошо слышен сквозь гипсокартонную стенку и, кажется, эхом отдается в пустой черепушке Мартин. Дереку странны такие разговоры, но уже жутко привычны. Когда обычные люди обдумывают, как покороче объехать Гранд-Каньон завтра, он рассуждает с Мартин о пределах. Вообще, пределы — это их любимая тема. Потому, что оба заебались достигать их и сваливаться обратно в яму. Вот и сейчас Хейл говорит о том, что ему хочется дойти до предела и хоть ненадолго задержаться там. Он хочет понять, как это. Как это быть лучшим и в то же время счастливым. — Нельзя быть лучшим и одновременно счастливым. Ты либо сильный и тебя все уважают, либо счастлив и все вытирают о тебя ноги. Третьего не дано. — Но бывают, же такие, как... Как МакКол, например. Он ведь счастлив с Эллисон и своей матерью, но в то же время силен, его боится Альфа всех Альф и все такое. — МакКол редкостный везунчик, который успел нажить себе врагов больше, чем его собственный возраст. И любит его исключительно твоя бывшая стая. — Спасибо за напоминание. — Всегда, пожалуйста. Последнее слово вновь за ней. Странно, но привычно. Из головы Лидии ещё не выветрился алкоголь, и она говорит правду. Она говорит ее часто, но просто в последнее время предпочитает молчать. Сейчас Мартин выговаривается насчет лучшей подруги и ее великой любви в стиле “Сумерек”; насчет ее собственного несостоявшегося романа со Стилински; насчет того, какие взгляды Айзек бросает на его сестру. Она говорит, что хотела бы, чтобы ее пригласили на свадьбу Шерифа и Мелиссы, потому что они отличная пара, на самом деле. Наверно, самые искренние из всей этой компании, которая покинула Бекон-Хиллз. В ее словах доля здорового и, по мнению Хейла, справедливого сарказма, так как они с Дереком тоже уехали из этого треклятого города. — Ты и так скоро отправишься в Нью-Йорк, так что при случае тебя точно пригласят. — Не хочу снова с ними быть. Они надоели мне своим характером спасителей, идиотскими шутками и наивной доверчивостью ко мне. А у меня ведь было столько шансов всадить им нож в спину. — Чего ж не всадила? — Не буду говорить, что не смогла. Надо было бы — смогла бы. Просто... — Просто ты не та девушка, которая делает что-то за просто так. Дерек заканчивает за нее, но полностью осознает, что прав. Этот рыжий гений с характером убийцы совсем не так безобиден, как кажется. В ее глазах иногда плещется злоба, та искренняя злоба пополам с ненавистью, которая возникает после долгих лет, только вот у нее физически не может быть этих самых “долгих лет”. Они молчат какое-то время. Бросив взгляд на часы, Дерек понимает, что какое-то время длится уже без малого два часа. Тиканье часов, которые отбивают секунды, смешивается с капаньем воды заржавевшего крана и ее рваным сердцебиением. — За сколько ты бы убила меня? — А я бы смогла? Хейл не уверен, что она не спит, но ее мгновенный ответ убеждает в обратном. — Если бы представился шанс, за сколько ты бы вколотила мне в сердце нож? — Я бы отравила тебя аконитом, а потом уже просто электорошокером добила. Голос звучит повседневно и правильно. Так должна поступить каждая девушка, которая встретит оборотня на своем праведном пути. Ее слова можно поместить в памятку для поимки оборотней. Только вот Хейлу не хочется думать, что эта хрупкая коварная девчонка может сделать с ним. Однако упорно продолжает спрашивать об этом. — Хорошо, со способом разобрались. За сколько бы ты это сделала? За тысячу долларов? За две? — Ты так низко себя ценишь. В голосе Мартин — чуть неуверенная усмешка. Дерек чувствует это. А у нее исчерпан лимит правды; с нее на сегодня достаточно. Лидия сейчас будет врать. Будет заставлять его чувствовать себя уязвимым и жалким. Ей это нравится. А ещё ей нравится, когда он до рассвета, сцепив руки в замок, сидит за стеной и слушает, не поднялась ли она с аконитовым ножом в руках. Это забавно, на самом деле. Солнце блестит в немытых окнах гостиницы, а часы тикают в районе пяти утра. В полседьмого они договорились подняться. Дерек упорно пялится в стену и снова думает о пределе, к которому так упорно стремится и, кажется, почти дошел. Четыре сотни падают на стойку сонного портье. Вернее, пятнадцатилетнего мальчишки, который подрабатывает здесь на полставки. Машина Хейла, которая теперь их единственное средство передвижения, ревет старым двигателем и, немного попыхтев, трогается, выезжая со стоянки, которая за ночь заполнилась автомобилями. Глаза Дерека были красные, но далеко не от того, что он Альфа. Мартин с опаской смотрит, как машина едва заметно виляет, а ее хозяин сквозь зубы матерится. — Может, все же поспишь, грозный Альфа волк? — Мартин. Отъебись. Лидия не насмехается над ним; Лидия просто проявляет чертову заботу, которую не может проявить ни с кем другим. Да и с ним не может, просто сильно надеется, что Хейл будет плохо помнить эту поездку. — Сегодня не подходящий день для твоей смерти, Хейл. Так что успокойся и отдай мне руль. — Солнечный же день. Дерек задней мыслью думает, что это цитата из какого-то фильма и неаккуратно заворачивает на обочину. — Если ты ее поцарапаешь... — Завали и лезь на заднее сидение. Я подвинула коробки и достала подушку. Дереку хочется съязвить, но он лишь бормочет невнятное “спасибо” и залезает на заднее сидение, устраивась в обществе коробок. Под ее тонкий голосок, который иногда попадает не в тон, он быстро засыпает. Мартин, честно говоря, забывает поинтересоваться, куда надо ехать, но, к счастью, дорога идет прямо и никуда не сворачивает. Она подпевает едва слышной песне, которую слышала скорее из-за того, что когда-то очень часто крутила ее на реплее, хоть и до сих пор путала слова. Ее рыжие волосы чуть трепещут от ветра, который влетает в открытое окно, и касаются лица спящего позади Хейла. Кажется, что лучи солнца касаются его кожи. Немного щекотно и... Неприятно. — Убери волосы. И, вообще, заканчивай это музыкальное шоу. — У-у-у, большой и серый волк проснулся? — Где мы, кстати, едем? — Прямо. — И долго мы будем ехать прямо? — Пока не кончится дорога. Оборотень тянется и сбивает несколько коробок. Грязно выругавшись, Дерек с силой тянет Мартин за волосы. Та кривится, но не кричит: уже привыкла терпеть боль. Не зря ведь среди оборотней столько жила. — Только одни плюсы. — Где? — В прошлом. Дерек отпускает ее локон, оставляя пару золотистых волосинок в ладони. Хейл наклоняется к ее шее и молча прикусывает мочку уха. Мартин вздрагивает, но лишь крепче сжимает пальцами руль. — Что с тобой не так? — Я боюсь стать черствой. Я боюсь растерять себя и разорить других.