Часть 3 (1/2)
19 марта 2023 г., 05:44
Чон Хосок
28.08.2014
Хосок, на меня ангел упал!
Всмысле?Ангел! Настоящий!
Ты под…?В общем, шёл я вниз по лестнице и вдруг на меня падает мальчик. Красивый очень. Вот, говорят же ангелы с небес падают, так и он! Я хочу его, Хосок. Помоги его найти.
Ты хоть что-то знаешь о нём?Нет. Но он молодо выглядит, может, студент какой? Пробей по базе, пожалуйста, с меня причитается.
04.09.2014
Встретился с ним.
И как?Малышонок ещё. Выгнал меня, испугался, но ничего. Через недельку я наведаюсь к нему ещё раз.
Смотри, чтобы он на тебя в ментовку заявление не написал.Не, по глазам вижу, что он не додумается до этого.
15.09.2014
Мы были с ним в торговом центре. У бэйбика губа не дура. Свитер купил ему за 220.000 вон.
Прощайте денюжки.Мне не жалко. Лишь бы своё условие выполнил.
А потом мы увидимся только через 8 лет: DВсё под контролем.
21.09.2014
Мы встречаемся.
Поздравляю, папаша, теперь у тебя есть головная боль в виде несовершеннолетки.Он не такой уж и маленький, просто, неопытный. Видно же, что я у него первый. К тому же он не из города. Привыкнет ещё.
Ого, я думал ты скажешь: «Лишь бы сосал хорошо».И это тоже.
26.09.2014
Он мне не дал.
И что?Ничто. Как его заставить-то раскрепоститься?
Время. Дай ему время.01.10.2014
Ну, как там у тебя дела? Бэйбику полегчало?Да, он спит пока что.
Вот и хорошо.Я хочу с тобой поговорить до работы. Ты как?
Выходной. Приходи.***
Дверь открывает светлая девушка. Её волосы немного растрёпаны ото сна, реснички местами слипаются, отчего она тотчас трёт глаза, отходя от входа. Глаза цвета морского океана бегают от лица до ног вошедшего, встречают вместе с милой улыбкой на губах. Ночная бежевая сорочка с рюшами на груди и по подолу свисает с худощавого тела и колышется от любого движения, как на ветру. В общем, кровавится, если бы не одно «но». На щеке красуется наливной синяк с красными прожилками. Жена Чон Хосока подвергается домашнему насилию с самого начала их отношений. Когда ещё молода была списывала на то, что реально не права в каких-то моментах (во всех). Затем видела, что у других также, и за норму приняла. «Бьёт — звучит любит» — не зря же говорят. Вот и «любит» её Хосок. Настолько, что напиваясь каждый раз использует как боксёрскую грушу и секс-куклу. Кому за помощью пойти, от кого узнать, что жить в страхе — не норма, не знает и знать не может. Хосок отлично понимает чем может закончиться, например, общение с подружками и частые посиделки в интернете. Ему жизненно необходим человек, на котором можно спустить пар, всё накопившееся за дверь, неделю или месяц. Лана уже и не помнит сколько времени не покидала квартиру одна — только раз-два в месяц в магазин с мужем. За дверьми опасно — вот, что говорит муж, чтобы держать её взаперти (а свежим воздухом можно и через форточку на кухне подышать). Тэхён проходит в квартиру, разувается под непрестанным взором Ланы, в немой мольбе сложившей руки на груди. Она губы сжимает, сказать боится, но очень желает найти хотя бы от кого-нибудь поддержку. Снимая с плеч чужую осеннюю куртку на пуху, внутреннюю сторону щеки кусает чуть ли не до слёз из глаз — больно, а ещё больнее будет, если она не попробует поделиться своим горем. — Тэхён, — начинает, обращая на себя мужское внимание. Точка невозврата пройдена. Дальше только надежда. — Хосок снова пить каждый день начал, поговори с ним, пожалуйста… Он бьёт меня. Чтобы я не сделала, бьёт меня. Тэхён хмыкает. Проблемы друга его не касаются. Тем более они связаны с женским