Не смотри на горизонт никогда

      Боэн, к моему великому облегчению, больше не появлялся. Да ему и незачем было, таблетками на этот день он меня обеспечил и даже графин с водой принёс. Всё-таки в большом доме есть свои преимущества: два человека, которые его занимают, могут вовсе друг друга не видеть. Около девяти вечера я отправилась на кухню за кремом (недостатки в таком большом доме тоже есть, слишком много усилий приходится прилагать, чтобы добраться до косметики, которая в силу натуральности состава хранится в холодильнике) и обнаружила на столе несколько плотно закрытых небольших контейнеров. Вряд ли Боэну подавали еду подобным образом. Скорее всего, ему накрывали стол в столовой к определённому часу. Меня контейнеры более чем устраивали, делить с лордом трапезу желания не было вовсе, полагаю, и у него тоже. Контейнеров было три. В одном – горячий стейк столь любимой европейцами средней прожарки с хрустящим картофелем и зелёным горошком, в другом – салат из креветок, в третьем, самом маленьком, – кусочек сладкого пирога с ягодами. Я сомневалась, что одолею полусырое мясо, однако оно оказалось очень нежное и вкусное. Вообще, у Боэна был шикарный повар, чему удивляться не приходилось. В доме было совершенно тихо, тем не менее с приближением ночи мне стало неспокойно, и тревога усиливалась. К полуночи я кляла себя на все корки за то, что согласилась ввязаться в эту авантюру. Надо было послать Боэна с его… гостеприимством куда подальше, ну не силой же он бы стал меня удерживать! Но лорд вёл себя так уверенно, что и в голову не пришло ему возражать. Теперь приходилось расплачиваться за собственную слабость. Дрожащими руками я расчесалась и заплела на ночь косу. Насколько было бы спокойнее, если б это была нормальная спальня с нормальной дверью и нормальным замком! Кто знает, что придёт в голову этому психопату?! А впрочем… стоп. С чего я стала называть его психопатом? Прозрачный кварцевый шар (по сути, это был огромный кусок волосатика с включениями турмалина-шерла) поблёскивал в свете прикроватного ночника. Даже ночники в этом ужасном доме были жуткие, они давали белый свет очень бледного голубого оттенка. Сейчас я радовалась отсутствию зеркала, хотя ругалась на него несколькими часами ранее, когда наносила крем. К счастью, меня осенило уйти в ванную. Ванная тоже была довольно специфическая, выложенная чёрным кафелем с изящным золотым узором, но зеркало в ней висело… Так вот, сейчас отсутствие зеркала радовало, потому что в таком отвратительном свете оно отражало бы не меня, а ходячего мертвеца. Я взяла шар, села на кровать и положила его на колени. Весил он без малого полтора килограмма, и держать его в руках было тяжело. Психопат. Понятно, что так издеваться над девушкой может только псих. Но было кое-что странное в этой мерзкой сцене, засевшее в мозг крохотным рыболовным крючком. Сначала, понятно, мне было не до того. Позже не хотелось ворошить воспоминания. Однако полночь и омерзительный свет ночника извлекли этот крючок. Боэн не кричал, когда насиловал девушку. Ни криков удовольствия, ни стонов наслаждения – ничего. Полная безэмоциональность. Он словно выполнял рутинную работу, тщательно и методично, как привык делать всё, за что брался. Ни о каком аффекте речи не шло. И от полной осознанности его действий становилось ещё страшнее. Я вернула шар на место, выключила свет и завернулась в одеяло. А ведь его завтра перекосит, когда он принесёт мне таблетки и увидит шары. Только два из них стояли на нормальных подставках-треножниках. У остальных подставки заменяли пустые гильзы из-под чайных свечей.

***

Он ударился грудью о стол так, что дыхание прервалось и в глазах потемнело. Тем не менее, ему удалось коротко вскрикнуть, – достаточно, как ему показалось, чтобы передать боль, которую он испытал. Смешно было надеяться, что это кого-то остановит. Никогда и никого не останавливало, но давало мизерный шанс избежать боли ещё большей. Те, кто не кричал, жили мало. Их истязали до смерти. А он умирать не хотел. Его руки резко завели за спину, так что хрустнули суставы. Он непроизвольно со стоном выгнулся, но его тут же вернули в прежнее положение, сильно ударив лицом о стол. К счастью, он успел повернуть голову. Удар пришёлся на скулу, иначе не избежать ему сломанного носа и выбитых зубов. Уродливая игрушка хозяевам была не нужна. Член хозяина с силой вошёл в него, разрывая ткани. Раб сменил уже четырёх хозяев на своём недолгом веку, и задний проход был достаточно растянут, но у этого член оказался чудовищного размера. Толчки сотрясали все его тело, и с каждым разом, когда член выходил почти полностью, ему казалось, словно из него вытаскивали внутренности. Сначала он стонал, потом начал кричать – на этот раз притворяться не пришлось. Боль раздирала его, цепляла крючковатым когтями. Безумно было надеяться, что его крики кого-то остановят – никогда и никого не останавливали, но только так можно было пережить эту муку. Когда толстая кишка наполнились спермой, он подумал, что ему дадут хотя бы короткую передышку, но ошибся. Хозяин отошёл в сторону, зато один из гостей, возбуждённый сверх меры столь приятным зрелищем, схватил раба за ошейник и рывком заставил встать. Затем он сел на стол и провёл пальцами по его затвердевшим соскам, выпирающим рёбрам и впалому животу. – Какая гладкая кожа! Ты в молоке его купал, Анорион? Холодные руки потянули его, и он, прекрасно зная, что теперь от него требуется, сам опустился на член гостя. Передышку он всё же получил – этот член был не столь велик, как предыдущий. Боль была терпимой, но терпеть было нельзя, и он заставлял себя стонать, в меру – так, чтобы не перенапрягать измотанные криками лёгкие, и так, чтобы гость не заскучал. Однако он закричал по-настоящему, когда его притянули к себе, укладывая плашмя, и сзади сильными толчками в него начал вбиваться хозяин. Когда его член проник полностью, разрывая анус, и задвигался вместе с членом гостя, раздался последний истошный вопль… …Он проснулся, оглохнув от собственного крика, с бешено бьющимся сердцем. Со стола на него безучастно светил экраном ноутбук, добросовестно показывая трёхмерную модель будущего кулона. Никаких звуков, кроме тихого равномерного гудения, не нарушало тишину кабинета. Генри тупо смотрел в экран. Щека саднила. По ней медленно, словно черви, ползли густые струи. Генри бездумно посмотрел на свою левую руку. На светло-серой, почти белой ткани пиджака осталось грязно-жёлтое вонючее влажное пятно. Так же бездумно он коснулся щеки. Пальцы погрузились в гной. Генри прижал к нарыву носовой платок, медленно спустился на кухню и сварил кофе. Не думая, что делает, не ощущая вкуса, он выпил четыре чашки. Голова немного прояснилась. Генри отправился в ванную – лишь в ванных комнатах висели зеркала, – зажёг свет и отнял пропитавшийся гноем платок от щеки. Кожа лопнула только в одном месте. Генри выбросил платок в корзину для грязного белья, достал из аптечки упаковку салфеток, пропитанных антисептическим раствором, и ещё с полчаса просидел на кухне, время от времени меняя салфетки, которыми промокал повреждённую щёку. Когда гной перестал течь и свищ начал подсыхать, Генри выбросил использованные салфетки в мусорное ведро и вернул упаковку в аптечку. Он принял душ – осторожно, так, чтобы вода не попала на лицо, и сменил костюм. Стояла глухая ночь. Он долго бродил по дому, из комнаты в комнату, из залы в залу, спускаясь и поднимаясь по лестнице, не замедляя и не ускоряя шаг, как заведённая игрушка, – по одному и тому же выбитому кошмарами и бессонницей маршруту. В какой-то момент, отупев от бесконечного кружения по дому и глухой, как ночь, тоски, он, поднявшись на второй этаж, свернул направо вместо того, чтобы свернуть налево, и оказался в гостевой спальне. Здесь атмосфера была теплее, чем в прочих комнатах, и явственно ощущалось чьё-то присутствие. На белеющей в беспроглядной темноте кровати под одеялом горбился комок, одеяло едва заметно поднималось и опускалось в такт тихому дыханию. Генри вдруг вспомнил, что не один в этом доме. Он огляделся. Естественно, и сюда зверушка привнесла что-то своё. На пуфике возле стены лежала не очень старательно сложенная одежда. Генри сложил как надо, не переставая осматриваться. На прикроватной тумбочке лежала расчёска, резинка для волос и пара деревянных резных шпилек. А подоконник заселила целая толпа каменных шаров! Генри потянуло туда словно магнитом. Он положил сложенную как полагается футболку не столь аккуратно, как собирался, бесшумно приставил к подоконнику стул и сел, не отрывая взгляд от камней.

