Не смотри на горизонт никогда

      Не знаю, что я ожидала увидеть. Скорее всего, из-за того, как мой хозяин оказался похож фигурой на Дива, мне втемяшилось в голову, что и в лице будет сходство. Я ошиблась наполовину. Было бы проще его описать, если бы Боэн стоял ко мне правым боком. Тогда, ударяясь в высокий слог, можно было бы сказать, что у него прекрасно вычерченный профиль, высокий, чуть скошенный назад лоб, ровные соболиные брови, длинные, слегка загибающиеся кверху ресницы, глаза цвета скорлупы молодого ореха, лучащиеся, искристые, с золотыми и тёмными крапинками. Губы тонкие, великолепно очерченные. Подбородок можно было бы счесть недостаточно массивным, но лично меня он привлекал лёгкостью очертаний и тем, что не тянул вниз нижнюю часть лица. С типом этого тонкого, эльфийского лица он полностью гармонировал. И кожа… Боже, какая это была кожа! Идеально ровная, ни малейшего намёка на морщины, фарфорово белая… Боэн казался нереален в грубой обстановке библиотеки, словно ангел небесный спустился на грешную землю. Если бы он стоял ко мне левым боком, описать его было бы тоже проще, хотя и далеко не так приятно. Сохранялась идеальная линия лба и носа, но от левой брови остались лишь редкие клочки полностью белых тонких волос, а ресниц не было вовсе. Цвет роговицы замутняло большое бельмо, что позволяло предположить, что видит Боэн левым глазом плохо или не видит вообще. Губы сжались и ссохлись. Щека ужасающе втягивалась внутрь, и уродливой морской звездой на ней бугрился шрам от ожога, затянутый желтовато-белой тонкой кожей. Щупальца звезды протянулись вверх до нижнего века и виска, вниз – до самого подбородка и спускались на шею толстыми неровными струями. Кожа болезненно покраснела, словно была постоянно воспалена, и ужасающий шрам на ней казался нарывом, полным гноя. Но Боэн стоял лицом ко мне, и мозг отказывался соединять два его образа в один. Бесстрастный анализатор, который неведомо с каких пор поселился в моей голове, безразлично сказал: «Лучше бы ему изуродовало всё лицо». Как ни странно, испугало меня не уродство лорда. Я не задумывалась специально, но легко было предположить, что с лицом у него что-то не так, иначе зачем было выходить к начальнику службы безопасности, замотавшись до глаз шарфом? Просто в памяти живо пронеслось видение того, как этот самый человек насиловал девушку, и мне даже показалось, что я слышу её крики. Левый глаз хозяина смотрел на меня без выражения, правый – с яростью, за которой таился испуг. Боэн выругался по-английски и резко спросил: – Какого чёрта вы здесь делаете?! Стоило мне разглядеть, что он не только взбешён, но и напуган тем, что его уродство увидел посторонний человек, мой мозг потихоньку начал работать. У меня было странное ощущение: я боюсь до того, что не могу сдвинуться с места, и в то же время в моей голове сидит кто-то, кто обладает ледяным спокойствием, и терпеливо вещает мне, что при встрече с диким животным самое главное – не перекрывать ему пути отхода, иначе оно может напасть просто из-за отчаяния. Сложно было предположить, что Боэн подобно Диву воспринимает окна как аналоги дверей, а значит, сейчас я закрываю ему единственную возможность отступления. Огромным усилием воли мне удалось начать отползать в сторону меленькими шажками. – Не поверите, – сказала я, стараясь не лязгать зубами от страха, – но я здесь работаю. Соображал Боэн определённо лучше меня. – Насколько я помню, – процедил он, – вы работаете только два дня в неделю, в понедельник и вторник. Сегодня, по-вашему, что?! – Учитывая то, что вчера я работала до восьми, вчера было воскресенье. Полагаю, что сегодня понедельник. Боэн смотрел на меня пару секунд, потом рывком вытащил из нагрудного кармана телефон. Видимо, телефон был со мной согласен, потому что английский аристократ прошипел: «Fuck!», – и стремглав покинул библиотеку, громко хлопнув на прощанье дверью. Я, плохо соображая, что делаю, доползла до дивана и упала на него, к сонному неудовольствию