полом, к которому старший испытывает все отвратительные чувства на свете. — Ну, так сама, значит, напросилась. Меньше под руку попадайся, возникай по поводу и без; больше помалкивай и терпи. Ты думаешь, если уйдёшь, кого-то лучше найдешь? Хосок бьёт тебя любя, а другой просто так херачить будет, пока не сдохнешь, — всё по сценарию, давным-давно сложенном между друзьями. Если удерживать жену, то с двух сторон, чтобы та выхода не видела и до самой смерти по патриархальному лабиринту плутала. У Ланы на глазах от слов Тэхёна слёзы наворачивается. Она ожидала чего-нибудь другого, хотя бы маленького: «Я поговорю с ним». Всего четыре слова, способные в кромешной темноте души подать миллисекундой свет к счастью, но вместо него чувство утопления накрывает с головой. Под водой дышать тяжелее, без надежды жить невозможно. Ей остаётся только и дальше прислуживать мужу, веря в то, что с другим умрёт окончательно. — Хосок ещё спит, — пытаясь сдерживать горечь в голосе, говорит Лана, на дверь справа по коридору указывая, а сама удаляется в ванную комнату рядом с проходом на кухню.***
Тэхён направился к указанной двери, не глядя вслед исчезающей в ванной фигурке. В комнате Хосока пахло вчерашним перегаром и чем-то приторно-сладким – дешёвым одеколоном, пытавшимся этот перегар перебить. Хосок храпел, раскинувшись на кровати поверх смятого одеяла, в одних боксёрках. Тэхён пнул ножку кровати. — Вставай, спящая красавица. Кофе пить будем. Хосок крякнул, перевернулся на бок и открыл один глаз, мутный и невыспавшийся. — Ты… уже. – пробурчал он, протирая лицо. – Что, бэйбик твой помер? — Живёхонек. Вставать давай. Хосок с неохотой поднялся, потянулся так, что кости хрустнули, и потопал следом за Тэхёном в гостиную. Тот уже устроился за столом, разглядывая потёртый пластиковый подстаканник. Хосок плюхнулся напротив, зевнул во весь рот. — Лана! – хрипло крикнул он в сторону кухни, не повышая голоса, но с такой интонацией, что слово прозвучало как удар хлыста. Через мгновение в дверном проёме возникла Лана. Она стояла чуть сгорбившись, руки спрятаны в складках сорочки. — Да? – голос её был тонким, как паутинка. — Сделай нам кофе. – Хосок даже не взглянул на неё, уткнувшись в экран своего телефона. — Сейчас. – Шёпотом. Она метнулась на кухню, словно боясь, что секундное промедление вызовет гнев. Тэхён наблюдал за этим привычным ритуалом подчинения с ленивым безразличием. Шум включенной кофемашины заполнил тягостную паузу. Лана вернулась, поставила перед каждым по чашке с чёрным кофе. Руки её слегка дрожали. Тэхён машинально заметил, как она инстинктивно прикрыла рукой синяк на щеке, проходя мимо Хосока. Тот лишь буркнул «Спасибо» в стол, всё так же уткнувшись в телефон. Лана исчезла на кухне, растворившись в полумраке за дверью. Тэхён взял свою чашку. Кофе был крепким и горьким. Как раз то, что нужно после бессонной ночи. Он сделал глоток, ощущая, как жар растекается по груди. Хосок наконец отложил телефон. — Ну, рассказывай, что там у тебя с Чонгуком. Ему стало легче? — Да, уснул. Проснулся, скандал устроил. – Тэхён отпил ещё кофе, поставил чашку с глухим стуком. – Отвёз его на пары, а сам к тебе. – Он закрыл лицо руками, пальцы впились в кожу у висков. – Но это ещё не всё… вчера, когда я привез его, хотел переодеть, но сам не заметил, как начал приставать… — Оу, – в голосе Хосока не было ни капли удивления, только плоская констатация. – Тэхён, это изнасилование. — Было бы, – Тэхён резко отнял руки от лица, взгляд его был острым, но