***

Проснулась я от того, что мне на ноги кто-то уронил свинцовый груз весом не менее десяти килограммов. Я приподнялась, кое-как продрала глаза и увидела Люцифера, который непринуждённо приземлился на мои голени и приводил в порядок шерсть. Почему нужно было выбрать именно меня как место проведения гигиенических процедур, непонятно – на кровати было полно свободного места. Я наклонилась и попыталась переместить кота. Это стоило больших трудов – котище наел тяжёленькую тушку и отнюдь не стремился мне помогать. Когда, рискуя надорваться, я всё же ссадила его с ног, он тут же забрался обратно и как ни в чём не бывало вернулся к умыванию. Попытка убрать из-под него ноги привела к тому, что кот с восторгом принялся ловить мои ступни и скакать, как мамонт. Одеяло от его когтей нимало не спасало.       Я вздохнула. Терпеть не могу просыпаться утром, причём неважно, надо на работу или нет. Если надо, то настроение становится ещё хуже… А уж просыпаться в чужом доме – это верх отвращения. Я хмуро огляделась. За окном стоял белый день, свет бил в расшторенное окно и резал глаза. А перед подоконником, аккуратно положив руки на колени, сидел Боэн. Правду сказать, это не то зрелище, которое хочешь увидеть после пробуждения. Тем более, что ночка выдалась та ещё. Я долго не могла заснуть; когда же мне это удалось, по дому прокатился жуткий вопль, от которого я вскочила в холодном поту, с бешено стучащим сердцем и в полной уверенности, что это чудовище опять кого-то насилует. Ни о каком сне речи не шло; я лежала лицом к чёрному провалу входа и напряжённо прислушивалась, сжимаясь от каждого шороха. Самое обидное, что именно в таком состоянии начинаешь слышать то, чего нет. В доме царила тишина, что противоречило моему предположению о том, будто Боэн вновь развлекается; но в этой тишине моему обострённому от страха слуху мерещились шорохи, постукивания, царапанья, тени невнятных разговоров, звуки тихих шагов, которые то приближались, то удалялись, то исчезали затем, чтобы появиться вновь… До сих пор не понимаю, как мне, в конце концов, удалось заснуть. И первое, что попадается на глаза после жуткой ночи – причина этой самой жути. «Я пришёл к тебе с приветом рассказать, что солнце встало…». Правда, вроде бы жуть не обращала на меня внимания. Я потянулась за очешником, случайно шевельнув ногами, что тут же вызвало восторженные прыжки Люцифера, надела очки и внимательно посмотрела на Боэна. В следующую секунду пришлось унимать некстати прорывающийся смешок. Я уже неоднократно упоминала о том, что хозяин упорно напоминал мне выражением лица мёртвого окуня. Так вот, по моему прежнему убеждению, мёртвый окунь никак не мог принять несчастный вид, так как он априори несчастен из-за своей смерти. Оказалось, мог. Смерть, похоже, не самое страшное, что может случиться с дохлой рыбиной. Взгляд на подоконник объяснил причину внезапного экзистенциального кризиса. Самое страшное, что может случиться с дохлой рыбиной – это десяток разноразмерных и разноцветных каменных шаров! Да, Боэну можно было только посочувствовать. Единственное, что объединяло шары – форма. Некоторые из них относились к кварцам, но настолько разномастным, что проблему это не решало. Кварц с включениями турмалина, кварц с включениями серисцита, дымчатый кварц – найди двести различий... Неудивительно, что бедняжка завис. И висеть будет долго. Ладно, висеть он сколько угодно может, но мне пора выбираться из постели, переодеваться и заниматься утренними делами. Чувствовала я себя сносно – горло прошло, нос заложило, однако как таковой насморк ещё не начался, и, кажется, температура всё же была, но невысокая. А валяться целый день в разостланной постели мне очень и очень не нравилось. Лучше потом под плед забраться. Я прокашлялась. – Господин де Боэн! Никакой реакции. Кто бы сомневался… – Господин де Боэн! Нет ответа. А растормошить его надо, иначе рискуешь на несколько дней оказаться прикованной к постели. Повторять «господин де…» неинтересно. Долго слишком получается. Как там к лордам обращаются? Из головы вылетело, на языке крутится, а не ухватишь… – Ваша светлость! Глухая тетеря!.. А, вспомнила! – Милорд! Но на «милорда» Боэн тоже не откликнулся. Он всё так же пялился на шары и, мало того, за всё время, пока я пыталась его дозваться, даже ни разу не моргнул. Можно плюнуть и переодеться прямо при нём, раз он, кроме шаров, ничего не видит, но, во-первых, беспринципностью Ладимира я не обладала, во-вторых, мне казалось, что по закону подлости он разморозится именно тогда, когда я сниму ночную рубашку. Моё терпение лопнуло, и я отчаянно завопила: – Генри! Он вздрогнул и мигом посмотрел на меня. Ой… ну уж извините за фамильярность, милорд, иначе вас не докличешься. – Милорд, вы не могли бы выйти? – как можно вежливее попросила я. – Мне нужно переодеться. – Зачем? – Не люблю, когда постель весь день не убрана. Я лучше потом под плед залезу. Он вздохнул. – Зачем мне выходить? Ещё один! Да что ж такое! Я сжала губы и, стараясь сохранять максимальную вежливость, ответила: – Меня стесняет ваше присутствие. – Каким образом? – не понял он. – Спальня достаточно велика, и я сижу в пяти метрах от вас. Англичанин, чтоб его! Я подавила желание закатить глаза и сказала всё тем же любезным тоном: – Меня смущает ваше присутствие. – Почему? Моему терпению пришёл конец. – Ёжкин кот! Если б вам пришлось переодеваться при мне, вы бы не смутились?!

