Не смотри на горизонт никогда

      Мне было неизвестно, который час. Более того, я даже не знала, какое сейчас время суток. Из тела словно вынули все кости, и я лежала на боку, как валун, придавленная к постели весом собственного тела. Не хотелось двигаться, не хотелось открывать глаза. Вот это простуда разыгралась… как бы не грипп. Только насморка нет. Совсем. И кашля. И, хотя я на время превратилась в амёбу, температуры, похоже, тоже нет. На всякий случай, кое-как протиснув руку между своим телом и спинкой дивана, пощупала лоб. Ладонь тёплая, лоб тёплый, но не горячий. Похоже, что жара действительно нет. Лучшее средство от простуды – хорошенько понервничать. Неплохо бы добраться до туалета, но сил нет даже на то, чтобы встать. Неудивительно, ведь ночка выдалась весёлая… Боэн опять кричал, я поила его чаем и укладывала спать к себе в постель. Приснится же бред такой. Это ведь насколько нужно потерять мозги, чтобы превратиться в добрую нянюшку для извращенца-садиста! Так, стоп, сказал мне настырный ёж. Боэн кричал, говоришь? Естественно, он, я ж не вопила, а кроме меня и его, в доме никого нет. «То есть, ты сейчас у Боэна дома?» – допытывался умственно отсталый ёж. «Разумеется! Где ж мне ещё быть, если я отсюда не уезжала?». «И где ты спишь?». «В гостевой спальне, конечно! Я ведь ещё переживала накануне, что её закрыть нельзя, потому что дверей нет!». «Тогда о каком диване, – ехидно поинтересовался ёж, – может идти речь?». По телу прокатилась волна лютого холода, словно меня окатили ведром ледяной воды из колодца, и я мигом села. Боэн спал глубоким сном, и не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что проснётся он нескоро. Его рука лежала на моих бёдрах – похоже, он спал со мной в обнимку, как с плюшевым медведем, и я сбросила его руку, когда поднималась. Стало быть, я и есть та самая добрая нянюшка. И ни фига ничего мне не приснилось! Что ж теперь делать-то, а?! Первым делом надо добраться до туалета. Потом оденусь, заберу расчёску и сбегу в библиотеку. Когда проснётся, пусть думает, что сам сюда забрёл. Я убрала его руку, вскочила и удрала в ванную. И только умываясь, вспомнила, что ночью один он лежать не хотел, сразу начинал беспокоиться и подниматься. Ладно, ведь он не спал тогда. Шут знает, как назвать это состояние. Шок? Испуг? Он явно не понимал, где находится и что с ним происходит, и подчинялся мне, словно марионетка. Его легко можно было прирезать при желании, он бы не сопротивлялся. Сейчас, кстати, тоже, спит, как младенец. Когда я вернулась в спальню, выяснилось, что Генри уже не спит. Он сидел в постели, сильно наклонившись вперёд, и поводил опущенной головой из стороны в сторону, словно принюхиваясь. Я перетрусила ещё больше, чем ночью. Он же явно ненормален! В больницу позвонить, чтобы его забрали? Или уж Ладимиру, он наверняка окажется здесь быстрее «скорой». Или Шугору… короче говоря, у меня масса вариантов, кому из Братства можно позвонить, хоть один должен сработать. Я бы даже от Бересклета не отказалась. Да, только телефон лежит на тумбочке с моей стороны, то есть ближе к окну. Надо мало того, что к кровати подойти, так ещё обогнуть её и оказаться к Боэну гораздо ближе, чем того хотелось бы. И он сможет схватить меня, просто протянув руку. И, вспомнив, что он легко ломал несчастной девушке запястья, можно с полным на то основанием предположить, что хватка у него крепкая. Попадёшься – не вырвешься. Если бы я не перепугалась настолько и не была бы так сильно привязана к своим вещам, я бы отправилась разыскивать в доме другой телефон – наверняка мобильник Боэна остался в его кабинете, – либо побежала бы в домик для прислуги просить помощи у Амелии. Правда, не было никакой гарантии, что она помогла бы. Той бедняжке, которая оказалась в куда худшем положении, чем я на данный момент, никто не помог. Тем не менее мой помрачившийся от страха разум избрал самый опасный путь. Стараясь держаться подальше от кровати и двигаться как можно тише, я, не сводя глаз с Боэна, начала медленно подбираться к своей тумбочке. Лицо Генри было полностью скрыто волосами, тем не менее мне показалось, что он меня засёк. Его голова медленно поворачивалась вслед за мной. Сейчас он как никогда был похож на огромную ядовитую змею, которая выслеживает добычу. Ещё было время отступить и сбежать. Какого лешего я продолжала двигаться к тумбочке, понятия не имею. Кажется, меня ободряла слабенькая, сильно отдающая идиотизмом надежда, что я успею забрать телефон и метнуться в сторону прежде, чем Боэн меня схватит. Почему, ну почему я не забрала мобильник сразу, когда этот сумасшедший ещё спал?! Зачем вообще притащила его в свою спальню?! Дура, дура, какая же неисправимая дура! Вот тумбочка. На ней – телефон. Боэн застыл в странной позе, с низко опущенной головой, ещё немного, и он коснётся лбом ног. Ну же, давай, сейчас! Я глубоко вдохнула и на выдохе быстро схватила мобильник. В ту же секунду пальцы Боэна сомкнулись на моём запястье. Я вскрикнула, дёрнулась, и он так сжал руку, что мне