Люцифера. Сердце колотилось как бешеное, руки дрожали, но чайник по-прежнему сжимали крепко. Я опустила его на колени – встать, чтобы поставить его на стол, у меня не было сил. Какого, ну, какого лешего он здесь делал?! Минут через пять мне удалось унять дрожь настолько, что я смогла налить чай в кружку, почти его не расплескав. Прихлёбывая, по сути, кипяток (естественно, травяной чай за столь короткое время не заварился), я попыталась собрать мысли в кучу. Была среди них одна, которая настойчиво предлагала сию минуту оставить этот дом и никогда больше не возвращаться. Невзирая на её привлекательность, пришлось её отринуть, потому что в таком случае пропадали мои две сотни тысяч. Да и потом… потом… чего я так испугалась? Ведь он меня не тронул, даже, вылетая из библиотеки, постарался проскочить как можно дальше от меня. Вряд ли Боэн ещё раз сюда сунется, во всяком случае, в моё рабочее время. Чай был допит, я более или менее умудрилась успокоиться и даже сходила на кухню, чтобы вытряхнуть заварку и сполоснуть кружку и чайник. Затем я глубоко вдохнула, выдохнула и вернулась к работе. Странное дело… если поковыряться как следует в ощущениях, получалось следующее. Я его боюсь, безусловно… да и кто бы не боялся на моём месте? Девушка-чемпион по боксу или кикбоксингу? Но в то же время где-то очень глубоко в душе медленно поднималась жалость. Если бы так изуродовало любого нормального человека, вряд ли бы он остался в здравом уме, без ненависти к людям, жадным до чужого несчастья и рвущимся разглядеть, что же скрывается под синим шарфом, и без разрушительных наклонностей в поведении. Нет, я его не оправдываю… но если бы я только знала о происшествии со светловолосой красавицей, а не видела лично, возможно, страх был бы не так силён. И, положа руку на сердце, сочувствия у меня к ней не было совершенно. Господи, ему ведь не больше двадцати пяти… Стоп. Диву тоже больше двадцати пяти не дашь, а он старше меня на три года… Как бы там ни было, при самом худшем раскладе Боэн – ровесник Дива. И стать уродом в этом возрасте (раньше, скорее всего, но сейчас это неважно) – очень жестокое испытание. С которым, кстати, Боэн не так уж плохо справляется, если до сих пор не спился и не свёл счёты с жизнью. Возникает логичный вопрос: почему он не прибег к пластической хирургии? Ведь у него бездна денег. Считает, что после операции станет обладателем чужого лица? А чужое разве не лучше, чем такое? Ладно, не моё это дело. В конце концов, что за антимонии я здесь развела? Мы встретились первый и последний раз в жизни. Последнее соображение не помешало мне до конца рабочего дня напряжённо прислушиваться и вздрагивать от каждого шороха. В семь я радостно сбегала в уборную – «на дорожку» и, помахивая влажноватыми после мытья руками, впорхнула в библиотеку, чтобы сунуть телефон в рюкзак и, наконец-то, исчезнуть. На сей раз я его не увидела и остолбенела с телефоном в руке, созерцая книжный шкаф, когда он спросил: – Анна, до которого часа вы работаете? Я медленно повернулась. Боэн сидел перед открытым ноутбуком, не смотря в мою сторону. Шарфа на нём, как и в первый раз, не было. – До семи, – пролепетала я. – Хоть в этом я не ошибся. Анна, если вы работает до девятнадцати часов, значит, в девятнадцать ноль-ноль вас уже не должно быть на рабочем месте. Сейчас две минуты восьмого. Педант фигов… А вообще, странноватая ситуация: работодатели обычно предпочитают, чтобы подчинённые задерживались на работе, желательно до глубокой ночи и совершенно бесплатно. Во всяком случае, мне были известны только такие. Я хотела объяснить это Боэну, но вовремя сообразила, что не надо лишний раз изводить его ни своей картавостью, ни своим присутствием, и сказала лишь: – Простите, сэр, этого больше не повторится. До свидания, – схватила рюкзак и поспешно покинула библиотеку. День выдался, мягко говоря, напряжённый. Надо заказать успокаивающую пиццу. В ожидании заказа я сходила в душ и написала Ладимиру. Сообщение не доставилось – в