***

Генри снова ничего не понял. Во-первых, неясно, с какой стати ему надо смущаться, переодеваясь при зверушке. Во-вторых… – Какой кот? – осторожно спросил он. У зверушки глаза округлились на пол-мордочки, она схватила одежду и вылетела из спальни. Генри с лёгким удивлением проследил за ней, вздохнул и вновь уставился на шары. Он положительно не знал, что с ними делать. Рассортировать по форме, понятное дело, не получалось. По виду камней – тоже. Можно было выделить кварцы, но остальные? Натролит, беломорит, агат и содалит. Одно и то же… Генри захотелось обхватить голову руками от отчаяния. По цвету? Пробовал. Даже родонит принёс из библиотеки, надеясь, что он поможет разрешить проблему.       Прозрачные – в начале. Затем – флюорит как полупрозрачный. Долгие раздумья, куда можно отнести кварц с серисцитом, если половина шара – прозрачная, а половина занята серисцитом. Поместил перед флюоритом как переходный от прозрачных шаров к полупрозрачным… условно, потому что серисцитовая часть шара прозрачной не была совсем. Натролит, беломорит… и полный провал в попытке определить, какой шар темнее – родонит, содалит или кианит. По размеру? Шары уже раскладывались в форме треугольника, прямоугольника, шестиугольника, трапеции… Генри был готов завыть, когда его наконец осенило.

