Тот еще цветочек...

Спрятавшись между стеллажами в огромной библиотеке, я безуспешно пытался унять слезы. Хотя, казалось бы, чего плакать? Я же знал, что так будет. Будучи взрослым человеком, а не ребенком, прекрасно понимаешь, что против всяких драгоценных камней, дорогих тканей, украшений и редких книг твой подарок — это как-то не то. И понимаешь, что в итоге этот подарок полетит в ближайшую мусорку, потому что не будет император хранить твои потуги в моделирование. Даже открытки родных детей большинство людей выбрасывает через пару-тройку недель после праздника, что уж говорить о чужих… Я вздохнул. Вспомнил внезапно, что, помогая маме разбирать вещи пару лет назад наткнулся на те открытки и подарки, что дарил ей еще в России. Дарила… Черт. Настолько привыкла о себе в мужском роде говорить, что теперь и в воспоминаниях уже себя мальчиком представляю, а не девочкой. Дожили. Хотя какая теперь разница? Я грустно усмехнулась, вспоминая те «подарки». Выглядели они еще более убого, чем сегодняшний кораблик, конечно. Да и что мог выдумать и сделать ребенок семи-десяти лет, не имеющий каких-либо источников дохода? Так, плела всякие браслеты из ниток, открытки из ракушек делала… А мама их хранила. Она же уже потом, в Корее, запрещала мне дарить друзьям дорогие вещи на дни рождения или еще какие праздники. Я поначалу недоумевала, а потом мама объяснила, что не у всех из моих друзей есть мама-врач или еще кто из родителей получает много денег. И что если я подарю слишком дорогой подарок, то другим дарителям будет от этого плохо. Только сегодня я поняла в полной мере, каково бы было тем детям. Раньше я всегда была либо среди «своих», либо в сборных компаниях, где социально моя семья была выше других или как минимум «выше половины других». Я это знала. Я под эти факторы всегда подстраивалась. Тем более, что правила были достаточно простые: не предлагать другим ходить туда, куда они не могут себе позволить финансово, не дарить и не просить дорогих подарков. С подарками вообще вопрос была закрыт после появления вишлистов — я писала туда всякие мелочи типа новых фломастеров, цветной бумаги, ежедневников, бижутерии и шампуней, ну и взамен дарила такие же мелочи из виш-листов других людей. Либо оговоренную сумму денег. Уже в более старшем возрасте научилась всовывать более дорогие подарки незаметно от других. Но это только если знала, что человек нормально отреагирует и поймет, что я от чистого сердца дарю хорошую и дорогую вещь, а не потому, что взамен что-то такое же дорогое потом хочу или уколоть пытаюсь, мол, у меня денег больше. Корейцы вообще на подчеркивании социального статуса помешаны, их лучше лишний раз этим не цеплять, и перед тем, как «обижать» подарком, приходится тщательно почву прощупывать. С соотечественниками проще, но и там были принципиальные товарищи, которые дороже коробки конфет ничего не брали. Тряхнув головой, смотрю вверх, чтобы слезы течь перестали. Нет, вот точно к чему я не был готов, так это к тому, что Му Хек мне в лицо рассмеется. Надеялся, если честно, на его тактичность. Надеялся, что вырулю из этой истории, не потеряв лицо. Что он поймет: дорогой подарок я ему преподнести не могу, ведь… Ну откуда мне деньги взять? Жалованье только после вступления на службу платить начинают, тогда уже можно что-то отложить при желании. Да и тогда бы все равно не получал я столько же денег, сколько все эти министры-советники-прочие знатнюки. Но с другой стороны… Не поздравить тоже нельзя было. Вот и что надо было сделать? Если бы он хотя бы не смеялся… Зря я это затеял. Показалось, что ему нужна компания. Что ему нужен… я. Вот только на самом деле там все-таки не я должен быть, а какой-нибудь сын министра или ученого. Только не сиротка типа меня, у