Москве моего брата, похоже, не было. У меня ещё были номера Дива и Белослава. Див отпадал – нечего его тревожить по таким пустякам. Надо мне было всего лишь узнать побольше о Боэне. Вот когда я пожалела, что не удосужилась обменяться номерами с Кречетом! Хотя он бы, скорее всего, не захотел. Не знаю, как он согласился за мной в «Долы» приехать, должно быть, Ладимир был ну очень убедителен. Кулак, например, показал… Белослав… Можно, конечно, ему написать, только нет уверенности, что он хочет продолжать наше общение. Не могу сказать, что я уж очень жалела об этом, но просить его при таком раскладе было как-то… не к месту, что ли. Я заблокировала телефон и задумалась. А так ли уж мне нужно знать подноготную Боэна? Самое главное – его склонность к извращённым сексуальным утехам, – мне и без того известно. Прочее не является жизненной необходимостью. Шрам откуда взялся? А это мне зачем? Я психотерапевт, что ли? Жалость к нему нужно засунуть куда подальше, она совершенно излишняя. Пользы не принесёт, зато помешать ой как может. И больше всего меня напрягало, что вечером он опять пришёл. Ладно, если б просто ноутбук забрать, но Боэн так основательно расположился, будто решил ночь в библиотеке провести. И он не надел шарфа… Нет, шарф у него был, болтался на шее и абсолютно ничего не скрывал. Впрочем, прятать от меня лицо вроде бы смысла не имело – я же всё равно его видела и глазеть не собиралась. Хотя последнее он не мог знать. Так, короче. Что получается, если исходить из того, как он себя ведёт? Посторонних лорд по понятным причинам видеть не желает. Если необходимо, общается с трудом – явно он без восторга выходил к тому мужику, который притащил головы в мешке. И это всё-таки был начальник его службы безопасности! Ясное дело, что с каким-то библиотекарем Боэн пожелает общаться ещё меньше. Следует также учесть, что библиотекарь далека от модельных параметров – раз, очевидно для него стара, сколько бы лет ему ни было, – два. «Да, – сказал внутренний голос, – но в библиотеку-то он повторно припёрся». Не спорю, но припёрся он явно не для душевной беседы! По каким-то причинам, мне неизвестным, Боэн, похоже, решил превратить библиотеку в рабочий кабинет. Решил на неделе и сидел там не первый день, благо мой график позволяет пять дней вообще оттуда не вылезать. Заработался до потери ориентации во времени, был убеждён, что сегодня какой угодно день недели, только не понедельник, а тут заявляюсь я… Н-да, его реакция более чем объяснима… Будь я на его месте, тоже озверела бы, даже если б мне нечего было скрывать. Вывод получается такой: завтра он библиотеку посещать не станет. Уж завтра Боэн точно должен будет знать, что на дворе вторник. И всё равно на следующее утро я волновалась до того, что в животе холодело, а дыхание то и дело перехватывало. Пожалуй, ещё никогда я настолько медленно не преодолевала холл и коридор. У меня не хватало духу открыть дверь в библиотеку, но нельзя же до вечера стоять и прислушиваться, да и время поджимает. Я глубоко вдохнула и потянула на себя дверь. Он был здесь. И, если бы не тёмно-синий костюм (вчера на нём был светло-серый), можно было бы подумать, что Боэн никуда не выходил. Я замерла в дверях, но делать было нечего. В мою сторону он даже не посмотрел – и слава Богу. Я пробормотала: «Здравствуйте», – сняла пальто и шапку, переобулась и занялась книжками. Была у меня слабая надежда, что Боэн, как и вчера, заработался и сейчас сбежит. Не сбежал, хотя меня должен был заметить. Я никогда не умела успокаиваться по заказу. Интересно, существуют ли в природе люди, которые, едва почувствуют волнение или страх, говорят себе: «Успокойся!», – и моментально успокаиваются? У меня так не получается. Я спиной чувствовала присутствие Боэна, в голове сами собой всплывали образы того, как бьётся на подоконнике насилуемая девушка, и руки начали дрожать. Хотя Боэн вёл себя абсолютно прилично, и все звуки, которые доносились с его стороны, заключались только в щелчках