***

К тому времени, как я вернулась из ванной, Боэн уже ушёл. Шары были выложены в форме раскручивающейся спирали по размеру: в центре кварц с турмалином как самый крупный, дальше в порядке уменьшения. Самым мелким Боэн посчитал беломорит. И, конечно, все шары стояли на серебряных подставках, близнецах той, которая была у родонита. Чувствую, шары с боем придётся забирать. Я привела себя в порядок, отнесла крем в холодильник, выпила отвар из шиповника, вернулась в спальню и уселась на застеленной кровати, не представляя, чем себя занять. Дома можно было бы погрузиться в спячку, но здесь заснуть я боялась. От скуки померила температуру (37,4). А больше делать было решительно нечего. Плед бы раздобыть, но для этого нужно найти Боэна либо брать тот, который лежит в библиотеке на диванчике, и лишить Люцифера «гнезда». Правда, кот уснул в одеяле, и постель пришлось застилать вместе с ним; там, где лежал кот, покрывало образовало холмик. А в библиотеке наверняка торчит Боэн, и лишний раз попадаться ему на глаза не хочется. Батюшки! А моя закадычная подружка, единственная, которая осталась со времён института, до сих пор ничего не знает! Я ж ей сообщения забыла, когда отправляла в последний раз… Ох, какой непорядок… неудивительно, что от неё вестей нет. Я бы тоже на её месте обиделась. Ладно, может, рассказ о моих приключениях её задобрит. Про Геральта не расскажешь, но про Боэна – вполне. Я упоённо диктовала сообщение и дошла до того момента, как оказалось принятой на должность библиотекаря в «Золотых долах», когда рядом с кроватью неожиданно возник Боэн и уставился на меня с любезностью дохлой трески. Я запнулась на полуслове и случайно отправила то, что успела наговорить. – Почему вы не завтракали? Зараза, так и знала, что он с этим придёт… – Я ем только один раз в день. Вечером. – Таблетки надо принимать после еды. Еле сдержавшись, чтобы не возвести глаза к потолку, я ответила: – Приму вместо еды. – Примете, как положено. Пойдёмте. – Куда? – возмутилась я. – Завтракать. Я попыталась возразить, но он спросил: «Помочь?», – таким тоном, что стало ясно – он действительно «поможет». Пришлось покорно плестись за ним на кухню. Там меня поджидал завтрак: яичница с беконом, внушительный кусок филе лосося с гарниром из листьев салата, блинчики с джемом и стакан сока (не иначе, свежевыжатого). На этот раз всё было подано на тарелках (чёрный сервиз, как интересно), и от еды исходил ароматный парок. Можно сколь угодно заниматься голоданием, но это вовсе не означает, что есть не хочется. Хочется, только приучаешься не обращать на это внимания. На кухне же царили такие вкусные запахи, что я решила не сопротивляться Боэну куда более охотно, чем во время разговора в спальне. Я села за стол и тут же обнаружила, что лорд не собирается оставлять нас с завтраком наедине. Он встал возле окна и не сводил с меня мёртвого взгляда. Моего терпения на Боэна упорно не хватало. – Милорд, – спросил я, еле удерживая себя в рамках вежливости, – вы не могли бы оставить меня одну? – Зачем? Да что ж такое-то! – Затем, что под столь пристальным надзором я подавлюсь и умру от удушья. Результат превзошёл мои ожидания: он вышел сразу, поправляя шарф на шее. Я поела, вымыла посуду – хотя, скорее всего, стоило просто оставить её на столе, – и вернулась в «камеру». Там уже вовсю мигал телефон – Марина спрашивала, могу ли я сейчас разговаривать, и даже звонила по ватсапу. Я, пожалев о том, что нельзя закрыть дверь, перезвонила ей. Связь, конечно, по ватсапу не весьма, но звонить обычным образом выходило слишком дорого – Марина жила в Болгарии. После взаимного обмена приветствиями Марина сказала: – Ну давай. Рассказывай. Как тебе у англичанина работается… Кстати, он сам-то как? Ничего? – Да я сейчас пока не работаю, заболела. Валяюсь в постели и смотрю в потолок, заняться нечем. Пытаюсь выздоравливать. А он… ну так… Как можно его охарактеризовать? Красавец? Несомненно, был когда-то со своим кукольным личиком и фарфоровой кожей. Всё-таки уродом его можно назвать с куда бóльшим основанием – урод он не только внешне, но и внутренне. – Так себе. – Жаль… Но, может, человек хороший. Зарабатывает ведь нормально? – Нормально… Слушай, не надо меня за него замуж выдавать. Он не в моём вкусе. Получу свои двести тысяч и свалю отсюда. – Ну смотри… А я, кстати, тоже с англичанином познакомилась. – Оо, поздравляю! – обрадовалась я, от души желая, чтобы это оказался нормальный представитель английской нации, а не упырь, который достался мне в работодатели. – Из моих новых учеников. Не знаю, правда, зачем ему понадобилось русский улучшать, он без акцента говорит почти. Ань, там тааакой мужик… Вот, знаешь, прям с картинки. Блондин, высокий, с длинными волосами и синими глазами… Глаза прям синие, реально. – Утонуть можно. – Но вообще не знаю, что с ним делать. – Ты уж придумай что-нибудь! Такой экземпляр упускать нельзя. Наша болтовня растянулась на час, я успела окончательно продрогнуть и, завершив разговор, отправилась в библиотеку за пледом или за Боэном – тут уж как повезёт. Лорд действительно оказался в библиотеке. Когда я вошла, он поправлял шарф на лице. И только сейчас до меня дошло, что я сморозила за завтраком. Ну что же я за дура… Впрочем, такая ли уж дура? Зато теперь он должен будет избавить меня от своих посещений, а то в последнее время зачастил. Сколько он торчал в спальне, пока я спала? Ведь явно не только что пришёл. А от такого субъекта лучше держаться подальше, что сложно осуществить, когда живёшь с ним в одном доме и он постоянно наведывается в гости. Тем не менее, эти разумные соображения не избавили меня от неловкости. Я остановилась в дверях и робко начала: – Господин де Боэн… На этот раз не понадобилось проявлять изобретательность, пытаясь до него докричаться. Он сразу посмотрел на меня. Не иначе, и шарфом закрыл лицо, едва заслышав мои шаги. – Можно забрать плед? – Забирайте, – сухо сказал он и уткнулся в ноутбук. Я сняла плед с дивана (он был аккуратно сложен) и сбежала. Всё шло идеально: Боэн больше не появлялся, и даже ночь прошла спокойно. Правда, дом пропитался кофейным ароматом, но в моей спальне он едва ощущался. При этом кормили исправно (и чай с бисквитом в пять вечера, и плотный ужин), и таблетками лорд всё-таки меня снабжал. Может быть, и не он, но, в любом случае, ко времени моего пробуждения лекарства были на прикроватной тумбочке. Мне бы радоваться, а вместо этого никак не удавалось избавиться от укоров совести. Ведь это же просто-напросто глупо! Кто мне этот Боэн? Это чокнутый насильник-садист! По отношению к нему не должно быть никаких чувств, кроме страха и отвращения! Даже само предположение, что я задела его своими словами настолько, что он обиделся, выглядит… ну совсем несуразно! Да, всё так, всё правильно… но в памяти занозой сидело видение того, как он поправляет шарф на лице. Причём, чем больше проходило времени, тем оно становилось неотвязнее. Завтрак показался безвкусным. Промучившись ещё с полчаса, я попыталась тяжело вздохнуть (заложенный нос воспротивился) и отправилась в библиотеку. Боэна там не было, зато был включённый ноутбук и одуряющий запах кофе, из чего следовал вывод, что хозяин, вероятно, скоро придёт. Может, грязную чашку на кухню понёс (он никогда их в комнатах не оставлял), или за новой порцией пошёл. Но запах правда одуряющий. Сколько он сегодня кофе выпил? Как он, интересно, ухитряется заснуть ночью? Ночью. Заснуть. А может… Додумать я не успела, потому что в этот момент зашёл Боэн с чашкой кофе в одной руке и с пачкой бумаг в другой. При виде меня он резко остановился. Положение у него складывалось затруднительное, потому что я преграждала ему путь к столу. Больше чашку и документы девать было некуда, соответственно, и возможности закрыть лицо шарфом у него не было, а заслониться бумагами не пришло ему в голову. Впрочем, у меня положение было немногим лучше, потому что, стоило увидеть выражение его лица, как мигом стало понятно, что я неисправимая сентиментальная дура, раз решила, будто умудрилась его обидеть, и абсолютнейшая идиотка, потому что додумалась просить у него (у Боэна!) прощения. А сбежать удалось бы разве что через окно, так как лорд перекрывал путь к двери. Я шагнула влево в надежде, что тогда он пройдёт к столу и освободит выход. К счастью, так и получилось – Боэн сразу оказался у стола, стукнул чашкой о столешницу так порывисто, что кофе из неё выплеснулся, швырнул документы и схватился за шарф. Произошедшее потом я не могу логически объяснить. Даже самому тупому ежу было ясно, что ему очень и очень повезёт, если Боэн закроется шарфом, а не сдёрнет его с шеи и незадачливого ежа просто-напросто не задушит, а потому надо удирать во все лопатки. Даже самому тупому, умственно отсталому ежу! Но не чуме-Аннушке, которая взяла Боэна за руку со словами: – Не надо, пожалуйста. Немая сцена. Боэн, обалдев от моей наглости, смотрит на меня бешеными глазами. Я, обалдев от собственного идиотизма, держу его за руку вместо того, чтобы бежать без оглядки. Люцифер копает диван, надеясь найти там плед, не находит, спрыгивает, трётся сначала о меня, потом о Боэна и уходит с задранным в потолок хвостом. Я придушенно говорю: «Оййй…», – и продолжаю, сама не понимая, что несу: – Я хотела извиниться… за то, что сказала вам за завтраком… я не хотела… не имела в виду ваше… ну… мне жаль. Простите, Генри. Страдающий умственной отсталостью ёж в моей голове скачет, как сумасшедший, и вопит: «Ты что?! Ты что?! Беги, дура!!!». До меня доходит смысл последних моих слов, я понимаю, что «вот это уже точно всё», бормочу: – Простите, – отцепляюсь наконец от его руки и поспешно сбегаю, каким-то чудом сразу попадая в дверь. Я галопом преодолела лестницу, напрочь забыв о насморке (до моего визита к Боэну нос дышать отказывался), пролетела через площадку второго этажа и в ужасе заметалась по спальне. Что делать?! Что делать?! Кому звонить?!! Он ведь меня сейчас прикончит! Телефон прыгал в моих руках, нажать туда, куда нужно, никак не удавалось, я открыла кучу приложений, кое-как её закрыла и начала звонить Ладимиру, но звонок не проходил. Ни ему, ни Диву, ни Шугору, ни Серебр… на этом месте телефон ушёл в перезагрузку. Я взвыла, швырнула его на кровать и в момент вынужденного бездействия поняла, что меня никто не преследует. В доме было совершенно тихо. Я осторожно высунулась из спальни, послушала и сделала несколько шагов на площадку. Тишина. Я вернулась в спальню и села на кровать. Телефон включился. Дозвониться никому не удавалось, потому что криворукая Аннушка врубила режим «в самолёте». А оно, похоже, и к лучшему. Может, не нужно никому звонить? Может, он меня простит? Кто ему книжки на полки красиво поставит… «Отпусти меня, чудище заморское, я тебе ещё пригожусь…». Захотелось чаю и в туалет. Последнее осуществить было гораздо проще, чем первое. И, как всегда в случаях, когда возможности попить не было, жажда мгновенно разрослась до нестерпимой. Я выпила воды из графина, но хотелось именно чаю. Может, я снова раздуваю из мухи слона? Что такого страшного я сделала? Ну, извинилась… Ну, подержала немного за руку… кстати, у него удивительно нежная кожа. Прям завидно. И, в конце концов, он не дёрнулся, не шарахнулся и мою руку не отвёл. «Ага, – скептически сказал умственно отсталый ёж. – Потому что его разбил временный паралич от такого нахальства. Вот разморозится и пойдёт мстить». Да ну ладно! В коридоре раздался топот и какие-то странные звуки, словно кто-то задумал играть на каменном полу в хоккей. Я сорвалась с кровати и вылетела из спальни, чтобы закрыться в ванной. Но никакого разъярённого Боэна за пределами спальни не оказалось. Это Люцифер с наслаждением гонял по полу пуговицу. Всё-таки через полчаса я решилась отправиться на кухню за чаем.