где-то в глубине мелькало что-то похожее на стыд, – если бы он не блеванул. – Он замолчал, снова схватив чашку, будто ища в ней опору. Кофе уже остывал. – …и после этого я подумал, что становлюсь похожим на него. — Хреново, – Хосок пожал плечами, поднёс свою чашку к губам. Его не интересовали моральные терзания друга. – Что собираешься с этим делать? — С этим вопросом я приехал к тебе. Мне нужен совет. Хосок задумался, его взгляд скользнул по циферблату часов на стене, а потом непроизвольно переместился к кухонной двери, за которой притаилась Лана. В его глазах не было ничего, кроме привычного расчета. — Ну, – начал он, откидываясь на спинку стула, – если тебе очень хочется секса, то закажи шлюху. Отвези её в мотель, мол на работе задерживаешься… – На последнем слове Хосок расставил пальцы, изобразив в воздухе кавычки. – Чисто, без проблем. Бэйбик не узнает. Тэхён поморщился. Идея была практичной, но… грязной. Не той чистоты, которую он хотел видеть рядом с Чонгуком. — Даже не знаю… – он отставил чашку, встал и опёрся ягодицами о край столешницы, скрестив руки. – Это как-то… я же бэйбика именно для этого и заводил. — Тогда уж сам решай, – Хосок развёл руками, его терпение к душевным метаниям друга иссякало. – Давить на него – не вариант, а шлюха – в полне себе. Это всё равно временно. Пока твой ангел не созреет. Тэхён закусил губу, глядя куда-то в пустоту над головой Хосока. Образ Чонгука – испуганный, бледный, с глазами "размером с монету пятьсот вон" – всплыл перед ним. Но рядом с ним тут же возникла другая картинка: темнота мотеля, анонимное тело, быстрая разрядка. Просто секс. Без душевных терзаний, без страха в глазах, без последствий в виде истерик и рвоты. — Ладно, – он выдохнул, словно сбросив груз. Голос его снова стал ровным, деловым. – Вариант и правда неплохой… Это же просто секс. Люблю-то я Чонгука. Хосок согласно кикнул, допивая свой кофе. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Моральные дилеммы были решены самым практичным образом. — Пошёл я на работу, бывай, – Тэхён оттолкнулся от стола, уже доставая ключи от джипа. — Бывай, – бросил ему вслед Хосок, его взгляд уже снова прилип к экрану телефона, где мигало уведомление. Тэхён вышел в коридор, на ходу накидывая куртку. Он не взглянул на кухню, где за дверью, прижав ладонь к синяку, стояла Лана. Гул захлопнувшейся входной двери отозвался в пустой квартире, как приговор.***
Уже три дня Чонгук живёт у Тэхёна. Уже три дня Чонгук чувствует себя счастливым. И чего он только боялся? Каждое утро начиналось с теплых объятий и глубокого поцелуя в губы, от которого по спине пробегали мурашки, а в животе завязывался сладкий узелок. Сначала бэйбик смущался, отводил взгляд, губы его дрожали под напором тэхёновых. Но вскоре начал привыкать и даже сам тянулся навстречу, робко отвечая на ласки. Иногда, собравшись с духом, делал губы трубочкой и ждал, затаив дыхание, когда старший своими большими, чуть липкими от бальзама губами накроет его, научит, как правильно. Чонгук усваивал почти весь материал – угол наклона головы, движение языка, глубину вдоха – но храбрости на кое-что большее всё никак не набирался. И Тэхён… Тэхён не настаивал. Ни намёком, ни прикосновением ниже пояса. Это спокойствие, эта уверенность, что его не станут торопить, заставляли Чонгука чувствовать себя не просто счастливым, а в безопасности. Как птичка в крепких, но не сжимающих ладонях. День выдался скучным, растянутым, как жвачка. Тэхён на работе – в том самом офисе, о котором