мышки. Изредка вибрировал телефон. Может быть, написать Ладимиру? И что я ему напишу? «Приезжай и посиди со мной до конца рабочего дня?». Заняться ему больше нечем… Ещё можно заложить Боэна Диву, вот только Див стопудово знает, что творится в двадцать первом секторе. И если Боэн всё ещё жив, стало быть, у Дива есть на это свои причины. Нет, похоже, придётся всё-таки уходить. Деньги, конечно, жалко, но выхода не остаётся. Если б была полная уверенность в том, что этот психопат меня убьёт, тогда ещё можно было бы попытаться рискнуть. А то оставит калекой… Только, как ни крути, но сегодня до конца дня нужно доработать. А вечером, из безопасного дома, я уже напишу Амелии, что больше на работу не выйду. Говорить Боэну об увольнении в лоб небезопасно. А что, если попросить кого-нибудь подъехать сейчас и смыться? Нет, при Боэне собираться в начале рабочего дня не начнёшь, он это точно заметит. Ладно, но ведь можно попросить, чтобы за мной зашли… Мысль была на редкость соблазнительная, и я даже взяла телефон… и положила его на место. Всё-таки Боэн лично мне ничего плохого не сделал, и подвергать его такой пытке ни к чему. А тогда остаётся лишь одно: сжать зубы и работать так, будто его здесь нет – точно так же, как работает он. Ах, ведь ещё вещи собрать надо будет каким-то образом… не оставлять же здесь плюшевиков, чайник с кружкой, родонит и лампу! Лампой ещё можно пожертвовать, но не всем остальным! Ну… должен же он куда-нибудь выйти! В туалет хотя бы! А тогда можно быстренько покидать всех в сумку. Я бросила взгляд на подоконник и увидела, что коты и прочее стоят в том же порядке, как вчерашним утром. Так это не горничная была… вот ведь! У него ещё и это… ОКР или как там называется навязчивое стремление выстраивать предметы в определённом порядке?! Такие типы в последнее время стали ещё в кино и литературе модными… Исчезновение котов он точно заметит… Так, ладно, разберусь. На крайний случай, можно будет попросить Ладимира потом вещи забрать. Сейчас пытаюсь работать, как будто в библиотеке, кроме меня, никого нет. Самое странное, что у меня это даже получилось. Я втянулась, исправила заставку, которая образовалась, когда у меня руки тряслись от страха и голова была занята другим. Несколько утихомирить нервы удалось, как ни странно, благодаря Боэну, настолько упорно он меня игнорировал. Таким образом я доработала до полудня. В одиннадцать Боэн уходил, причём я этого не заметила. В начале первого захотелось чаю. Вот только англичанин уже сидел здесь, и сомнительно было, что он одобрит внезапный перерыв на чай. Я бросила взгляд на чайник. Потом, украдкой, на Боэна. И каким-то немыслимым усилием воли удержала прыжок пуганого зайца, потому что обнаружилось, что Боэн смотрит прямо на меня. Сердце подскочило к горлу, кровь зашумела в ушах. Попытавшись сделать хорошую мину при плохой игре, я вернулась к книгам. Он смотрел на меня минуты три. Когда я уже была близка к тому, чтобы схватить телефон и задать стрекача, он протянул ко мне правую руку ладонью вверх с вопросом: – Покажете? Я тупо уставилась на него, позабыв о всех приличиях. Потом – на Диогена Лаэртского, которого держала в руках. С чего его вдруг так заинтересовала эта книга?! Он нетерпеливо поморщился: – Цитрин. Всё, от страха крыша едет. Я же сегодня надела кулон с цитрином. Он прочно был связан в моём представлении с Геральтом, и мне казалось, что этот камешек меня поддержит. Потом я настолько потеряла голову от страха, что забыла о нём, потом увлеклась работой… Боэн ведь не только насильник, он ещё и камневед. То есть должен быть камневедом, раз торгует камнями. Правда, мне в голову не приходило, что его заинтересует цитрин, но… Я помедлила, расстегнула замок шнурка и протянула ему кулон. Он взял камень, протёр его фланелевой салфеткой и включил настольную лампу (видимо, принёс, когда меня не было). Лампа давала белый свет, близкий к дневному. Цитрин искрился даже при свете соляного светильника, что уж говорить о том, как он заиграл