***

Генри вытер стол и чашку бумажным полотенцем, которое принёс из кухни, сложил разлетевшиеся документы аккуратной стопкой, но сел не за ноутбук, а на диванчик. Она не переставала его удивлять, а ведь он после того, как она намекнула на его уродство, решил, что ошибся и эта самка точно такая же, как и все прочие. Никому никогда не было дела до его чувств. Какие чувства могут быть у игрушки? С ней можно делать что угодно – издеваться, ломать, насиловать. Никого не заботило, что ему было больно или страшно. И никто бы предположить не мог, что он… Генри никогда не испытывал обиды. Тогда, на кухне, самка повела себя так, как любая самка (всё равно, человеческая или эльфийская) на её месте. И всё же… всё же… Да, ему было неприятно, он не переносил намёков на свою внешность, хотя успел к ним привыкнуть. Но тут было что-то другое. Его разочаровало, что забавная зверушка оказалась не исключением, а самой заурядной особью. И ему не хотелось её видеть. И вдруг она пришла к нему, чтобы… извиниться? Люди так делают, когда предполагают, что кому-то причинили боль. Извиняясь, они стараются загладить вину… кажется. Она подумала, что причинила ему боль? И почему ей захотелось, чтобы он не ощущал этой боли? Генри встал и хотел уйти, но вспомнил о кофе. Конечно, тот остыл. Остывший Боэн не терпел ещё больше, чем горячий, и понёс чашку на кухню, вновь погрузившись в размышления. Он ненавидел чужие прикосновения, но, когда она притронулась к его руке, это было так… странно. Не хотелось, чтобы она убирала руку. Генри вылил кофе в раковину, сполоснул чашку и отправился на второй этаж.