говорил туманно: «мукулатура». Чонгук на парах, где формулы и законы плавали перед глазами, не задерживаясь в голове. Он ловил себя на том, что рисует на полях тетради квадратные улыбки и кудрявые макушки. Вечером они наверстали упущенное: устроились на диване, включили телевизор для заднего шума – какой-то бесконечный ток-шоу с кричащими людьми. Но экран мерцал впустую. Они говорили. Обо всём и ни о чём. О том, как Чонгук чуть не заснул на лекции по экономике, о дурацкой чашке, разбитой уборщицей в офисе Тэхёна. И о высоком – о книге, которую Тэхён цитировал наизусть, о картине в музее, поразившей его контрастом цветов. Тэхён говорил монотонно, но слова его были точными, как выверенные удары, даже когда приправлялись крепким словцом. Чонгук слушал, заворожённый, подпирая голову рукой. Следил, как ресницы старшего медленно опускаются и поднимаются, как двигаются тонкие крылья носа в такт речи, как соломенные кудри колышутся от сквозняка из приоткрытого окна. В них застревали последние лучи заката, делая их золотыми. Чонгук мечтал. Мечтал стать таким же: взрослым, невозмутимым, образованным, красивым в своей небрежной уверенности. Образованность – дело времени, думал он. Красота… ну, с этим сложнее, но можно начать с тренажерного зала. А вот с работой Тэхёна была загадка. Старший обходил эту тему, как минное поле. «Мукулатура», «ничего особенного» – это всё, что удавалось вытянуть. Но после истории с поздними возвращениями и странными звонками («Хосок, он отходит?») Чонгуку ой как хотелось приоткрыть завесу. Он перевернулся на диване, уперся подбородком в грудь Тэхёна, смотря снизу вверх. — Слушай, а что ты конкретно делаешь на работе? — спросил он, стараясь звучать просто заинтересованно, а не допрашивающе. — Вчера опять за полночь приехал. Наверное, у директора забот больше, чем у подчинённых? — Он ловил взгляд Тэхёна, но тот был прикован к экрану, где ведущий орал на гостя. — Да, — ответил Тэхён, не меняя интонации. Он щёлкнул пультом, переключив канал на новостной. — Обычной мукулатурой. Ничего особенного. Скукота. — А чем ещё? — настаивал Чонгук, не отрывая подбородка. — Ну кроме бумажек? Встречи, переговоры какие-то? Или… — Он не знал, что ещё бывает в офисах кроме бумажек и переговоров. Тэхён наконец опустил взгляд. В его медовых глазах мелькнуло что-то неуловимое – усталость? Раздражение? Предостережение? Он не ответил. Просто снова переключил канал, остановившись на старой комедии. Громкий смех зазвучал из динамиков, заполняя неловкую паузу. Чонгук понял сигнал. Он не стал приставать, лишь прижался щекой к тёплой футболке на груди Тэхёна, слушая знакомый стук сердца под тканью. Но желание узнать Тэхёна поближе, проникнуть за его гладкий фасад, только окрепло. Где-то в глубине души шевельнулся червячок сомнения: почему так секретно? Позже, когда комедия сменилась рекламой, а Чонгук устроился на полу, прислонившись спиной к дивану между ног Тэхёна, он задал другой вопрос. Тот, что крутился в голове с самого падения на лестнице. Он запрокинул голову на колени старшего, глядя в потолок. — Почему я понравился тебе? — спросил он влюблённо, почти шёпотом, чувствуя, как пальцы Тэхёна начинают беззаботно перебирать его пушистые волосы на макушке. Прикосновение было ласковым, гипнотизирующим. — Знаешь, бэйбик, — Тэхён глубоко вздохнул, наполняя лёгкие воздухом, в котором смешался сладковатый запах чонгукового бананового шампуня с едким душком недавно выкуренной в форточку сигареты. — Не каждый день на меня падают