показалось, будто у меня трещат кости. Когда-то это уже было. Когда-то Геральт ломал мне кисть, и я ничего не могла сделать. Но то был Геральт. Если б он не был в забытьи, ничего не случилось бы, и даже в том положении мне угрожал только перелом кисти, но никак не изнасилование с битьём до крови и разрывом влагалища. И не только… Визжать я не умею. И всё, что я смогла сделать, это лишь закричать: – Пусти, мне больно!! Он мигом отдёрнул руку, я отшатнулась к окну. Телефон остался на тумбочке. Сердце билось так, что дыхание перехватывало. Я прижалась к стене, с ужасом глядя на Боэна. Он медленно выпрямился, и его рука шарила по постели, пытаясь что-то нащупать. Точно таким же движением Геральт искал мою руку. Ничего не нащупав, Боэн начал качать головой из стороны в сторону и что-то тихо шептать по-английски. Глаза у него были закрыты. Я цапнула телефон с тумбочки, почти бегом обогнула кровать (для полноценного бега было слишком мало места) и через пару секунд оказалась на площадке. Никто за мной не гнался. Следовало спуститься на первый этаж, запереться в библиотеке и звонить кому бы то ни было. А, там окно… значит, в ванную, но на первом этаже. И чем быстрее, тем лучше. До сих пор не знаю, что заставило меня оглянуться. Боэн всё так же сидел на постели и что-то шептал, качая головой. Белая фигура на фоне чёрных штор и чёрной стены. И, как ночью, во всей его позе, и тем более – в тихом срывающемся шёпоте – безысходная тоска и невыносимое, непреодолимое одиночество. Нет, но сейчас-то у тебя должно хватить мозгов сбежать! Он ведь едва на тебя не напал! Это точно было нападение? А что же ещё?! Думаешь, он от большой любви едва не сломал тебе руку? Он отпустил меня, едва я закричала. Ну и что?! Просто разжал от неожиданности пальцы! Сомневаюсь… Сомневайся сколько угодно после того, как окажешься дома! Живо на первый этаж!.. Эй, куда?! Куда?!! Куда тебя несёт, дура!!! Я приблизилась к кровати и медленно села, готовая сорваться с места в любую секунду. Он всё так же тихонько причитал и меня не заметил. Он был здесь один, как всегда, и меня в его мире уже не существовало. Я его бросила, едва он мне поверил… Я осторожно обняла его за плечи и привлекла к себе. Он поднял голову, втянул воздух, словно принюхиваясь, и тут же опустил её на моё плечо. Мы просидели так минут десять, прежде чем Генри успокоился и вновь заснул. Когда он стал наваливаться на меня всем телом, я уложила его и легла рядом. До чего у него гладкие волосы! За ночь даже не растрепались. Только лучше бы устроиться справа от него. Не надо ему лежать на левом боку. Я встала, обошла постель и заодно раздвинула шторы. За окном чёрные деревья плавали в густом утреннем свете. В это время года любой солнечный день превращается в утро, которое медленно становится ночью, а сейчас, должно быть, дело идёт к вечеру. Да, половина четвёртого, телефон в таких вещах не обманывает, если внезапно за ночь не переезжает в Красноярск. Генри беспокойно зашевелился, и я быстро забралась под одеяло. Он обнял меня, как ночью, просунул свою ногу между моих ног, положил голову мне на плечо и вздохнул. Придётся оставаться с ним, пока он не выспится. Не спал он, похоже, две предыдущие ночи, и когда проснётся, шут его знает. Я гладила его по руке и вскоре окончательно успокоилась. Дура ты, Аннушка, но что ж уже с этим поделаешь. Кожа у него и впрямь поразительно нежная. Что он с ней делает? Или от природы такая? Такая гладкая, мягкая… Стоп. Он руки бреет, что ли?! Я внимательно посмотрела на его руку. А ведь правда, нет волос, даже тыльная сторона ладони и пальцев гладкая. Вот это да. Мужиков с бритыми ногами видела, а с бритыми руками ещё не доводилось. Так-то оно так, вот только он брюнет. По идее, после бритья кожа должна синевой отливать. Не знаю, как на руках, но на лице точно. А у него наполовину лицо фарфоровой куклы без малейших признаков щетины. Как у моих зверообразных приятелей. Да ладно?!! Нет, лица у моих приятелей гладкие, но какая-никакая оброслость на теле есть. Правда, похожа не на человеческие волосы, а, скорее, на редкую шёрстку. Но ему в голову могло прийти её сбрить. Я аккуратно приподняла одеяло. Совершенно гладкая грудь и ноги. Я рядом с ним кажусь медведем, потому что в этом году мне стало лень зимой заниматься эпиляцией, всё равно постоянно в штанах. Посмотреть бы, что творится ниже пояса, но не в трусы же ему заглядывать! Так, всё, укрывать пора, ёжиться начал. Я вернула одеяло на место, повернулась на бок и стала легонько гладить его по голове. Да, телосложение у него подкачало. Фигура хорошая, но никаких намёков на развитую мускулатуру. Непонятно, откуда настолько сильная хватка, что он кости ломает и булыжники весом больше килограмма в вытянутой руке удерживает. В глубокой задумчивости я отвела волосы с его лица и долго рассматривала ухо, пытаясь понять, что с ним не так, хотя это видно было сразу. Было оно вытянуто вверх, немного назад и заострялось. У сородичей Ладимира острые уши иногда встречались, но без такого изящного