под этой лампой. Мне даже с моего места видна была широкая радуга, которая показывалась, стоило повернуть камень правым боком, и радуга поменьше – она становилась видна слева, если начать переворачивать камень. Боэн рассматривал цитрин не меньше пяти минут, а потом спросил: – Сколько вы за него хотите? Я обалдела. – Он не продаётся. – А всё-таки? – Он не продаётся! – повторила я и занервничала – ведь Боэн может просто не отдать кулон. Ей-Богу, я на него тогда Дива натравлю! – Пятьсот тысяч. Так как я молчала, обалдев вторично, он добавил: – Долларов. Похоже, его светлость шутить изволит. Цитрин стоил недёшево, но в расчёте на мои финансы и, конечно, никак не полмиллиона баксов. Для Боэна это были бы копейки. – Очень смешно, – проворчала я. – Кулон верните. К моему удивлению, камень он отдал безропотно. Я быстро застегнула замок и уставилась на Диогена, пытаясь вспомнить, что собиралась с ним сделать. Однако оказалось, что Боэн не закончил. – Я не шучу, – сказал он в разгар моих размышлений о том, ставить Диогена на «Д» или на «Л». Я тупо смотрела на оборот титульного листа, не соображая, зачем туда полезла. Потом пристально взглянула на Боэна. Да, лицо у него выразительное, как у мёртвой селёдки. Но веселья вроде правда не наблюдается. – Я готов отдать за этот камень пятьсот тысяч долларов, – сказал Боэн, слегка склоняя голову набок. Плохо же он в камнях разбирается, если на самом деле готов отдать за цитрин такие деньги. А с другой стороны, будь это правдой, он не сколотил бы на продаже камней состояние. На всякий случай я сказала: – Он столько не стоит. – Конечно, не стоит. Вы вряд ли взяли его больше, чем за двадцать тысяч рублей. – Тринадцать, – буркнула я. – Вам не кажется, что это выгодная сделка? Ваша прибыль составит… – он на секунду задумался, подсчитывая в уме, – двадцать девять миллионов триста тридцать три тысячи двести рублей. Двести двадцать пять тысяч шестьсот сорок процентов. По-моему, неплохо. – А вам не кажется, мягко выражаясь, глупым отдавать полмиллиона долларов за камень, красная цена которому двадцать тысяч рублей? – Я привык получать то, чего захочу. – Даже если приходится... безумно переплачивать? – Дешевле вы его не отдадите. Как же смущает его манера смотреть в глаза, не отводя взгляда… он вдобавок моргает редко. Жуткое ощущение. – Простите, но я его и за полмиллиона долларов не отдам, – проворчала я, утыкаясь в книгу. Пришлось несколько раз перелистнуть титул, чтобы вспомнить, зачем я вообще открывала книгу. А, авторский знак посмотреть… Боэн дождался, пока Диоген воцарится на полке, и спросил: – Почему? Дался ему цитрин, зачем я вообще его сегодня надела… Я покосилась на него, стараясь воспринимать левую половину его лица как правую. Похоже, серьёзен, не насмешничает и не издевается. Я подумала и тихо ответила: – Этот камень связан с дорогим мне человеком. Он презрительно поморщился: – А… как это будет по-русски… sentiment. – Сантименты? – Сантименты? – переспросил он. – Излишняя или неуместная чувствительность, сентиментальность. – Да, – на мгновение он умолк. – Такое слово есть в русском языке? – Есть, используется редко. – Это глупо. Так как мы только что говорили о русском языке, я снова зашла в тупик и вопросительно взглянула на Боэна. Опять этот немигающий взгляд… – Вы ведь наверняка живёте в одной из серых бетонных коробок, которыми так богат этот дикий город. Ваша квартира меньше моей ванной. Работаете за зарплату, которую в Англии не получают даже уборщицы. Сколько вы копили на этот цитрин? Полгода? Год? Или покупали в кредит? Полмиллиона долларов позволяют вам поменять жизнь. Вы можете купить несколько квартир и частный дом впридачу, машину… можете переехать в нормальную страну. Если распорядитесь с умом этими деньгами, не будете работать до конца жизни. Вместо этого вы цепляетесь за глупые… чувства. Однако, как он хорошо говорит по-русски… и как владеет речью, я ведь правда на миг задумалась о том, чтобы поменять цитрин, цвет которого