красивые мальчики на скейте. Особенно такие… неотразимые. — Его пальцы слегка потянули прядку у виска. — Как комета. Сбил с ног. В прямом и переносном. Чонгук зажмурился от удовольствия, улыбаясь в потолок. "Красивый". "Неотразимый". Слова горели в груди сладким огнём. Ещё позже, когда Тэхён уже ворочался, намекая, что пора спать, Чонгук, лежа на боку лицом к нему, задал последний на сегодня вопрос. Глупый, детский, но так важный для него. — А насколько сильно я тебе нравлюсь? — прошептал он, заливаясь теплым румянцем в темноте, тычась носом в тэхёново плечо. — Настолько, — раздался сонный, ровный ответ где-то сверху. Чонгук почувствовал, как грудная клетка Тэхёна под его щекой чуть вздымается на выдохе. Он знал, что мужчина в этот момент закатил глаза – представлял это ясно. — Насколько? — подначил он игриво, поднимаясь на локоть. Его глаза уже привыкли к темноте, он видел смутный овал лица Тэхёна. — Настолько, — повторил Тэхён тем же ровным, безразличным тоном, будто комментировал прогноз погоды. А Чонгук надул губы и щеки, изобразив обиду, которую тут же преувеличенно сдул со звуком «пффф». Он повернулся к любимому, сел на кровати. — Ну покажи… — потребовал он с напускной серьезностью, которой тут же противоречил предательский смешок в голосе. — Вот прямо насколько. Тэхён хмыкнул. В темноте Чонгук уловил движение – мужчина приподнялся на локте, и его ухмылку, белеющую в полумраке. Взгляд Чонгука инстинктивно скользнул вниз, к талии Тэхёна, прикрытой одеялом. — Настолько, — сказал Тэхён, и в его голосе зазвучала знакомая ехидна. Чонгук понял двусмысленность. Он имел в виду показать руками, как дети показывают размер рыбы! А не… это! Он действительно надулся по-настоящему и скрестил руки на груди. — Ну хочешь – линейкой измерь, — флегматично предложил Тэхён, падая обратно на подушку. Шутка. Очевидная, плоская шутка. А Чонгук взял да и пошёл измерять. Он подорвался с кровати так резко, что пружины заскрипели протестом. Босиком, в одних боксерах, он большими шагами проследовал за дверь в кабинет Тэхёна – комнату, куда его пока не пускали. Дверь была приоткрыта. Он щелкнул выключателем, ослепленный светом. Рюкзак Тэхёна валялся на дорогом кожаном кресле. Чонгук расстегнул молнию, порылся внутри среди папок с непонятными логотипами и блокнотов, и – о, удача! – вытащил жёлтую тридцатисантиметровую линейку, старую, школьную, с потёртыми делениями. Тэхён до последнего думал, что подросток просто ушёл в соседнюю комнату обижаться или пить воду. Но когда Чонгук вернулся в спальню, торжественно держа линейку, как скипетр, Тэхён приподнялся, удивлённо вылупив глаза в полумраке. — Ты серьезно? — в его голосе смешались неверие и начинающееся веселье. «— тЫ сЕрЬёЗнО?», — мог бы передразнить Чонгук, но вовремя сообразил, что в ответ получит не смех, а подушкой по голове или щипок. Поэтому ответил с подчёркнутой, почти деловой сдержанностью, садясь на край кровати: — Доставай. Своё «настолько». — Он потыкал линейкой в сторону одеяла, прикрывавшего тэхёново бедро. Тэхён громко цокал языком, явно борясь между раздражением и абсурдностью ситуации. С неохотным ворчанием он большим пальцем оттянул резинку своих спортивных штанов, а затем и трусов под ними. Второй рукой он лениво поправил вяло висящий член и яйца поверх ткани штанов, чтобы был доступ. Чонгук, стараясь сохранить серьёзное выражение лица (что было почти невозможно), придвинулся. Он поставил начало линейки – ноль – прямо в густые, темные кудрявые заросли у основания живота