***

      …Когда я вернулась с чаем, Боэн сидел на прежнем месте – возле подоконника – и перебирал шары. Шарф был спущен на шею.       Я замерла в дверях от неожиданности. Скептически настроенный ёж в моей голове удовлетворённо сказал: «Ну вот, душить пришёл».       Однако вид у Ген… у Боэна был вполне мирный, насколько это возможно было при его внешности. Если он и намеревался меня придушить, то не сейчас.       Я прошла к кровати, поставила чайник на прикроватную тумбочку, завернулась в плед и включила на телефоне таймер – в этой «чудесной» спальне часов не было. Меня охватывали странные чувства, что неудивительно, потому что мне самой неясно было, чего я ждала от своего извинения. И сейчас испытывала смесь испуга и облегчения.       – У беломорита отвратительная полировка, – буркнул лорд.       – Не такая уж и отвратительная. Одна царапина всего лишь… – произнесла я не слишком уверенно – шар в целом был неплох, но эта царапина мешалась, как заусеница, постоянно попадая под руку. – Зато красивый.       – Вот ещё!       – Не нравится – не трогайте.       – Кварц с включениями шерла не лучше. Я не знаю, кто его полировал, но такого мастера надо пристрелить из жалости.       – Да там нет ничего почти! – возмутилась я и чихнула.       Кварц был неидеален, но на его поверхности были даже не царапины или сколы, а, скорее, стыки породы, которые зашлифовали, но они всё равно ощущались. По моему глубокому убеждению, это вовсе не мешало воспринимать его красоту.       Кстати, откуда Генри, интересно, выцепил фразу «пристрелить из жалости»?       Пока я сморкалась, Боэн встал, обошёл кровать и сел слева от меня так близко, что коснулся моего бока. Ёж грохнулся в обморок, я оцепенела, а лорд ничтоже сумняшеся (по-моему, он даже не понял, что со мной что-то не то) протянул в мою сторону шар и показал через лупу, как именно испортили камень.       Я таращилась на его длинные ресницы, безупречно гладкую кожу – так и хотелось погладить его по щеке, – и не сразу сообразила, что сел он рядом вовсе не для того, чтобы избавить меня от необходимости влачить и далее ярмо жизни.       Как он ухитряется столько времени держать этот булыжник в вытянутой руке? У него даже кисть не дрожит!       Под лупой зашлифованные стыки породы превратились в нечто, сильно смахивающее на Большой Каньон.       – Вы бы ещё микроскоп взяли, – сказала я.       Он встал, вернулся к подоконнику и поставил шар на место. Я выдохнула, потому что какое-то время мне упорно мерещилось, что эта глыба прилетит точнёхонько мне в голову.       – Как вы додумались использовать прогоревшие свечи вместо подставок? – возмущённо спросил лорд.       – Простите, милорд, я не располагаю вашими финансами и не могу себе позволить покупать для камней серебряные подставки.       – А кварцы весом полтора килограмма покупать можете.       – Кило триста.       – Зачем вы извинились?       Никак не удавалось привыкнуть к его манере резко перескакивать с одного на другое. Вообще никакого перехода! А потом… потом… Что он спросил?!       Мозги отказывались работать, а соображать было надо и, желательно, побыстрее, потому что Боэн сверлил меня немигающим взглядом. Естественно, сосредоточиться не удавалось, и я попыталась тянуть время:       – Послушайте, господин де Боэн…       – Меня зовут Генри.       – Что?! – опешила я.       – Меня зовут Генри.       Его светлость заставил меня хлопать ресницами минут пять. Кое-как сосредоточившись, я попыталась снова:       – Послушайте, Генри…       – Можно на «ты».       На этот раз моё обалдение затянулось, потому что в конце концов он повторил:       – Зачем ты извинилась?       – Потому что почувствовала себя виноватой.       – Почему?       Этот детский сад когда-нибудь закончится?!       – Потому что мне показалось, что мои слова вас… тебя задели. А я не хотела… ничего такого. Просто я не люблю есть на людях.       Он задумался. Прозвонил таймер, я налила чаю и понадеялась, что Генри успокоился – свою норму общения он на сегодня определённо перевыполнил. Однако Боэн заговорил, едва кружка опустела на четверть:       – Если ты не хотела… – он замолк, подбирая слова, и наконец продолжил: – чтобы твои слова прозвучали для меня обидными, то тебе незачем было извиняться.       До меня не сразу дошла его странная логика.       – А ты считаешь, что извиняются, только когда хотят обидеть намеренно? Генри, я тебя разочарую – как раз в таких случаях прощения не просят.       – Что за кот?       Я едва не захлебнулась. Какой ещё кот?! Речи не шло ни о каком коте! Что он имеет в виду?!       На этот раз он сообразил, что я окончательно выпала из разговора.       – Когда ты убегала в ванную, ты сказала: «Ёшкин кот». До чего настырный англичанин! Повезло Марине, что он не надумал у неё учиться русскому языку! Не знаю, кто с ним занимался, но его учителей мне жалко. – Это ругательство. Почти то же самое, что «чёрт возьми», но в смягчённом варианте. По одной из версий, обозначает кота Бабы-Яги, ведьмы из русских сказок. Её также называют «бабка Ёжка», соответственно, и кот получается ёжкин… Он развернулся и вышел. К его манере резко обрывать разговор я тоже ещё не привыкла и несколько секунд смотрела ему вслед, остановившись на полуслове. Впрочем, не так уж плохо, что Боэн ушёл. И в голове, и в сердце творилась совершенная суматоха. Я взяла на колени кварц и, вглядываясь в его прозрачные, наполненные серебристыми облаками, пересечённые шерловыми стрелами, радужные глубины, попыталась сосредоточиться. До чего же противоречивые чувства вызывает лорд… Когда он сел рядом, мне показалось, что рядом со мной свернулась клубком огромная ядовитая змея, и меня пронзило ощущение гадливости и холода… и в то же время – это нежное лицо с синеватыми тенями под глазами, бархатистая кожа, к которой так и тянет прикоснуться, длинные чёрные блестящие волосы… Как же странно. Никогда бы не подумала, что один и тот же человек может одновременно отталкивать и притягивать. Но с этим его поистине тёмным обаянием надо бороться. В первую голову он – маньяк, который не то что на жалость или сострадание, на любые чувства не способен… Стоп. Вот и несостыковка. Зачем он насиловал девушку, да ещё так зверски, если процесс не доставлял ему удовольствия? Или доставлял, но я этого не поняла? Да, выражение лица на таком расстоянии нельзя было разобрать, но, насколько мне известно по моему весьма скромному опыту, мужчины во время оргазма существа довольно громкие. Один конкретный экземпляр так точно. Да, но из этого не следует, что другие во время секса так же бурно проявляют свои чувства. А у Боэна явно проблемы с выражением чувств, что мимически, что словесно. Из этого же не следует, что он их не испытывает? И потом, я находилась в таком ужасе, что не до разбора чувств мне было. Так что Боэн – маньяк, и воспринимать его надо как извращенца, который в любой момент может ради удовлетворения своих ненормальных желаний превратить меня в инвалида. На том и порешим. А я о чём-то таком занимательном думала, когда он явился. Что же это было? Что-то, связанное с кофе… А! Вспомнила! Что, если он пьёт кофе в неимоверном количестве для того, чтобы совсем не спать? Ведь, похоже, позапрошлой ночью никого в доме, кроме нас двоих, не было. А значит, жуткий крик, так меня напугавший, издал сам Генри. И его вид… ведь я точно заметила голубоватые тени под покрасневшими глазами (вернее было бы говорить в единственном числе, но удобнее в привычном варианте). Ему снятся кошмары, поэтому он пытается не спать вообще? Радикальное решение проблемы. Пить литрами чёрный кофе из-за того, что боишься заснуть, постоянно испытывать желание прилечь хоть на минуту и постоянно бороться с этим, и снова пить кофе… Так ведь чокнуться можно! А может, у Дива какой-нибудь чаёк успокаивающий попросить? Мой-то уже закончился. Вдруг поможет. Так, всё! Мать Тереза! Сказано тебе – он маньяк, его бояться надо, а ты его жалеешь! Боэн, кроме страха и ненависти, ничего больше не должен вызывать! Как сказала бы Юля, немедленно брось бяку! Вернулся Генри с ноутбуком, подвинул шары, разместил ноутбук на подоконнике, после чего придвинул стул и, похоже, погрузился в работу. Не надо было у него прощения просить. Я взяла планшет и попыталась написать что-нибудь, сеющее разумное, доброе и вечное. Да, вид у него и впрямь больной, даже лицо вроде бы осунулось… ого, а на щеке-то, похоже, вовсе не шрам от ожога, а нарыв. Частично покрыт коростой, гной под тонкой кожей подёрнулся кровяными жилками. Повезло человеку, ничего не скажешь... Да что ж такое! Сказано тебе, нечего на него смотреть! Сиди шарики убивай или котов корми, раз ничего стоящего написать не можешь. Почитай что-нибудь, в конце концов! Я нашла новую книжку Вааля, но увлечься чтением не получилось. То и дело мой взгляд обращался к лорду. Свет из окна падал так удачно, что скрывал левую половину лица, и Генри казался ангелом с небес. Через несколько минут я обнаружила, что пялюсь на него, как дура, рассердилась и от злости уснула.