которого ничего за душой, по сути, нет, а кто-то с живыми родителями, которые бы давали денег «на карманные расходы». Много давали… Но не просить же мне было дядю Чжина о том, чтобы он мне денег передал, или еще того хуже — подарок за меня купил… Хотя деньги у него водятся, но все же… Как-то тоже это неправильно — за его счет проблемы решать. Тем более, что он мне помогать финансово не обязан. Сначала, когда мы с Ри только поселились у него, я считал иначе. Думал, что нам какое-то наследство от родителей досталось и нас на эти деньги содержат. Вот только потом случайно выяснил, что от наследства практически ничего не осталось. Все более-менее ценные вещи находились в доме, который уничтожили и разграбили подручные Ляо Вана. Оставалась, конечно, земля, но доход, который поступал с «натурального хозяйства» был, мягко говоря, не айс. Настолько не айс, что перед дядей Чжином остро встал вопрос: обучить меня, или же собрать приданое для сестры. В общем, это еще одна причина, по которой я оказался среди учеников здесь, во дворце. Решил избавить дядю от этого выбора, так ему только о сестре позаботиться останется. А там, глядишь, я выучусь, начну какие-никакие деньги зарабатывать, восстановим дом родителей… Если Ри не найдет нормального мужа — хотя бы сможет там жить на деньги, которые с земли удается получить, ну и на каком-нибудь рукоделии. Ну, а дальше… Да как-нибудь справимся. Может, я вообще каким-нибудь генералом стану и будет у нас все нормально. Ну, а если меня грохнут где-нибудь — то будет «минус потенциальный лишний рот через пару десятилетий». Пенсионного фонда-то здесь нет и не предвидится. Окончательно успокоившись, принимаюсь думать о новости куда более ошеломляющей, которая свалилась на меня в лице юаньской принцессы. Якобы юаньской принцессы, которая на самом деле была далеко не Инчжи. Упоминание декларации о правах человека, знание года ее подписание, а также манера речи выделяли ее из местных. Точно так же, как и меня, ага. Правда, к ее «комплектации» таки прилагался элемент радфема головного мозга, так что не всегда персонаж был адекватен. Благо, что удалось убедить ее в том, что нам стоит держаться друг друга. И по-возможности — искать пути назад. Правда где их искать, пока что непонятно. Но самую интересную вещь мы уже выяснили. То, что мелкая юаньская принцесса, как и Хон Рим в свое время, утонула в озере. А моя современница-историк так же, как и я, упала в воду с моста. Только меня толкнули, а она случайно свалилась из-за неисправного ограждения. Вот и получается, что наши тела там, а мы — тут. И как вернуться и можно ли вообще это сделать — непонятно. Нет, с одной стороны — и здесь неплохо, но там семья, по крайней мере, у меня. Да и Хена неплохо было бы в тюрьму упечь… Хотя это и так сделают, но сколько времени пройдет до тех пор, пока мой труп найдут… Если этот урод его еще и вывезет куда-то, или колодец засыпет… Мда… Чей-то не о том я думаю.  — Не сиди на холодном. Спину застудишь — потом всю жизнь мучиться придется, Хон Рим, — мягкий голос Му Хека вырывает из размышлений. Поспешно вскакиваю и кланяюсь, голову после этого не поднимаю. Не хочу на него смотреть. Еще опять реветь начать не хватало. Да и чего реветь-то? Я знал, что так все и будет. Бывали в моей жизни и похлеще унижения, смысл париться из-за какой-то фигни… Как ребенок, ей-богу. Неужели мне что-то от оригинального Хон Рима досталось? Взрослая тридцатилетняя баба, хирург со стажем, которая в жизни видела некоторое дерьмо, нюни тут распустила из-за подарочка этого. Вырезала, подарила, посмеялись-выбросили и забыла нафиг! — Малыш, посмотри на меня. Так мягко, как с ребенком… Черт, да я и есть ребенок. Видимо, понял, что зря не сдержал эмоций и пришел исправлять ошибку. Все-таки человеческого в нем много.  — Как пожелаете, ваше величество, — послушно поднимаю голову, глядя глаза в глаза. И чувствую, что вместо стыда внутри закипает злость. Потому что из нас двоих Му Хек взрослый. И он должен был понять ситуацию и не смеяться над ребенком. В конце концов, не ждал же он всерьез от меня драгоценностей, породистых лошадей, настоящего корабля и что там еще обычно императорам дарят… А если ждал, то идиот.  — Ты так быстро убежал, а я даже договорить не успел. Хотел сказать, что твой подарок все равно самый лучший. И смеялся я не над тобой. Просто обрадовался, — словно решившись на что-то, парень опускается передо мной на корточки и прижимает к себе. — Иди сюда. И не плачь больше. Я ведь догадываюсь, сколько ты времени и сил потратил, чтобы сделать этот кораблик. И понимаю, что другие люди… Им же просто надо было прийти к какому-нибудь купцу, ткнуть пальцем в вещь и заплатить за нее не последние деньги. А ты мне, по сути, все, что у тебя было отдал. Маленький мой братишка. Э, ну я же сказал, что не буду плакать… Я хирург… Мне тридцать лет… Я видел в жизни некоторое дерьмо. И искренние, трогательные сцены в ней порой тоже были, но… Но… Но в итоге я все-таки разревелся, уткнувшись лицом в плечо Му Хека. А тот не стал меня за это ругать — просто мягко гладил по плечу и что-то успокаивающе бормотал на ухо. Так и вышло, что разговор продолжился минут через пять, когда меня более-менее успокоили и отпоили непонятно откуда взявшимся чаем. Хотя откуда — это как раз понятно. Слуги притащили. И столик накрыли, и чай со всякими вкусностями принесли, и еще послушались приказа Му Хека никого сюда не впускать. Ой, чувствую, поползут по дворцу скоро сплетни. Была бы разница в возрасте больше — решили бы, что я какой-нибудь внебрачный сын, а так… Впрочем, мне какая разница-то? Му Хек явно о подобной вероятности развития событий осведомлен, раз ничего не предпринимает и не пытается скрыть нашу дружбу — значит, плевать он хотел на слухи.  — Итак, у меня есть два вопроса. Первый — как у тебя получилось поместить корабль в бутылку. Второй — как ты узнал о виде корабля с тех сторон, с которых я его не рисовал.  — Ну, там в самой конструкции есть шарниры, поэтому корабль складывается. В смысле, мачты прижимаются к палубе, сама она тоже сжимается, а уже потом, после помещения в бутылку, расправляется специальными инструментами и заранее подготовленными веревочками. А чертежи я тут нашел, в библиотеке. В смысле, я их не искал специально тогда, только думал, что бы почитать, а потом увидел и придумал, что буду с ними делать. Ну, верней, основываясь на них.  — Тут? Быть не может. Найди их, я хочу их увидеть, — скорость речи быстрей, чем обычно. В остальном же Му Хек спокоен. Или пытается таковым казаться.  — Сейчас найду, — улыбнувшись, встаю и направляюсь к нужному стеллажу. — Были они здесь, я их положил, где брал. Вот и выходит, что если никто не интересовался вопросом, то лежат они… Вот и они! Стряхнув пыль с плотной папки, тащу ее к столику. Му Хек буквально вырывает у меня ее из рук.  — Это они… Он их сохранил. А я думал… — парнишка обрывает фразу на середине и крепко зажмуривается. Еще и отворачивается, чтобы я не видел его лица. Слишком бурная реакция для обычного корабля…  — Он был не совсем обычным, — черт, я что вслух говорю?  — Что?  — Тот корабль, что я рисовал, он… Не знаю, известно тебе, или нет, но я в детстве пару лет прожил в Юани. Когда был еще младше, чем ты сейчас.  — Неизвестно. Я в чужую биографию не лезу, если человек что-то захочет рассказать — сам расскажет.  — Я знаю, — император улыбается и устраивается за столиком поудобней. — Вот на этом корабле меня туда и обратно отвозили. А потом был пожар и тот корабль пострадал слишком сильно, чтобы можно было его восстановить. И построили новый. Перед тем, как это сделать, отец… — Му Хек вздохнул. — Он отдал мне эти чертежи. Сказал, что доверяет это дело мне. И сказал, что я, наверное, захочу снова посетить Юань на новом судне и… Я сорвался. Наговорил ему тогда всякого, про чертежи сказал, что буду рад, если они сгорят, как и тот корабль… Так злился на него. За то, что отдал меня юаньцам. За то, что напомнил об этом. И за то, что посмел предположить, что я захочу туда отправиться по своей воле еще хоть раз в своей жизни.  — Но корабль вам нравился и о чертежах вы в итоге пожалели.  — Да, — Му Хек кивает. — Странно, да?  — Ничего странного. Большинство детей от идеи покататься в другую страну на судне не откажется, да еще и если все это в королевских условиях организовано. Другое дело, что в вашем случае все было испорчено поводом для поездки — и само путешествие, и проживание в Юани. Или оно было кошмарным даже если опустить тот факт, что вы там были, фактически, в роли заложника? Император молчал. Уже собираюсь попросить прощения за расспросы и свернуть беседу в какое-нибудь другое русло, но Му Хек произносит.  — До Юани я успел побывать действительно в заложниках. В тюремной камере. И это было похоже на кошмар куда больше. А там… Если честно, там почти не было разницы по сравнению с жизнью здесь. Но отца я все равно так и не простил за то, что он меня отдал. Глупо, да? Злиться на того, кого уже нет в живых… И, знаешь, я ведь понимаю, что у него тогда выбора не было. А простить все равно не могу. Привычно фыркаю.  — Понимать и принимать — это не одно и то же. В смысле, если вы понимаете, почему человек поступил так, а не иначе, то это не значит, что вы бы поступили так же. Или что вы его действия одобряете. А по поводу отношения к чему-либо я вам уже свое мнение говорил: то, что у нас в голове — за это никто не имеет права нас осуждать. В смысле, ненавидите вы кого-то или любите — это ваше право так относиться к людям. И к каким-то ситуациям. Делать плохо — нельзя, но вот мысли и эмоции человека — это полностью его дело. И его желания.  — Тебя послушать — так я хочу его ненавидеть.  — Можно и так сказать. Я бы даже сказал, что ненавидите вы его за что-то другое, а отправка в Юань — это то, что ваша психика сочла достойным переводом для перевода из бессознательного в сознательное.  — Так, а теперь то же самое, но чтобы я тебя понял.  — Изначально ненависть может быть бессознательной. Потому что вроде бы как нет весомого повода для нее. Просто мы воспринимаем жесты, манеру поведения и слова других людей и они вызывают у нас отторжение. А предъявить в ответ ничего не можем, потому что-либо человек имеет формальное право так с нами обращаться, либо же не выходит в своих действиях за какие-либо рамки. Потом происходит какое-либо событие, которое может служить официальной причиной для перевода ненависти на новый уровень, будем так говорить. И мы злимся на человека уже вроде бы как за определенный поступок, хотя другому человеку достаточно просто его простили и поняли, приняли его объяснения.  — Я никому бы такое не простил.  — Но матери же простили, ваше величество?  — Она не могла ему помешать.  — Так и отец не мог помешать юаньцам забрать вас. Но матери вы нашли оправдание, потому что захотели. Ему — нет. Хотя поступок тот же. Просто ей вы готовы были простить подобное, а ему — нет. Из этого делаем вывод, что с матерью вы были близки, а отца не особо-то и любили.  — Его не за что было любить, — отрывисто произнес Му Хек. — Но я рад, что эти чертежи уцелели. И давай больше не будем об этом.  — Хорошо, ваше величество, — не хочу напоминать, что тему развил изначально сам император. Ну, надо было человеку выговориться, выслушал-обсудили — и хватит об этом. — Вам, наверное, надо вернуться к остальным на праздник.  — Тебе не нравится моя компания?  — Нравится, — улыбку сдержать не могу, да еще и краснею. Черт! — Просто не уверен, что вам моя нравится. Разнылся тут, психанул, вам в итоге за мной бегать, утешать и успокаивать пришлось…  — Я не хочу к ним. Не люблю всю эту шумиху, — Му Хек пожал плечами. — Все празднуют, веселятся, а ты сиди, улыбайся и изображай из себя, что очень рад их всех видеть. Потому что иначе нельзя.  — Ох уж этот придворный этикет, ни обычным людям от него покоя нет, ни королям… Смешок Му Хека служит ответом на мою фразу. Сам улыбаюсь, потому что смеющимся мне император нравится больше, чем мрачным и ушедшим в себя. Да и вообще, у человека праздник, а я тут его невольно к не самым лучшим воспоминаниям вернул, как оказалось. Или все-таки правильно сделал? Судя по тому, как бережно император отодвигает папку с чертежами — что-то она да значит для него. Впрочем, что именно — спрашивать я не стал. Захочет — сам расскажет во время очередного приступа откровенности.  — Скажи, Хон Рим… А сколь многое ты готов простить мне?  — И больше, и меньше, чем кому-либо другому, — отвечаю я.  — Как это?  — Ну вот для примера. Вы, Ри, да и приятели мои знают, что я чуть не утонул. Воды после этого бояться не стал, плавать тоже научился не хуже других, но если кто-то решит напугать меня, дернув за ногу под водой, или столкнуть в пруд, или еще что такое вытворить — реагировать буду более или менее жестко в зависимости от того, знает человек о моем прошлом, или нет. Если не знает и решил пошутить — объясню, что шутка неудачная и все на том. Если знает — либо в ответ пошучу так, чтобы по самому больному полоснуть, либо просто общение разорву раз и навсегда… Короче, вы поняли.  — Понял. Ты наоборот с тех, кто рядом, требуешь большего, чем с тех, кто тебе менее близок.  — А вот тут вы неправы. Помните, вы меня забрать хотели сюда, во дворец, когда мы только познакомились?  — На память не жаловался, — король улыбается.  — Так вот, если бы вы меня тогда забрали, я бы на вас зла не держал. Если бы моей жизнью попытался распоряжаться кто-то другой просто на основании того, что он может это сделать — следующий камешек предназначался бы уже его черепушке.  — Ты же мне не угрожаешь, верно?  — Вот за что я люблю окружающих меня людей, так это за то, что они мои слова додумывают, переворачивают и изворачивают смысл так, что мне и не снилось. Я только что сказал, что вам ничего бы не было за поступок, за который я другому кому-то раскроил бы черепушку. Где вы тут угрозу увидели?  — Дурная привычка, Хон Рим, дурная привычка, — Му Хек улыбается. Греет руки о чашку и ерзает на подушке, устраиваясь поудобней. Снова улыбается и совсем тихо спрашивает. — А за что ты меня можешь убить? От этого тихого вопроса я вздрагиваю. Не потому, что он был в принципе произнесен, и даже не потому, каким это тоном было сделано, просто… Просто напротив меня сидел, фактически, еще ребенок. Ну по нашим, по современным меркам. Он же ровесник брата моего, получается… И очень сложно представить, чтобы Чон в его возрасте думал не о том, как не завалить экзамены или как познакомиться с понравившейся девушкой, а о том, кто из его окружения способен его убить и при каких обстоятельствах…  — Хон Рим? Скажи мне. Судорожно вздохнув, смотрю на парня глаза в глаза. Выражение лица серьезное, одежда «как подобает» и прочие элементы императорского образа, конечно, взгляд отвлекают. Но взгляд и эти вот лопоухие детские ушки портят все впечатление от серьезности и «королевскости». Хотя… Как выгляжу сейчас я — вообще лучше не представлять. В смысле, не представлять сочетание моего интеллекта и разумной даже для взрослого человека речи с обликом почти одиннадцатилетнего ребенка.  — За очевидное скотство. Если свихнетесь и просто так людей убивать начнете или издеваться над ними. Ну, в смысле, не изменников казнить и не за реальное преступление, за которое по закону башку срубить полагается, а просто так решите, условно говоря, в кого-нибудь пострелять. Если насиловать кого-то полезете.  — И?  — Ну и все вроде. Короче, за действия, которые нельзя понять и оправдать логически, вот.  — А как же предательство? Если, условно, я брошу тебя разбираться с какими-нибудь врагами одного и убегу сам, разве это не противоречит твоим понятиям и правилам? Что-то ты недоговариваешь, мальчик мой, — со смешком произносит император.  — Ну, во-первых, сама моя работа в будущем подразумевает, что я буду с вашими врагами разбираться, а вы сваливать от них подальше. Во-вторых, по такой логике мне надо поубивать всех, кто тогда нам с Ри на помощь не пришел. Если не всю деревню, то ближайшие два десятка дворов точно — орали мы громко… В-третьих… Вы сами-то понимаете, что тогда нам обоим очень сильно повезло? И что в большинстве аналогичных случаев труп был бы не один, а три: просто к двум детям добавился бы еще третий? И что в целом ваш поступок тогда относится не только к героизму, но и к, мягко скажем, неумному поведению? И тут, ваше величество, очень большой вопрос, как бы я отреагировал. В смысле, если самому сдохнуть или вдвоем с кем-то близким, то я бы скорей наоборот каким-то макаром вас спровоцировал свалить подальше, поскольку нафиг это не надо — с собой на тот свет вас тащить. Если он вообще есть, тот свет, мда… Мысленно меня пробило на «хихи». Потому что «тот свет», похоже, существовал. Правда непонятно, что со мной было не так, ведь вряд ли прямо-таки все люди после смерти попадают в Коре четырнадцатого века, да еще и в реальность по мотивам последнего увиденного фильма. Кстати, Инчжи про ту киношку вообще не в курсе. Да и сколько бы человек тогда в ту же «Игру Престолов» попали — вообще представить страшно. Не понимаю, почему он улыбается, слушая мою тираду.  — Ты очень хороший ребенок, я уже говорил? Будет замечательно, если и взрослым ты останешься таким же… чистым. Если ты понимаешь, о чем я, — скомканно произнес он, поспешно допивая содержимое своей чашки.  — Про моральные принципы. Останусь, уж это я вам могу пообещать с уверенностью, — ехидно улыбаюсь. Потому что с этими моральными принципами в башке умудрилась дожить до тридцати лет. И еще бы пожила, если бы не мудак, столкнувший меня в колодец, сюда. Правда… Глюк, не глюк — а мне здесь нравится. И император местный мне нравится. Добрый, умный, симпатичный даже. Не красавчик-актер из двадцатого века, конечно, но для типичного корейца в средневековье — весьма и весьма собой недурен.  — Почему ты так на меня смотришь? Что-то не так?  — Все так, ваше величество. Просто задумался.  — И о чем же? «О том, что я буду очень даже непротив, если вы таки окажетесь геем и через лет шесть предложите составить компанию вам в постельке», — вслух я этого, разумеется, не произнес, вместо этого снова начав болтать о чем-то неважном. Жизнь продолжала идти своим чередом, но недолго ей таковой быть оставалось. Ведь с появлением во дворце Инчжи у нас у всех появились не только новые впечатления, но и новые проблемы. Хотя девчонку за эти происшествия винить — вообще скотство. Потому что в первом она хотела, как лучше, и в итоге так и сделала, хоть и не без жертв со стороны наших ученических задниц, а во втором — так там вообще этот мудак министерский виноват. Правда, впутался я тогда по пути по самое не балуй. Но оставаться в стороне не мог. Благо, что император вовремя вытащил. Хотя и узнал меня, как он сам после этого говорил, с весьма неожиданной стороны.