изгиба. Ёжкин кот… он эльф, что ли?! Не может быть! Эльфы добрые, красивые, живут в лесу и любят деревья. Зверей тоже. Ну вот как Леголас. А кто сказал, что у эльфов сумасшедших не бывает? И потом, Ладимир упоминал о них. В Запределье эльфы точно есть и, кажется, не очень-то добрые. Так, может, они есть и здесь? Какой-то эльф три года прослужил в Братстве, так что как минимум один в этом мире жил. Повезло так повезло… нянчиться с эльфом-психом! Впрочем, сама виновата… Неплохо было бы с кем-нибудь это обсудить. С Дивом, скажем. Ладимир Генри не очень хорошо воспринимает, как бы ещё не убил ненароком, следуя принципу «нет человека – нет проблемы». Див тоже этого принципа придерживается, но он всё-таки… разумней, что ли. В смысле, не будет на протяжении всего разговора поддакивать, чтобы потом сразу помчаться к Боэну с шашкой наголо. Но, во-первых, у Дива и Боэна тёрки, хотя Боэн, похоже, об этом пока не подозревает. Во-вторых, какое дело Диву до моих проблем? Он всё же сумасброд. Если в деревне он… да, Господи, какие могут быть от Дива знаки внимания! Это у меня на фоне безумной любви к ведьмаку соображение помрачилось. Князь просто развлекался в своей обычной необычной манере. Не стоит его беспокоить. Жаль… тогда поговорить, получается, и не с кем. У Юли будет примерно такая же реакция, как у Лада, да и не нужно в её положении тревожиться. Ну ладно. Вот стану Боэну задушевным другом и буду с ним разговаривать. Аж дрожь пробрала от таких перспектив. Я начала задрёмывать, но в коридоре раздались чьи-то шаги. Это ещё кто?! Я приподнялась на постели, и в тот же момент раздался голос Амелии: – Прошу вас, доктор, проходите. Блин, Боэн доктора вызвал? Мне, естественно?! Батюшки! А мы тут в, мягко говоря, весьма компрометирующей позе. И не докажешь ведь, что просто спали! С Геральтом всё так и начиналось. Вполне невинно. Я села и мигом укрыла Генри с головой. Как раз вовремя, потому что в этот момент бодро вкатился врач. – Здравствуйте, здравствуйте, – с обычной приветливостью поздоровался он, устраивая саквояж на тумбочке. – Ну что, милочка, как мы себя чувствуем? Бледненькая вы сегодня, нехорошо. – Так я, – начала я медленно и негромко, опасаясь, что наши голоса разбудят Генри, – уже не чихаю и не кашляю, горло не болит. Температуры нет. А бледность, наверное, от того, что сплю плохо. Очень не люблю спать в чужих домах. – Ясненько, ясненько, – закивал врач, подстраиваясь под мой негромкий голос. – С вашего позволения, милочка, я всё же хотел бы осмотреть вас. Откройте ротик… так… А теперь повернитесь спинкой. Последнее оказалось той ещё задачкой. Мои ноги были переплетены с ногами Генри, и поди в таком положении повернись спиной! И ещё не приподними ненароком одеяло! Кое-как, стараясь не запутаться в принадлежности ног и сильно избоченясь, я повернулась, одновременно пытаясь не раскрыть соседа. Доктор слушал меня, казалось, целую вечность. – Так, барышня, – сказал он. – Простудка, к счастью, проходит, но ваше горлышко и бледность мне не нравятся. Я продлю вам больничный ещё на неделю. Причин для беспокойства нет, но на всякий случай побережёмся. Отвар из шиповничка пейте, чаёк с мёдом, и я уверен, что через неделю от болезни следа не останется. Пока доктор собирал саквояж, я старалась побыстрее шевелить мозгами. Может, посоветоваться с ним насчёт Генри? Первая вещь, которая меня смущала – неясно, личный это врач Боэна или всё же из поликлиники. Скорее, личный, в пользу этого варианта свидетельствовали необычный вид и манеры врача и нелюдимость Боэна. Но из этого вытекала вторая смущающая вещь. Личный врач у эльфа? Да, Боэн от обычного человека отличается, по сути, лишь формой ушей, но из этого не следует, что и в физиологии нет различий. Хранители тоже от людей в человеческом облике почти не отличаются, зато у них настолько перемешанная со звериной физиология, что для каждого приходится подбирать индивидуальный курс лечения. Если ещё учесть, что взаимопроникновение человеческой и животной сущности постепенно увеличивается – в случае Хранителей, вышедших из людей, – с каждым годом приходится подбирать препараты заново. Обычное человеческое лекарство может подействовать самым непредсказуемым образом, особенно в том случае, если животный и человеческий облик Хранителя сильно различается в размерах, скажем, наш оборотень синицей становится. Див львиную долю своего времени тратил на изобретение лечения для своих подопечных. Кто сказал, что у эльфов нет схожих проблем? Если врач всё-таки личный, напрашивается снова два вопроса. Первый – знает ли он, кто его пациент, сам-то он на классического толкиеновского эльфа совсем не похож. Второй – возможно, у людей и эльфов физиология почти не различается, и тогда за советом можно обратиться. Ладно, спросить в любом случае можно, необязательно ведь следовать его рекомендациям. – Доктор… простите, как вас зовут? – Соломон Маркович, милочка, – ободряюще улыбнулся врач, от чего в уголках его глаз собрались ласковые морщинки. – Что вы хотели? – Вы не могли