так напоминал мне цвет глаз Геральта, на безбедную жизнь. Он принял моё молчание за согласие. – Я заплачу вам вперёд. – Нет, извините. Цитрин не продаётся. Я вернулась к книгам, но не сразу смогла сосредоточиться. Он смотрел на меня пару минут, после чего снова уткнулся в экран ноутбука. Оказалось, ненадолго, потому что, когда я взяла со стола следующую стопку и ненароком на него взглянула, он снова смотрел на меня. Боэн поднялся и вышел. Мысли в моей голове толкались и лезли одна на другую, и полученную передышку я попыталась использовать для того, чтобы привести их в порядок. Однако отсутствовал Боэн меньше пяти минут, а когда вернулся, привнёс ещё больший сумбур, протянув мне замшевый шнурок с серебряным замком: – Поменяйте. Тому, на чём вы носите цитрин, место в помойке. Да? Уж не туда ли, лорд, вы определили старую подставку родонита? Интересно, а новая идёт в подарок, или Боэн рассчитывает, что родонит здесь останется? Или уже вычел её стоимость из моей зарплаты? Как и стоимость шнурка? Отказать Боэну я всё же не решилась – заменила шнурок и убрала старый в рюкзак. Боэн явно предпочёл бы, чтобы я его выбросила, но не столь уж плох был старый шнурок, чтобы от него избавляться. К обеду удалось разгадать загадку навязчивого аромата кофе. Боэн оказался кофеманом и до обеда выпил три чашки. Естественно, нормальных кофейных чашки, а не кружки объёмом пол-литра, которыми хлещут кофе у нас. И, хоть я ни капли не разбираюсь в этом, подозреваю, что кофе был свежемолотый, судя по крепости и стойкости запаха. Строго говоря, мне было фиолетово, в каких объёмах Боэн поглощает кофе. Проблема заключалась в том, что я не люблю этот запах, и он успел набить оскомину ещё до обеда. Около трёх проснулся Люцифер, тщательно умылся, с грохотом спрыгнул на пол, уселся возле хозяина и требовательно мявкнул. Боэн взглянул на часы, встал и покинул библиотеку. За ним, подняв пушистый хвостище, проследовал кот. Не иначе, оголодало его остроухое величество… Вернулись они через четверть часа. Боэн занял место за ноутбуком, кот проследовал к пледу, по пути выказав мне своё расположение и потеревшись пару раз о мои ноги. Я сортировала очередную порцию книг и к подобным проявлениям милости оказалась не готова, благодаря чему зверюга почти уронила меня на стол. Прошипев: «Люцифер, чтоб тебя!», – я заняла вертикальное положение и вдруг сообразила, что настоящего имени кота до сих пор не знаю. Нехорошо, наверное, отвлекать Боэна, который полностью погрузился в работу и на небольшой инцидент между мной и своим питомцем не отвлёкся, подобными пустяками, но ведь лучше обращаться к коту как полагается, а не использовать кличку собственного сочинения. Я тихонько прокашлялась и робко начала: – Простите… сэр… Ответной реакции со стороны Боэна не последовало, зато кот прекратил тщательно вылизывать левую переднюю лапу и одобрительно уставился на меня: «Продолжай, я тебя внимательно слушаю». Я вздохнула и попробовала ещё раз: – Простите за беспокойство, сэр, но не могли бы вы сказать, как зовут вашего кота? Кот меня дослушал и, наверное, даже ответил, но моих познаний в кошачьем было недостаточно, чтобы его понять. Боэн не реагировал. Переспрашивать у меня не хватило духу, и я снова начала сортировать книги, но не преуспела, потому что он всё-таки спросил: – Что? Я повторила вопрос. Боэн отлип от экрана ноутбука и посмотрел на меня в обычной своей манере – долгим немигающим взглядом. – Кого зовут? Я начала недоумевать, потому что прежде лорд признаки умственной отсталости не выказывал. – Кота. – Кота?! – переспросил он таким тоном, словно я интересовалась, как зовут стул, на котором он сидит. – Да. Ведь у него должно же быть имя? – У кота?! Мне было абсолютно непонятно удивление лорда, и я подтвердила: – Да. Как вы обращаетесь к нему, когда его зовёте? Очевидно, моя дотошность поставила Боэна в тупик. – Зачем его звать? – резко спросил он. – Он сам приходит. Я съёжилась, пробормотала: «Извините», – и поспешно уткнулась