***

      Люцифер настойчиво тыкал меня лапкой. Лапка у него была внушительная, под стать манулоподобному телосложению, и тычки весьма и весьма ощущались. Прошипев сквозь зубы: «Люцифер, отстань!», – я повернулась на другой бок и накрылась с головой пледом.       Кот вздохнул и сказал:       – Меня зовут Генри.       Мигом взбодрившись, я подскочила как встрёпанная. Рядом со мной сидел Боэн.       – Вставай, – сказал он и поднялся. – Ты проспала чай и не выпила таблетки. Пора обедать.       – Можно мне хотя бы умыться? – спросил я, зевая, и, не дожидаясь его разрешения, поползла в ванную.       Какой обед? Темень за окном, а времени явно больше, чем пять часов вечера, раз чай я проспала. А, англичане обедают поздно… Генри ждал меня у спальни, и я поплелась за ним на первый этаж, где по привычке свернула налево, тогда как он – направо. – Ты куда? – На кухню, – пробормотала я. – Ты же сам сказал, что пора ужинать. – Нормальные люди едят в столовой. Пойдём. – Если она есть, то, конечно… Столовая оказалась большим помещением с огромным столом, и странно было видеть, что он накрыт всего лишь на две персоны. На две?! – Э-э, нет, мы так не договаривались! – запротестовала я. – Я буду есть на кухне! – Тебя смущает моё присутствие? Интересно, а он сам как думает?! Воспитанный до отвращения англичанин, владеющий всеми тонкостями столового этикета – вон сколько столовых приборов рядом с тарелками разложено! – и я. Да его вырвет. Нет, я, конечно, не чавкаю и как свинья стараюсь не есть, но всё же мои рабоче-крестьянские манеры далеки от его утончённости. Да что там говорить! Помню, как мы с Ладимиром оторопели, когда выяснилось, что Геральт ест курицу с помощью ножа и вилки. Чувствовали себя средневековыми дикарями, хотя были уверены ранее, что это он средневековый дикарь… Надо Боэну объяснить, а то опять до глаз шарфом замотается. – Генри, у меня за столом манеры пьяного ежа. Мне будет стыдно, да и тебе не особо приятно. Генри отодвинул стул. – Садись, – сказал он, обходя стол и устраиваясь напротив. – Никогда не видел, как едят пьяные ежи. – Японский городовой, Генри! Это далеко не самое симпатичное зрелище! – Садись, – повторил он и задумался. Я тяжело вздохнула и подчинилась. Поела в своё удовольствие, называется… К счастью, на обед (ужин по-нашему) оказалось филе тунца с гарниром из брокколи, мясные тефтели и загадочный салат с креветками – остальные его ингредиенты я, по своему невежеству в кулинарии, не смогла определить. Всё очень вкусное, хотя брокколи мне никогда не нравилась. Так как притворяться светской львицей не имело смысла, я постаралась есть как можно более аккуратно и тихо. Так, рыбу, кажется, не едят ножом… да и ладно, всё равно порежу. Боэн ел медленно, в глубокой задумчивости, иногда посматривая на меня. Я не поднимала глаз от тарелки и изо всех сил пыталась побороть смущение, насморк и кашель. Удавалось это плохо, пришлось несколько раз, извинившись, покидать столовую. Под конец, когда мы доедали салат, Генри заметил: – Я никогда не был городовым в Японии. – Блин, Генри! Это просто… – Блином тоже. Я рассмеялась против воли, тут же закашлялась и выскочила из столовой, чтобы не брызгать соплями и слюной в разные стороны. – Генри, – пояснила я, вернувшись, – «японский городовой» то же самое, что «ёжкин кот», и не спрашивай меня, почему городовой и почему именно японский. Русские сами точно не знают. А «блин»… – Эвфемизм по отношению к слову «б…дь», – флегматично сказал он. – Это я знаю, спасибо. – Не за столом же, – проворчала я. Когда я поднималась наверх, он сказал мне вслед: – Ты меня разочаровала. Я думал, что за пьяными ежами наблюдать интереснее. – У меня не было возможности развернуться, – буркнула я, вернулась к себе и принялась готовиться ко сну, от души надеясь, что эта ночь выдастся спокойной. Генри явился с чашкой кофе после моих косметических процедур, сел за ноутбук и уставился на меня. – Что ты делаешь? – Спать собираюсь, – ответила я, расплетая косу. – Начало двенадцатого, между прочим. – Ты проспала весь день. Я распустила волосы, встряхнула их несколько раз и повернулась к окну. – Генри, я способна спать сколько угодно и в каком угодно положении. Тем более во время болезни. Он не ответил, но мне уже было ясно, что он замолкает или резко переводит разговор на другое, узнав ответ на интересующий его вопрос, поэтому не обратила внимания. После того, как коса была приведена в порядок, я обнаружила, что Боэн наблюдает за мной и уходить не собирается. Между тем засыпать при нём было тревожно. Да, когда я отрубилась днём, он сидел здесь, но всё равно лучше такого не допускать. Только решить проще, чем претворить в жизнь. Как его выпроводить таким образом, чтобы он вновь не взялся за шарф? И, если это удастся, поди закрой спальню, в которой нет двери. – Генри, – неуверенно начала я, – ты не мог бы… Мне… мне мешает свет от ноутбука. Он встал, забрал ноут и ушёл. Вот и думай, обиделся или нет. Хотя вот так резко уйти в его характере. Я всё-таки ничего обидного не сказала. Ладно, слава Богу, что так получилось. У меня были опасения, что он закроет ноутбук и останется сидеть, перебирая шары. Тем не менее, сразу заснуть не удалось. Не получалось избавиться от смутного беспокойства. И ушёл он странно, и… да что уж говорить, ночи здесь жуткие. От простуды, может, и избавишься, но в невротика превратишься, и это при хорошем раскладе. Глухая ночь. Как не хватает тиканья часов! Беспросветная тишина полнится шорохами, постукиваниями, царапаньем, лёгким мышиным топотком. Трудно убедить себя, что это всего лишь до предела напряжённый мозг выдумывает опасности. Мне никогда не удавалось. Тьма стояла кромешная, окно было задёрнуто, но расшторивать его страшно – кто знает, какие чудища притаились там, за стеклом, во мраке? Все мы – современные просвещённые люди, которые при ярком солнечном свете смеются над детскими страхами, но стоит отнять нас от материнской груди дня и оставить в огромном пустом доме, где стены дышат холодом, где мрак так густ, что кажется осязаемым, где тишина давит, словно ты лежишь на дне Мариинской впадины, укрытый тоннами воды, как шелуха цивилизации разлетается в клочки, и тебя переносит на тысячи лет назад, в первобытные времена, когда люди служили лёгкой добычей ночным хищникам. Но чуткость слуха и острота зрения не может сравниться с теми, которыми обладал далёкий предок, наполовину человек, наполовину обезьяна. И твой мозг начинает слышать шорох острой осоки, неумолчные разговоры листвы над головой, взмахи крыльев, распарывающие тишину, и ты не слышишь – нет – но осязаешь всем телом, как по мраку ночи, который никогда не бывает ни немым, ни слепым, ступают мягкие широкие лапы, несущие тяжёлое гибкое тело. И тебя сковывает беспомощность и ужас. Ты не можешь бежать от опасности. Она повсюду.       …Дремота слетела в один миг, тело обдало ледяным холодом, продрало морозом до мурашек, и я вскочила, испуганно оглядываясь. Опять, опять этот жуткий крик! Что это было? Кто кричал?!       Сердце колотилось у самого горла, тишина вокруг ощерилась, ощетинилась шипами… но всё же это была тишина. Крик прозвучал и утонул в ней. Дом вновь был слеп, нем и беззвучен.       Я трясущимися руками надела очки и взяла телефон. Половина шестого утра, в это время года – ночи. Странно, мне казалось, будто я только что уснула…       Господи. Там же Генри.       Я вскочила и бросилась вон из спальни. Мрак расступался в стороны от яркого света телефона. Галерея. Зала. Кабинет. Пусто, везде пусто! Но есть ещё третий этаж.       Спальня. Огромный зал, в котором что-то вспыхивает и искрится. Ещё один кабинет.       Вот он.       Генри сидел, напряжённо выпрямившись. Перед ним тихонько гудел ноутбук.       Я подошла, не скрываясь, но Генри не изменил позы и даже не повернул головы. Он словно окаменел, и от его широко распахнутых немигающих глаз становилось страшно до озноба.       – Генри?       Ничего. Сидит, словно статуя.       – Генри, что случилось?       Всё та же каменная неподвижность. Я приблизилась вплотную и тихонько коснулась его плеча.       Он дёрнулся, словно от удара током, судорожно хватил воздух ртом, и посмотрел на меня.       Наверное, надо было бежать. Звонить кому угодно и покинуть этот ужасный дом. Но передо мной были эти страшные глаза, чёрные из-за расширившихся зрачков, полные непередаваемого, нечеловеческого ужаса и… тоски. Глухого, безысходного одиночества.       Никогда и никого не останавливало. Никогда и никого.       Я осторожно обняла его за плечи.       – Генри, пойдём. Не надо тебе здесь оставаться. Пойдём, слышишь?       Он тяжело дышал и начал дрожать. Чудилось, будто холод, расходящийся от него, охватывает и меня тоже.       Однако я не умолкала, тихонько подталкивая его. Через бездну времени (хотя на самом деле едва ли прошло больше пяти минут) он поднялся. Я не отнимала от него рук, и он медленно, деревянной походкой, словно заведённая игрушка, пошёл рядом со мной.       До моей спальни мы добирались целую вечность. Его покачивало, шаги были неуверенные, и я боялась, что он споткнётся и упадёт. Особенно страшно было на лестнице – ведь, оступись он, я не смогла бы его удержать. Когда впереди показался бледный свет включённого в спальне ночника (всё же не настолько меня покинуло соображение, чтобы его не зажечь), я облегчённо вздохнула.       В спальне я сняла с Генри пиджак и спешно повесила на стул. К счастью, усадить Боэна оказалось проще, чем поднять, он еле стоял на ногах. Я укрыла его пледом, сказала:       – Генри, подожди минуточку, я сейчас… Я быстро, – схватила чайник и стремглав ринулась на кухню.       Пока закипал чайник, я проводила ревизию кухонных шкафчиков. Так и думала, только чёрный чай и огромные запасы кофе, а у меня травяной и зелёный чаи. Заварить травяной? Стоп, есть же ещё мята! Деревенская, полевая, привезла для разнообразия. Отлично! Я накидала сухих ароматных листьев в чайник, залила кипятком и побежала наверх.       Как раз вовремя. Генри дрожал крупной дрожью и дёргано озирался.       Я поставила чайник на прикроватную тумбочку, села рядом с Генри и осторожно обняла, шепча какую-то ласковую чепуху, примерно такую же, какой унимают беспокойных питомцев на приёме у ветеринара. Как ни странно, на Боэна это подействовало, он перестал оглядываться, и дрожь немного улеглась.       Мята заварилась. Я налила отвар в чашку, протянула Генри. Он автоматически её взял.       – Пей, только потихоньку, горячо.       Пока он пил, я обдумывала свои дальнейшие действия, поглаживая его по плечу. Надо заставить его поспать. Если он не выспится, на спокойную жизнь можно не рассчитывать. Он же на пределе, в таком состоянии обычные люди падают на кровать и мгновенно засыпают, а этот уникум пытается заменить сон литрами чёрного кофе. Неудивительно, что ему потом кошмары снятся.       Я забрала опустевшую чашку и поставила её на тумбочку.       – Генри, раздевайся и ложись. Давай… Генри, раздевайся.       Он поднялся, глядя перед собой остановившимися глазами, и начал расстёгивать рубашку.       Пришлось ему помочь, пальцы плохо его слушались. Мне случалось раздевать мужчину, но обстоятельства были совершенно другими, и я чувствовала, как от смущения пылают щёки. Тем более, что Генри не вызывал и тени тех чувств, что вызывал у меня Геральт. Когда с одеждой было покончено, я уложила его в постель, укрыла одеялом, шепнула: «Я сейчас», – и отправилась на кухню мыть чашку и чайник.       Задерживаться было нельзя, как ни не хотелось возвращаться. Я вытерла посуду, вздохнула и пошла наверх.       Так и думала, сидит и озирается всё теми же дикими глазами. И опять дрожит. Нечего было и надеяться оставить его одного в спальне.       Я села рядом и стала гладить его по плечу. Он немного успокоился, то есть застыл и опять начал смотреть прямо перед собой неподвижным взглядом. Удалось заставить его лечь, но он встревожился и то и дело силился подняться.       Что ж. Буду надеяться, что он меня не убьёт.       Я залезла под одеяло, прижалась к нему и обняла, положив голову на его плечо. Он замер, но хотя бы оставил попытки подняться.       Время шло. Тикали воображаемые часы. Ночь всё тянулась, и не было надежды увидеть рассвет.       Вечность прошла – а может, всего лишь четверть часа? – прежде чем он расслабился. Я тихонько гладила его по груди. Его ресницы дрогнули раз… другой… глаза закрылись. Дыхание постепенно выровнялось. Я слушала, как он дышит – спокойно и глубоко, – и не заметила, как уснула сама.