бы посоветовать какое-нибудь мягкое успокоительное? – Для вас или для вашего друга? Я вытаращилась на него, и он добродушно пояснил: – Для мастера Генри. Кстати, очень хорошо, что вы сумели убедить его как следует поспать. Я ему говорил, что чрезмерное употребление кофе до добра не доведёт. – Вы его лечащий врач? – Ну, я бы сказал, что это преувеличение. Официально – да, но фактически я пользую его прислугу. Впервые я его увидел, когда он пригласил меня к вам. Даже договор со мной заключал его заместитель. Что же касается вашего вопроса, дорогуша, боюсь, что бы я ни посоветовал, он принимать это не будет. Попробуйте травяной чаёк с ромашкой, или, знаете, ещё с мятой хорошо, с лавандой… Хотя должен вас предупредить, что вряд ли это поможет. У мастера Генри серьёзный невроз, и я рекомендовал бы обратиться к хорошему психоневрологу. Выздоравливайте, милочка, загляну через недельку. Доктор улыбнулся на прощание, подхватил саквояж и шустро выкатился из спальни. Я вздохнула, освободила голову Генри от одеяла (он и не думал просыпаться) и легла. Уговоришь его обратиться к психоневрологу, как же… Похоже, врач ошибается в степени близости наших с Боэном отношений. Кстати, интересно, как меня представил Боэн? Ведь врач под словом «друг» подразумевал, похоже, друга сердечного. И его нимало не удивило, что лорд оказался в моей постели. Что-то мне подсказывает, что у Генри это узнавать не имеет смысла. Вечер проходил мирно. Я лепила на планшете очередной шедевр, который, несомненно, войдёт в историю мировой литературы лет этак через двести-триста, Генри сопел мне в бок. Явился Люцифер, нагло прошёлся по хозяину, как по проспекту, уселся на его спину и принялся сжигать меня гневным взглядом. Ёжкин кот, а ведь его остроухое величество, похоже, с утра голодное ходит. Генри, насколько я поняла, кормит его сам… Ничего не поделаешь, надо идти на кухню. Я очень осторожно избавилась от объятий Генри и бегом кинулась на первый этаж. Кот, топая, как отряд кавалеристов, поскакал следом, и на кухне мы оказались одновременно. Люцифер немедленно взгромоздился на подоконник и принялся так истошно орать, будто голодал не меньше года, а я открыла холодильник. Нельзя сказать, что там было пищевое изобилие, но кое-что было, в частности, маленькие контейнеры, аккуратно подписанные. Мой английский невероятно далёк от идеала, но всё же он позволил мне узнать, что у его кошачьего величества есть завтрак, ланч, полдник, обед, второй полдник, ужин и нечто, что я определила как «перекус перед сном». Чтоб меня так кормили, как этого кота… Так, учитывая, что сейчас четверть пятого, Люцифер пропустил четыре приёма пищи. Интересно, почему он раньше не пришёл. Хотя, может, и приходил, но мы с Генри спали мёртвым сном. Насколько сухой корм удобнее… но, безусловно, натуральные продукты полезнее. Я вытащила контейнер с надписью «второй полдник», обнаружила в нём розовые ломти некой рыбы (возможно, лосося) в студне с овощами, испытала сильное желание стать кошкой и поселиться в этом доме и вывалила содержимое контейнера в миску – для неё было отведено место на специальном коврике. Кот уставился на миску в возмущённом изумлении, а я залила контейнер водой, оставила его в раковине и умчалась наверх. Как раз вовремя – Генри уже начал подниматься. Я поспешно юркнула под одеяло и уложила лорда на место, не слишком любезно уперевшись в его спину. Он так и остался лежать на животе. Стоило мне взять планшет, как вернулся Люцифер и заорал дурниной в дверях. Я шикнула на него, но он разошёлся таким оперным басом, что пришлось вскочить и бегом возвращаться на кухню. Мало этой прорве? Или воды нет? Оказалось, что кот к лососю даже не притронулся. Я в кратких ёмких выражениях высказала ему всё, что думала о его вконец зажравшейся буржуйской натуре, галопом вернулась наверх, с ходу уложила Генри на место, накрылась одеялом и тяжело вздохнула. Ещё пара-тройка таких пробежек, и о спортзале можно будет даже не вспоминать. Кот появился в дверном проёме с гневным воплем, и я едва не скатилась с кровати. На моё громкое шипение с требованием немедленно заткнуться и летящие в него тапочки он не реагировал. Я соскользнула на пол и босиком пошлёпала на кухню. Кот последовал за мной, не переставая возмущаться. На кухне меня поджидал всё тот же нетронутый лосось. Студень начал потихоньку превращаться в бульончик. Я воздела руки к потолку, обругала кота заевшимся жиртрестом, вприпрыжку помчалась в спальню, в третий раз припечатала Генри к постели и укрылась одеялом. Да что ж делать с этой кошачьей заразой? Лосось ему не нравится, скажите, пожалуйста! А может, он привык его есть в другое время суток? Мой пёс был редкостным консерватором и ел творог утром, а кашу с мясом – вечером. Однажды ему дали кашу утром, он недоумённо посмотрел в миску и ушёл. На завтрак должен быть творог! По этой же причине он никогда в деревне не пил из вёдер – воде полагалось быть в миске, и никак иначе. Может, и Люцифер такой же, и сейчас у него не второй полдник, а обед? Кот