Счастье

Дни сменяли друг друга, до боли однообразные и с каждым цикличным повторением всё более гнетущие. Покои казались клеткой, воспалённый разум часто переставал осознавать, что он больше не в опале и государь, всё время находящийся рядом, не желает ему смерти. Хоть прошло немного меньше недели, Басманову чудилось, что за окнами сменилось время года, а вместо теплой осени наступила вечная зима. «Не хотят яму в мёрзлой земле копать, вот и не добивают» — думалось ему в бреду. Иван старался проявлять заботу и какое-то свое, извращённое виной, понятие любви, но опричника это лишь сильнее сводило с ума. В очередное утро, одевая на больного чистую рубаху, царь невольно задержался взглядом на полосе мертвенно-бледной кожи. Единственный участок груди, не скрытый повязками выглядел неутешительно, воображение сразу нарисовало уже привычную картину того, что они скрывали – рваные раны, ожоги, клочьями висевшие куски плоти… За прошедшие дни прикованный к постели мужчина стал выглядеть только хуже — неспособный есть твердую пищу он ещё сильнее исхудал, кожа, несмотря на регулярную смену белья и, насколько позволяли травмы, позы, всё равно кое-где покрылась пролежнями. Вдобавок, некоторые раны гноились, провоцируя сильный жар, от которого и так ослабевший рассудок ещё сильнее скатывался в пропасть безумия. Поддавшись внутреннему порыву Иван нежно коснулся любовника, ласкаво провёл кончиками пальцев по выступающим рёбрам, на мгновение погрузившись в сладостный омут собственной памяти, во времена, когда совместные часы в этой постели наполняли стоны удовольствия, а гибкое тело молодого воина дарило столь желанную для правителя, ласку. Яркой вспышкой промелькнула в голове их первая ночь. *** Совсем юный опричник, немного робкий, медленно снимает кафтан, потом рубаху, неловко присаживаясь на кровать подле государя. Огромные синие глаза глядят доверчиво, немного испугано, но в их глубине Иван замечает отблески азарта, игривое желание… Чего хочет этот парень — его? Новых, доселе неизведанных ощущений? Или власти? В этом юноше сплелись воедино сила и хрупкость, нежность и коварство. Именно поэтому он сейчас тут — от этой опасной смеси даже жестокий правитель терял голову, желая заполучить, подчинить себе знойный степной цветок, коим окрестил Фёдора придворный люд — василёк, синий, как его глаза, пахнущий летом и красотой. Тем временем Федя, уже совершенно нагой, медленно поднял руку, несмело касаясь груди лежащего мужчины, провел тонкими пальцами вниз, к доселе неизведанному, чужому плоду удовлетворения. Несмотря на неопытность молодости , у Грозного перехватило дыхание — нежные прикосновение огрубевших от меча пальцев отдавались током по всему телу. Не в силах сдержать свое желание он обхватил хрупкий стан , приподнявшись впился в податливые, пухлые губы Басманова, попутно запуская пятерню в черные, как смоль волосы. *** — Не трогай меня. — прошептал вдруг Фёдор, впервые за столько дней, наконец, заговорив. — Я не хочу больше боли. Видение рассыпалось пылью под гнётом реальности, Грозный замер, пораженный очередной деталью состояния возлюбленного. Его голос, прежде звучный и уверенный, с дерзкими, немного игривыми нотками, теперь звучал пусто и хрипло, как у старца, просящего милостыня у ступеней храма. — Федя, заговорил, слава богу, — он выдавил с себя улыбку, — всё хорошо, теперь всё будет хорошо, не будет больно. Обещаю. Иван потянулся рукой к исхудавшему лицу, но едва пальцы, унизанные перстнями, коснулись щеки парня, тот невероятным усилием отвернул голову, плотно зажмурив веки. — Прошу, убей меня, не нужно хоронить, раз мёрзлая земля… Он не договорил, из пересохшего горла больше не слышались слова, лишь сипение. — Выпей, тебе рано так много говорить, отдохни. Грозный говорил мягко, пытаясь успокоить, закономерно принимая слова Феди за бред от горячки. Продолжая нашёптывать ласковые слова, напоил его, осторожно прикоснулся к горячему, покрытому испариной лбу. Положил на него пропитанный отваром компресс, поправил подушку. — Можно в овраг выкинуть, там снегом заметёт, — продолжал шептать больной, — или в лес, волкам на корм…. — Федюша, какой снег, какой овраг, сокол мой ясный — ведь осень на дворе , и ценнее тебя у меня нет никого, — попытался образумить его царь. Не найдя успокаивающих слов, он принялся гладить спутанные волосы парня. От осторожных, монотонных движений Фёдор немного успокоился, притих и теперь просто молча глядел куда то перед собой, лишь изредка с бледных уст срывались бессвязные обрывки фраз, что-то о падающем снеге и вечных холодах. Глядя в синие глаза фаворита царь думал о том, какую страшную ошибку совершил. Какая разница, предавал его любовник иль и правда оклеветали его — кому нужна эта истина, когда сердце сжимается от тоски, при одной мысли о содеянном? Прошедшее не воротишь. Только душа ныла, раз за разом воскрешая в памяти момент, когда поняв свою ошибку, Грозный приказал вернуть опричника с темницы. Он понял, что случилось непоправимое , когда вернулся гонец, посланный к Малюте. *** В глазах мальчишки-посыльного застыл ужас — зная вспыльчивый нрав властителя Руси тот понимал: за плохую весть его самого с лёгкостью отправят на плаху, вымещая злость. Но Грозный не стал расспрашивать испуганного слугу в чём дело. — Где он? — В покоях, великий государь, в ваших, как и приказывали — прошептал полуживой от увиденной ранее картины пыток и голоса царя, паренёк. Кивнув, Иван поднялся с трона и быстрым, уверенным шагом направился туда. В голове звенела лишь одна мысль, придающая уверенности — живой, труп не стали бы тащить к нему в опочивальню. Стражник распахнул перед ним кованые двери и с порога в нос ударил сильный запах крови. Бросив взгляд на кровать он увидел того, в ком слабо можно было узнать не то, что первого красавца Руси, а даже человека — обезображенное тело, уже обмытое, от чего повреждения были видны ещё ярче, вплоть до торчащей наружу кости бедра. Единственная причина, по которой он не истёк кровью ещё в камере была жестокая предусмотрительность Григория — все открытые раны тут же прижигались калёным железом. Присмотревшись, Грозный увидел средь ожогов тот самый, впервые сломивший волю опричника — зарубцевавшуюся лилию, знак презрения к отсутствию нравственности. — Великий государь, мы сделаем всё, что нам под силу, да только… — старый лекарь, избавлявший от хворей придворных ещё когда Иван сам был мальчишкой, заговорил по-отечески спокойным голосом, — у парня много повреждений, но беда не в них. — А в чём? — на краю сознания царь уже знал ответ, будто ощущал нутром, что сотворили с его Федорой. — Позвоночник. Жесток твой кат, государь, ох жесток. Ежели оправится от ран с Божьей помощью, уж ходить вряд ли сможет совсем. Страшный приговор, несмотря на свою очевидность , огорошил не меньше. Он кивнул, присел на кровать рядом с неподвижным телом и впервые с момента своего вспыльчивого приказа, заглянул в совершенно пустые, синие глаза. — Я сам о тебе позабочусь, свет очей моих, никто не тронет тебя больше, не сделает плохого. — в этом обещании было больше безумия, чем рационального смысла, но другого убитый горем содеянного Грозный придумать не мог.