в книги. Он сверлил меня взглядом пару минут, потом вернулся к ноутбуку. Стало быть, котище числится безымянным… Сам по себе этот факт не был удивителен – у свёкра моей сестры жила кошка, которую звали просто «киса». Удивительное заключалось в том, что Боэн, казалось, и не подозревал, что у домашних животных должны быть имена. Ты вправе называть своего кота просто «котик», если фантазии не хватает, но жить в нынешнем мире и не знать о том, что подавляющее большинство питомцев носят имена… Как такое возможно? Или всё же Боэн в курсе, но считает, что давать животным имена – очередные сантименты? Рабочий день, как ни странно, прошёл сносно. К концу я даже перестала вздрагивать, когда Боэн вставал. Единственный ощутимый минус сводился к тому, что я почти одурела от кофейного аромата. Дома наконец появилась возможность спокойно поразмыслить. Вчера у меня сложилось впечатление, что мой хозяин – мизантроп и социофоб. Сидит в своей берлоге, шарахается от людей. Однако сегодня выяснилось, что не так уж он и шарахается. Мало того, даже лицо не прячет. И, что уж совсем удивительно, красноречив, когда надо – ведь он почти уговорил меня продать цитрин. Если бы это был камень, не связанный с Геральтом, вроде кулона из беломорита, возможно, ради дальнейшей безбедной жизни я бы им пожертвовала. Конечно, Боэн – торговец и должен уметь общаться с людьми (речь не о рекламе товаров, а об искусстве вести переговоры), но мне почему-то казалось, что он силён в переписке, а для личных контактов у него есть надёжный помощник (не это недоразумение по фамилии Рыбов). Возможно, на меня оказали влияние многочисленные шаблоны из сказки о красавице и чудовище. Так вот, Генри де Боэн в канон не вписывался. Что сейчас можно о нём сказать? Совершенно точно не дурак. При желании может быть прекрасным оратором. Склонность к манипулированию в каком-то смысле как следствие (многим бы захотелось жить в серых бетонных коробках на минимальной жилплощади в дикой стране?). Возможно, ОКР. Я не психиатр и ставить диагнозы не могу, но вероятность того, что человек в его положении сохранил абсолютно здравый рассудок, близка к нулю. И что-что, а расставлять предметы симметрично – это его. Я даже котов не стала пересаживать, всё равно по-своему сделает. Кстати, стремится считать своим почти всё, что на глаза попадается, и менять по своему вкусу. Привык к беспрекословному подчинению, поэтому в обращении резок до грубости – черта, неудивительная для тех, кто занимает главенствующую должность. Подобное водится и за Дивом. Ну и, как очевидное, садистские наклонности. Да, у него ещё, возможно, большие проблемы с сопереживанием. Как вариант, оно вообще отсутствует. В какой-то момент я обнаружила, что планирование побега из Золотых Долов в мои размышления не втискивается. Пожалуй, стоит ещё понаблюдать.

***

…Генри меньше всего хотел встретиться с библиотекарем, и, безусловно, такого не случилось бы, если бы он не потерялся в днях недели. Ему пришлось несколько часов провести наверху среди экспонатов, чтобы успокоиться. Естественно, ещё меньше он желал столкнуться с ней вновь, но только в библиотеку тянуло. Не говоря ни о чём другом, там остался его ноутбук. Большой беды в этом не было, потому что его легко могли заменить четыре собрата, но Генри привык именно к пятому. Вернувшись вечером в библиотеку, он с негодованием обнаружил, что эта неопрятная баба ещё там. К счастью, она быстро ушла… Однако после её ухода полностью сосредоточиться на работе не получилось. Вместо анализа данных по образцам руд из восемнадцатого сектора мысли то и дело возвращались к утреннему происшествию. Генри оторвался от ноутбука, взял родонит и, перекатывая шар из руки в руку, попытался понять, что его зацепило. Ах, вот что. Она не сбежала, хотя испугалась его до ужаса.       