прыгнул на мои ноги и уселся, сверля меня ненавидящим взглядом. Ладно, хотя бы молчит. Просидев так минут пятнадцать (под конец ноги потеряли всякую чувствительность), он наконец-то ушёл. Заворочался Генри. Я придержала его за плечи, прошипела: «Спи уже!», – и от переизбытка усердия укрыла его одеялом по макушку. В ответ раздалось: «Fucking shit!» – и Боэн резко сел, глядя на меня не менее любезно, чем только что смотрел Люцифер. Глаза у него были совершенно ясные. Я испуганно подтянула под себя ноги и прижалась к изголовью кровати, а он, раздражённо сопя, встал и начал перебирать свою одежду, которая лежала на стуле одним большим комком. Тот факт, что он стоял передо мной в одних трусах, не смущал его вообще. Хотя, действительно, кто я такая, чтобы передо мной смущаться. Сейчас наступила та часть пьесы, которую я не продумала. Что говорить лорду, когда он проснётся? Ведь он, чего доброго, решит, что я затащила его в постель, чтобы с ним переспать. Не говоря ни о чём другом, меня этот суповой набор не возбуждал совсем. Будет возникать, так ему и… – Неужели так трудно было повесить костюм в гардеробную?! – сердито воскликнул лорд. – Для этого нужно как минимум знать, где эта гардеробная! – возмутилась я. – И уж простите, милорд, мне было немножко не до того! Генри прошёл к выходу и демонстративно открыл совершенно незаметную дверь в стене. – Дааа, сложно было не увидеть, – ехидно протянула я. – В следующий раз будете знать, – бросил он. – Надеюсь, что в следующий раз вы её сами туда повесите. Я библиотекарь, а не горничная. Кстати, врач приходил. Сказал, что я, в общем-то, почти здорова, но он всё же продлит мне больничный на неделю. Так что могу вернуться к работе. – Как хотите, – сухо сказал он. – Если у вас больничный, вам полагается лежать в постели… – Он не продлевал мне постельный режим! – …а не заниматься книгами. Имейте в виду, когда усилится простуда, второй больничный я оплачивать не буду. Лорд брезгливо отделил свою одежду от моей, и, процедив сквозь зубы: «Выучите, наконец, что стул и гардеробная – это разные вещи!» – удалился. За ним побежал Люцифер, требовательно мяукая. И никакого тебе «спасибо»… Нет, я не рассчитывала на благодарность – ведь он, скорее всего, не помнит, что с ним было ночью, но всё равно было немного обидно. Так, ладно. Сегодня в библиотеку не пойду, а вот завтра займусь, пожалуй. Надо здесь заканчивать поскорее и линять, пусть сам разбирается со своими ночными кошмарами. Мне до этого не должно быть никакого дела. Естественно, думать было нечего возвращаться к шедевру. Когда я гадала, чем бы заняться, вернулся Боэн. – Вы не разогрели рыбу? – спросил он едва ли не с ужасом. – Какую рыбу? – не поняла я. – Для кота! Вы разве не знаете, что кошкам нельзя давать холодное?! Не то чтобы я не знала, но мне и в голову не пришло, что его величеству следует подавать блюда тёплыми! Бизон лопал корм из пакетиков комнатной температуры и прекрасно себя чувствовал. Не менее прекрасно он себя чувствовал, когда украл мороженное филе трески и сожрал его прежде, чем мы обнаружили пропажу. Да и некогда мне было, в конце концов, с Люцифером возиться! Едва я открыла рот, Боэн сказал ледяным тоном: – Надеюсь, впредь вы будете заниматься только своими должностными обязанностями и не брать на себя то, в чём не разбираетесь. Он вышел, а мне вдруг стало так обидно, что на глаза навернулись слёзы. Я потратила на него полночи, успокаивала, спать укладывала, пыталась сделать всё, чтобы он смог выспаться. Потратила на него огромный кусок нервов. А он… Мог хотя бы не придираться?! Так, всё, тихо. Сама виновата. Он ни о чём тебя не просил, ты всё делала на свой страх и риск и не имеешь права предъявлять претензии. Ишь, раскатала губу, будет он перед тобой в благодарностях рассыпаться. То, что вы по его инициативе перешли на «ты», ровным счётом ничего не значит. Минутная блажь, которая ему быстро наскучила. Да и я ему, похоже, наскучила. Я включила необременительный для мозгов сериал и, пытаясь не хлюпать носом, постаралась выкинуть из головы Боэна вместе с его котом. Как следовало ожидать, ужинать меня не позвали. Я спустилась на кухню – никакие контейнеры меня на столе не ждали. Сдаётся мне, что это намёк на мой затянувшийся визит… Переночевать я могу хотя бы? Кажется, во время поисков еды для Люцифера на глаза мне попалась ветчина... да, вот она. Откопав в одном из шкафчиков хлеб, я сделала бутерброды, заварила чай и поела. Затем вернулась в спальню. Настроение было отвратительное. Я выключила свет и попыталась уснуть. Но получилось только вспомнить Геральта и окончательно разреветься. Наверное, никогда ещё я не ощущала своё одиночество так сильно, как в этом огромном холодном доме, где до меня никому не было ни малейшего дела. С трудом успокоившись, я несколько минут разглядывала потолок. Сон не шёл. А он каждый день – один в этом огромном холодном доме, где до него никому нет ни малейшего дела… разве что Люциферу. Тьфу, да что ж такое!       