Тэхёна. Сам орган лежал вдоль линейки, теплый и инертный. — Ну… — Чонгук скосился на деления. — Нормально. — Шестнадцать с половиной сантиметров в спокойном состоянии. Он даже кивнул, как эксперт. А обладатель органа фыркнул. Он тыкнул длинным пальцем чуть ниже головки, где линейка заканчивалась. — Ты неправильно измеряешь, дурачок! — заявил он с напускным возмущением. — Это же не честно! — А как надо? — Чонгук уже не мог сдерживать ехидную ухмылку, чувствуя, как игра заходит на его территорию. — Надо когда он в возбуждённом состоянии! — провозгласил Тэхён, как будто это был непреложный научный факт. — Вот тогда и меряй! — Ну, — Чонгук быстро убрал линейку, словно она вдруг стала горячей, и оперся рукой о тэхёново колено, собираясь встать. — Позовёшь, когда пойдёшь дрочить. Я тогда приду с линейкой. — Он уже видел путь к отступлению, к побегу из этой нелепой и вдруг ставшей опасной игры. Только он не успел и шагу ступить. Железная хватка схватила его за запястье. Тэхён рывком поставил его прямо между своих расставленных ног. Подросток ахнул, потеряв равновесие, и уперся руками в тэхёновы бедра, чтобы не упасть. Он смотрел сверху вниз, глаза округлились от непонимания и внезапно нахлынувшего смущения. Теперь Тэхён улыбался по-настоящему ехидно, и в этой улыбке не было ничего детского. — Отличная идея, бэйбик, — проговорил он низко, почти бархатно. Его свободная рука уже опускалась к резинке штанов, на этот раз с явным намерением. — Я как раз собираюсь дрочить. И раз уж ты так любезно предложил… — Он потянул резинку вниз, освобождая уже начинающее наливаться кровью основание члена. — Ты мне поможешь. — Чонгук попытался хмыкнуть, но получился лишь сдавленный звук. — Ага, — Тэхён продолжал, его глаза сверкали в полумраке, ловя панический блеск в чонгуковых. — Хуй ты думал, что оставишь всё просто так. Начал игру, бэйбик? Так закончи её. По правилам. Сердце колотилось где-то в горле. Воздуха не хватало. Чонгук опустился на колени на мягкий ковер, чувствуя, как колени слегка дрожат. Пахло кожей, мылом, чем-то сугубо мужским и тэхёновым. Он опустил взгляд. Член перед ним уже не был вялым. Он лежал тяжелым, теплым стержнем на тэхёновом бедре, пульсируя в такт дыханию. Голова была темно-розовой, влажной на кончике. Чонгук сглотнул комок, внезапно осознав всю реальность происходящего. Он поднял глаза. Тэхён смотрел на него сверху, опершись на локти. В его медовых глазах читалось не только ожидание, но и живой, неподдельный интерес, смешанный с удивлением. — Ух ты, бэйбик, — прошептал Тэхён, его голос звучал хрипловато. Он провел ладонью по чонгуковой щеке, большим пальцем погладив нижнюю губу. — Не ожидал. Ты… наконец-то захотел большего? Чонгук кивнул, не в силах вымолвить слово. Губы его были сухими. «Мгм…» — выдавил он. — «Я… я немного хочу попробовать.» Голос сорвался на шепоте. Он боялся, что его остановят. Боялся, что не сможет. Боялся всего. Но больше всего боялся разочаровать. Он наклонился. Запах ударил в ноздри – мускусный, животный, незнакомый. Он почувствовал тепло, исходящее от кожи. Чонгук мысленно просил не мешать, сосредоточиться. Тэхён, кажется, понял. Он не двигался, лишь глубже вдавился в подушки, расслабив плечи. Его руки легли на подлокотники кресла, пальцы расслабились. Только грудь ритмично поднималась и опускалась. Он наблюдал. Давал учиться. Ради учения – этого робкого, первого шага в неизведанное – он был готов терпеть. Наслаждение могло подождать. Сейчас главным был сам факт доверия, этой хрупкой