Никто из тех, кому довелось видеть его анфас без натянутого до глаз шарфа, не стремился остаться на месте и вести светскую беседу. Исключение – врач из ветклиники, но это естественно в силу её профессии. И это при том, что никто из них не видел, что случается с молоденькими эльфийскими магичками, которые заключают с ним сделку. А она видела. Он заметил приоткрытую дверь библиотеки, когда поднимался на второй этаж.       И вместо того, чтобы развернуться и сбежать, эта странная человеческая самка дала возможность сбежать ему. А когда он исчез, не покинула дом в панике, а осталась до конца рабочего дня.       Ей так нужны деньги?       Утром вторника он остался, и первое, что ему удалось заметить – библиотекарша идеально дополняла изменившуюся атмосферу библиотеки. Генри вместо того, чтобы уйти в половине двенадцатого, остался на весь день и обнаружил, что новая зверюшка оказалась весьма забавной. Конечно, с глупой чувствительностью, присущей человеческой расе. Интересно было бы взглянуть на человека, который оказался ей дороже возможности распрощаться со старой жизнью. Нечто лысое, потное и заплывшее жиром – обычный тип человеческих самцов?       А вот цитрин столь забавным не был.       Разумеется, сам по себе камень не стоил полмиллиона долларов, хотя образец был на редкость достойный, даже Боэн был готов это признать. Кристалл крупный, тёмного чистого цвета, природного происхождения, а не гретый аметист. Без царапин, трещин и сколов. Да, с вуалями и шторками, что, конечно, снижало его стоимость, но тем не менее Генри с удовольствием пополнил бы им свою коллекцию.       Ценность его состояла в очень мощной светлой энергии, которую он излучал.       Своему успеху в торговле камнями Генри был немало обязан тем, что быстро и очень тонко схватывал суть энергии, заключённой в камне. Это качество было сродни интуиции и позволяло обходиться без трудоёмкой процедуры подключения к энергетическим каналам образца. Цитрин обладал на редкость мощным светлым потенциалом, абсолютно естественным – куклой он не являлся. Для эльфов, практикующих созидательную магию, в частности, врачебную, это было неоценимое сокровище, и выручка во много раз превзошла бы сумму, которую Генри хотел на него потратить. Человеческая самочка, которая ухитрилась зарядить цитрин такой энергией Света, безусловно, была интересна.       К тому же она, хоть и побаивалась его, всё же вела себя вполне нормально, даже умудрилась завести разговор, который его немало позабавил. Имя для животного, подумать только… Недоразумением было уже то, что она обладала именем, что говорить о безмозглом куске материи… Да, так у Генри промелькнула мысль, не дать ли ей поносить какой-нибудь кулон или кольцо, а потом проверить, сколько светлой энергии он впитал. Не мешает к ней получше присмотреться…       Конечно, представители человеческой расы смешны со своими жалкими страстишками и суетливостью мух-подёнок. Но иногда в ней появлялись экземпляры, способные на сильные глубокие чувства. Они издавна привлекали эльфийских магов. Проблема заключалась в том, что эти чувства были одномоментны, и нередко происходило так, что подходящий экземпляр ощущал их всего лишь раз в жизни. Это существенно снижало возможность использовать людей как духов-накопителей. Мало того, охотиться за семейными драгоценностями, как делали многие собратья Боэна по ремеслу, также не имело смысла, даже если в роду оказывался один (в редких случаях несколько), испытавший настоящую любовь (любовь как наиболее продуктивная эмоция ценилась больше прочих). За длительное пребывание среди прочих членов семьи камень впитывал столько негатива, что белая энергия почти полностью замутнялась. Её можно было вычленить, но на это приходилось затрачивать слишком много ресурсов, а остаток на выходе оказывался ничтожно мал.       Но цитрин не был семейной драгоценностью. Человеческая самочка являлась первой его владелицей. И забирать кулон стоило именно сейчас.       Однако Боэн не желал отнимать камень. Да, выручка от его продажи была бы огромна, но Генри не собирался осчастливливать магов-врачевателей. А вот поэкспериментировать с этой зверюшкой было бы любопытно…