Проворочавшись без толку с полчаса, я включила прикроватный светильник, поёжилась от его мерзкого холодного света и отправилась в библиотеку. Кажется, я видела там собрание сочинений Джейн Остин. Что мне не пришло в голову, так это то, что по соседству с Остин может оказаться ещё один англичанин, далеко не столь приятный. А он там был и, как обычно, пялился в ноутбук. Я косо взглянула на него, зябко передёрнула плечами и повернулась к книжным шкафам. После тёплого одеяла казалось, что в библиотеке даже не погреб и не подвал, а ледник. К счастью, Остин нашлась прежде, чем у меня отморозились ноги. Я схватила знакомые голубые томики и шлёпала к выходу до тех пор, пока не поняла, что меня здесь раздражает, кроме Боэна. Запах кофе! Боже, какой же идиот… Так, стоп! Всё, меня это не касается. Пусть хоть лопнет от своего кофе. Эту ночь он явно собирается не спать, а на следующую меня в этом доме не будет. Я вернулась в спальню и попыталась читать. Время шло, погрузиться в злоключения Фанни никак не получалось. Я снова обругала себя неисправимой дурой и пошла вниз. В библиотеке всё так же горела соляная лампа (моя), так же гудел ноутбук и так же сидел Боэн. Кофе возле него стоял нетронутый. Хотя это может быть вторая чашка. Или третья. Кто знает, сколько он уже выпил? Я тяжело вздохнула и, не отходя далеко от двери, сказала: – Вам лучше бы не увлекаться кофе. Похоже, он меня не слышит. Ну и шут с ним, его проблемы. Можно возвращаться. Когда я переступила через порог, Боэн, не отрываясь от ноутбука, спросил: – Что? Едва не поддавшись соблазну ответить ему : «Ничего, вам показалось», – я повторила: – Не надо бы вам пить кофе в таких количествах, тем более на ночь. Боэн посмотрел на меня, как на надоедливую мушку. – Какое ваше дело? – раздражённо спросил он. «Правильно! – обрадовался умственно отсталый ёж. – Правильно он говорит! Не твоё это дело! Сиди смирненько в своей спальне и не высовывайся». Я ненавижу ссоры. Мне всегда проще промолчать и уйти в сторонку. Я и в этот раз собиралась сделать так же, честно. Даже повернулась к двери. Но, похоже, постоянное балансирование на острие страха в этом доме не прошло для меня бесследно. Я сильно сжала губы, постояла, стиснув кулаки, выдохнула, отвернулась от двери и закричала: – Да нет мне до вас никакого дела! Хоть залейтесь своим кофе! Я просто хочу спокойно спать хотя бы этой ночью, а не просыпаться в поту от того, что вы после ночных кошмаров орёте белугой на весь дом и потом шатаетесь по комнатам до рассвета, как сомнамбула! Я не желаю сходить с ума от страха и вместо простуды наживать неизлечимый психоз! Спокойной вам ночи! Не дожидаясь его ответа, я вылетела из библиотеки и во мгновение ока оказалась в спальне. «Мо-ло-дец, – раздельно сказал ёж. – Вот теперь он тебя точно прикончит». – Ну и пусть, – огрызнулась я. – В гробу спокойнее, чем в этом доме! Замотавшись с головой в одеяло, я грохнулась в постель и свернулась калачиком. Завтра же, если жива останусь, уеду отсюда. Пошли они лесом, эти двести тысяч. Здоровье дороже. Я начала потихоньку согреваться и успокаиваться, когда мне показалось, что кто-то что-то сказал. Боэн притащился, должно быть. Пусть идёт в… далеко идёт, короче. Он мне надоел хуже горькой редьки. Я плотнее завернулась в одеяло и не ответила. Он повторил, на этот раз громче и каким-то странным тоном: – Я… этой ночью… опять кричал? Энн? Я надеялась, что он, не дождавшись ответа, уйдёт. Вместо этого Боэн сел на постель и, помедлив, неуверенно взял меня за плечо. Я вынырнула из одеяла, как кит из воды, и рявкнула: – Я сплю! – Ты не спала, – ответил он тихим голосом и спросил: – Я опять кричал этой ночью? Что-то было в нём странное, чего я пока не могла определить. И эта странность не позволила мне послать его куда подальше. – Да, кричал, – всё ещё резко сказала я. Он молчал, аккуратно поставив руки на колени и опустив голову. – А потом? – ещё тише спросил он. – Сидел, как истукан, и пялился в стену! Всё, или ещё вопросы будут? Он молчал, но не уходил. Во всей его позе – в выпрямленных руках, в наклоне головы, даже в том, как волосы скрывали лицо, была… Сломленность? Вот это странное. Я спросила тише: – Ты… совсем ничего не помнишь? – Помню… Страх. Холод. А потом… ты пришла… да? – Пришла. Отвела тебя сюда, напоила чаем и уложила в постель. Ты заснул и проспал до вечера. Он тряхнул головой, посмотрел на меня и спросил своим обычным жёстким тоном: – Почему? – Что «почему»? – не поняла я. – Почему ты всё это сделала? Зачем возилась со мной? Я бы всё равно больше не кричал. Во всяком случае, этой ночью, – добавил он, изобразив усмешку. Усмешка вышла судорожная. Пока он говорил, я вглядывалась в его лицо, ругая про себя своё плохое зрение. А ведь, похоже, он правда не понимает… – Мне стало тебя жалко, – ответила я, немного помолчав. – Ты был… совсем один, и ночь за окном… и… пустота. Было ясно, что тебе никто не поможет. Ты и не ждал помощи. – Жалко? – переспросил он. Я кивнула. – Как это? – В смысле?! – изумилась я. – Как это – жалко? – Ты не знаешь, что такое