капитуляции. Чонгук закрыл глаза, сжал кулаки на собственных коленях, и осторожно, как дикое животное, прикоснулся губами к горячей, упругой плоти. Щёлкнул выключатель в прихожей. Тэхён вернулся. Его шаги гулко отдавались в тишине просторной квартиры. Он сбросил ключи на тумбу, повесил пиджак. Из гостиной доносились приглушенные звуки телевизора и... тишина. Не та тишина, когда Чонгук смотрел что-то, затаив дыхание, а напряженная, звенящая. Тэхён нахмурился, снимая туфли. Он прошел по коридору и замер в дверном проеме гостиной. Картина была нелепой и внезапно откровенной. Чонгук сидел на полу у дивана, спиной к нему. Его поза была неестественно прямой. А на диване, прямо напротив него, лежала... линейка. Желтая, тридцатисантиметровая, школьная. Та самая, что он привез из старого офиса для каких-то чертежей и забыл в рюкзаке. Она лежала на бархатной обивке дивана, как обвинение, как странный артефакт из другого мира. Тэхён медленно вошел в комнату. Чонгук вздрогнул, услышав шаги, но не обернулся. Его уши горели малиновым. — Бэйбик? — спросил Тэхён, стараясь звучать нейтрально. Он подошел к дивану, взгляд скользнул с линейки на застывшую спину Чонгука. — Что это? Урок геометрии в моё отсутствие? Чонгук наконец повернул голову. Его лицо было пунцовым, глаза огромными, растерянными и одновременно упрямыми. — Я... я хотел понять, — начал он, голос дрожал, но в нем звучала решимость. — Ты сказал "настолько". Я хотел... измерить. Наглядно. — Он махнул рукой в сторону линейки, как будто она была виновата во всем. Тэхён смотрел на него. Сначала просто смотрел, переваривая абсурдность. Потом его губы дрогнули. Сжались. И вдруг – он рассмеялся. Не ехидный смешок, а настоящий, громкий, из глубины живота смех. Он схватился за спинку дивана, смеясь так, что слезы выступили на глазах. — Ох, боже... — он вытер глаза пальцем, все еще смеясь. — Ты... ты неисправим, Чонгук-и. Неисправим! Чонгук сначала сжался от обиды, но вид смеющегося Тэхёна, такого искреннего и неожиданно беззащитного в своем веселье, был заразителен. Уголки его губ дрогнули. Потом он фыркнул. И вот они уже оба смеялись – Тэхён громко и раскатисто, Чонгук – смущенно, в кулак, но уже не в силах сдержать. Тэхён опустился на диван рядом с линейкой, все еще потирая глаза от смеха. Он потянул Чонгука за руку, усаживая рядом. — "Настолько" — это не сантиметры, глупыш, — проговорил он, наконец успокоившись. Его голос был теплым, без привычной ехидцы. Он взял дурацкую желтую линейку, покрутил ее в руках. — "Настолько" — это когда я засыпаю и просыпаюсь с мыслью о тебе. Когда скучаю по твоей дурацкой улыбке посреди скучной встречи. Когда готов терпеть твои эксперименты с моей... мукулатурой. — Он кивнул на линейку и снова фыркнул. — Вот это "настолько". Оно... — он задумался, ища слово, — безразмерное. Как вселенная, в которую ты врезался на своем скейте. Он отшвырнул линейку на другой конец дивана, где она безвредно утонула в подушке. Потом обнял Чонгука за плечи, притянул к себе. Смех утих, оставив после себя теплую, немного сонную тишину. Чонгук прижался щекой к его плечу, слушая стук сердца. "Безразмерное". Это слово грело изнутри, как глоток горячего шоколада. Оно было лучше любых сантиметров. В эту секунду он чувствовал себя не просто счастливым. Он чувствовал себя понятым. И это было сильнее страха, сильнее неловкости, сильнее любых червячков сомнения. Он закрыл глаза, растворяясь в этом тепле и тишине, в "настолько", которое было больше любой линейки в мире.