жалость? – Нет. Приплыли. Положим, с тем, чтобы испытывать жалость, у него действительно большие проблемы, но не знать, что это такое?.. И как это объяснить?! Я глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. – Ну… представь, что ты идёшь по улице. Холод, дождь, сырость. В луже сидит маленький котёнок и пищит. Ему холодно, он один, мамы нет. Голодный, наверное. Люди проходят мимо, потому что кому какое дело до котёнка со слипшейся от воды шерстью в грязной луже? И ты тоже хочешь пройти мимо и понимаешь, что это тяжелее, чем не пройти. Что никто, кроме тебя, малышу не поможет. Ты сажаешь его за пазуху и несёшь домой. Генри внимательно слушал. «Неудачный пример, – заметил ёж. – Этот тип просто наступил бы на него и пошёл дальше». Да, что-то я не подумала. Но как ему объяснить?! – К ветеринару, – неожиданно сказал Генри. – Что? – Сначала к ветеринару. Потом домой. Он может быть болен. Я своего кота забрал с улицы, – пояснил Генри в ответ на мой недоумевающий взгляд и добавил: – На него напали бродячие собаки. Кто бы мог подумать… может испытывать? – Вот видишь! – обрадовалась я. – А ведь ты мог бы просто пройти мимо и не наживать себе лишних проблем. Но ты же этого не сделал! А почему? Эта тирада должна была завершиться триумфальным «потому что ты его пожалел!», но Генри внезапно сказал: – Я когда-то лежал в выгребной яме. Как этот кот. Меня выбросили, потому что я был сломавшейся вещью. Никто не стал бы мне помогать. Когда вещь испортилась или отслужила своё, её выбрасывают, чтобы она сгнила. Я знаю, как это – быть такой вещью. И я забрал кота. Вот это да… Кто же тебя сломал и выбросил? Как такое вообще возможно? Приятный разговорчик в глухой ночи. Я осторожно сказала: – Ты смог поставить себя на место этого кота. И тебе не хотелось, чтобы ему было холодно и больно. Ты его пожалел. И поэтому забрал домой. Вот и для меня ты был, как… котёнок в луже. – Я понял, – кивнул он и поднялся. Ведь он сейчас опять пойдёт в библиотеку, будет торчать там один (ну, с Люцифером, может быть) и пить кофе… – Генри, – окликнула я его, когда он был уже в дверях. – Заварить тебе травяной чай? Он посмотрел на меня и тихо ответил: – Да. Я встала, взяла чайник и пошла к выходу. Генри наблюдал за мной. – Ты куда? – спросил он. – На кухню, – слегка удивилась я. Куда ещё можно пойти с чайником? – Оденься. А он прав. Кто знает, сколько я на кухне проторчу, может, придётся ему компанию составить. Да я сама бы от чайку не отказалась… и от пиццы… и от роллов… Да, бутерброды на ужин – это не то. Я поставила чайник на тумбочку и повернулась к стулу. Генри всё с тем же лёгким интересом наблюдал за мной. Я тяжело вздохнула. – Генри, если ты не хочешь выйти, ты не мог хотя бы отвернуться? И не надо спрашивать, зачем! – Откуда ты знаешь, о чём я хотел спросить? – изумился он. – Потому что вчера мне так и не удалось заставить тебя уйти! Пришлось уйти самой, чтобы спокойно переодеться. – Я тебе мешаю? Началось… – Генри, я ещё не настолько беспринципна, как ты! Слушай, отвернись, а? Иначе я до утра одеваться буду. Он повернулся ко мне спиной, дав наконец мне возможность одеться. – Я принципный, – буркнул он. – Во-первых, принципиальный, – поправила я, подавив смех, – а во-вторых, нет. – Почему? – удивился он, поворачиваясь ко мне, и мигом отвернулся снова, потому что я завопила на весь дом. – Ты же сама только что сказала «беспринципный». – Беспринципный, но принципиальный. – Почему? – упёрся он. – Генри, ты ж не первый год учишь русский. По идее, должен знать, что на подобные вопросы ответ чаще всего звучит как «потому что». Генри недовольно пробормотал что-то вроде «What a stupid grammar», а я задумалась, почему он постоянно использует английский язык. Он даже ругается по-английски. Среди эльфов настолько распространён язык жителей туманного Альбиона? Или он с малолетства воспитывался в Англии и эльфийского языка не знает? А может, он вообще не знает, что он эльф? Рос в обычной человеческой семье, возможно, с аристократическими замашками, – манеры у него довольно изящные, – с обычными человеческими детьми и понятия не имеет, что с ним что-то не так, кроме экстравагантной внешности. Нет, не вяжется цепочка. Не верю я, что человек, выросший в нормальной семье, способен на изуверство. Здесь, правда, генетика большую роль играет, да сейчас и не о ней речь. Вот эти его слова «я был вещью, которую сломали и выбросили». Не соотносятся они с моими представлениями о семье, о любой, даже самой плохой. Наверное, всё же сирота, на это гораздо больше похоже. Кстати, сколько ему на самом деле лет? Эльфы вроде отличаются завидным долгожительством… Я оделась и уже в который раз за этот день спустилась на кухню, на этот раз вместе не только с Люцифером, но и с Генри. Лорд занялся кормлением своего обожаемого кота, а я – чаем. Вскоре по кухне распространился чрезвычайно вкусный мясной запах кошачьего деликатеса, заботливо подогретого в микроволновке, и желудок мне сразу напомнил, что мой собственный ужин был весьма и весьма скромным. – Damn it! – внезапно выругался Генри, поставил коту миску с мясным рагу, сунул в раковину пустой контейнер и повернулся ко мне. – Ты ужинала? Кстати, не знаю смысл этого выражения, зато знаю другие его излюбленные фразочки. Ругается он, как сапожник. – Ну… в общем, да. Нашла в холодильнике ветчину и сделала бутерброды. – Почему ты не пошла в столовую? – А надо было в столовую? – удивилась я. – Я привыкла, что на кухне контейнеры с едой стоят… – Но мы же вчера ели в столовой! Почему ты не пошла туда? – Ну… мне даже в голову не пришло… – Здесь ничего не было! – Ну, я… подумала, что это намёк на то, что мне пора отсюда выметаться, – со вздохом договорила я. Генри сверлил меня взглядом, от чего возникло непреодолимое желание провалиться сквозь пол. – Почему ты так решила? – спросил он своим обычным резковатым тоном, который сейчас мне показался угрожающим, и я почувствовала, как внутри у меня начинает холодеть. – Просто… просто у тебя был такой тон и такой взгляд… мне показалось, что тебе надоело моё присутствие. Ты же привык жить один. – Ты мне не надоела, – ответил он чуть тише. Мне почудилось, или его голос и вправду слегка смягчился? – Меня раздражают люди. Ты единственная, кто меня не раздражает. Я правда это слышу? На самом деле?! У меня не галлюцинации? И, кажется, не впервые слышу. Точно, Див говорил то же самое, причём почти теми же словами… Оказалось, что это ещё не всё. – Дело в том, что я… не привык, чтобы кого-то… чтобы кто-то… – Генри умолк на секунду и, чуть сжав губы, коротко взглянул в сторону. Я уже знала этот взгляд – так он смотрел, когда не мог подобрать нужных русских слов. – Чтобы кто-то заботился обо мне. Мне внезапно стало очень стыдно, и я почувствовала, как кровь приливает к щекам. – Я ведь сказала, что вовсе не о тебе заботилась… – Я не уверен, что в библиотеке ты сказала правду. – Ну… пожалуй, ты прав. Ты… короче говоря, мне было обидно, хотя обижаться было не на что. – Обидно? – он на мгновение задумался. – Я тебя обидел? Не люблю такие разговоры… – Я вообразила, что ты… ну… мог хотя бы не разговаривать со мной таким тоном. Ты… я тебя еле-еле уложила. Мне даже на минуту отойти нельзя было, ты сразу начинал подниматься. Просто некогда было заниматься твоей одеждой и котом. Только… ты ведь тоже был прав. Ты же не просил меня… я сама, по своей воле… На этот раз Генри долго молчал, опустив глаза. – Я не хотел тебя обидеть, – сказал он наконец. – Всё в порядке. – Нет. – Он словно встряхнулся и поднял голову. – Этот сон… разбил весь день. Я не понял, что пора ужинать. Иначе я за тобой зашёл бы. – Да ладно, я же голодной не осталась… – Я остался. И бутерброды – это не еда, – сказал Генри, доставая телефон. – Поужинаем сейчас. Слуги у Боэна были отлично вымуштрованы. Стол накрыли менее чем через десять минут, и мы перешли в столовую. Естественно, пока мы ели, мята настоялась лучше некуда, и Генри с лёгким недоумением косился то в кружку, то на меня, но чай всё-таки допил. Когда мы встали из-за стола, я неуверенно спросила: – Куда ты сейчас? – Работать, – Генри как будто удивился моему вопросу. Я тяжело вздохнула и сказала ещё более неуверенно: – Генри… не надо бы тебе сейчас работать. Когда ты спал в последний раз, не считая этой ночи? Он промолчал. И, по-моему, несколько смутился, хотя все его жесты и мимика были настолько малоразличимы, что определению поддавались с большим трудом. – Тебе надо выспаться, – закончила я еле слышно, жалея, что вообще начала этот разговор. – Пришёл большой заказ, – негромко ответил он. – Им надо было заняться ещё утром. – Обязательно самому? – Да. – До завтра он никак не подождёт? Генри ответил с кривой усмешкой: – Эта ждать не будет. – Какая-то важная особа? – сообразила я. – Очень важная. Да, похоже, в эту ночь его не удастся уговорить поспать. Хотя… заказ срочный, а он, тем не менее, не уходит. Словно ждёт чего-то. – Генри, – нерешительно спросил я, – а она может сделать этот заказ у другого ювелира? – Может. Но качество будет ниже. Намного ниже, как бы ни старался тот ювелир. Я помолчала. – Генри… может быть… до завтра ей всё же придётся подождать? Он смотрел на меня всё с тем же неподвижным лицом, но уголки его губ едва заметно дрогнули. – Думаю, да. Наверху он отправился в душ, а я чувствовала себя совершенно измотанной и легла сразу. Глаза закрывались, но беспокойство не давало уснуть. Ляжет или не ляжет? Или всё равно пойдёт работать? Не надо бы ему этого делать… За моей спиной раздался чуть слышный вздох. Я села, повернула голову и увидела Генри в халате. – Я не смогу заснуть один, – тихо сказал он. Я кивнула и снова легла, подвинувшись к краю и отвернувшись к окну. Скрипнула дверь гардеробной – похоже, он вешал халат, – и Генри осторожно лёг рядом. Время шло, но я спиной чувствовала исходящую от него тревогу. Не спит. Мало того, ещё немного, и вскочит. И, если уйдёт, уже не вернётся. Я придвинулась к нему и робко прислонилась к его плечу. Он помедлил. Останется? Или всё-таки уйдёт? Он повернулся и обнял меня. Уснули мы мгновенно.