Глава XII
6 апреля 2021 г., 22:08
Между деревьями поднимался холодный пар. Снег выпал, но быстро стаял, успев, однако, превратить умершую траву, прелую листву и землю в вязкую грязь, которая с трудом счищалась с сапог и с ещё большим трудом – с лошадиной шкуры.
Шугор маялся. Всю неделю у него ныло плечо, но сегодня разошлось не на шутку – боль вспышками прокатывалась по всей руке, иногда мешая даже пошевелить пальцами. Любому она испортила бы настроение, а тут ещё это… Шугор испытывал большое желание придушить Ладимира. Зачем только он понадеялся на его здравомыслие? Лучше было бы действовать самому, тогда не пришлось бы торчать в этом кошмарном парке по колено в грязи.
Первоцвет фыркнул и, звякая карабинами поводьев, осторожно потыкался мордой в его больную руку. Шугор здоровой рукой мягко отстранил голову жеребца – даже такое лёгкое прикосновение вызывало боль. Может, всё же взять больничный? Хорош из него будет однорукий вояка…
Ладимир нахохлился и убрал руки под мышки. Он тоже маялся, только, в отличие от Шугора, болью в искалеченной когда-то левой ноге.
– Где эта летающая курица, – проворчал он. – Только за смертью посылать…
Шугор промолчал, потому что в данный момент разговаривать с Ладимиром иначе, чем матом, не мог.
Испарения от влажной земли дрогнули, расползаясь в стороны, и на полянке возник Бересклет на своём рыжем.
– Что произошло? Из твоих воплей, Лад, я вообще ничего не понял! Что за манера орать в трубку, оглушая собеседника и не давая ему слова вставить! Ты считаешь, что так можно прояснить ситуацию?
Улучив момент, когда Бересклет на долю секунды умолк, чтобы набрать воздуху, Ладимир мрачно сказал:
– Аннушка недоступна. Уже сутки.
– А какого чёрта ты разрешил ей здесь работать? У тебя мозги где были?! Врагу не пожелаешь место у этого грёбаного извращенца! Ты знаешь, что здесь случается? Знаешь, что после него инвалидами остаются? Как ты мог сюда отправить родную сестру?!.. А ты что тут делаешь? – удивился Бересклет, только сейчас обнаружив Шугора.
Шугор, которого во время речи Бересклета то и дело передёргивало, смог только кивнуть на Ладимира.
Бересклет возвёл глаза к небу, скрестил руки на груди и спросил:
– Ты можешь конкретнее выражаться? По-твоему, это ясный, полноценный и подробный ответ?
– Он спрашивал, не звонила ли мне Анна, – процедил сквозь зубы Шугор. – И сказал, что не может до неё дозвониться.
– Ты кретин, Ладимир, – сказал Бересклет. – Более неисправимого кретина свет ещё не видывал. Как только в твою кретинскую голову…
– Да что вы на меня насели?! – не выдержал Ладимир. – Вы её сами отговорить пробовали?! Поди её переубеди, если сначала она упирается, а потом кидается в слёзы и вспоминает о Геральте! Хоть кто-нибудь из вас пробовал разговаривать с женщиной в истерике?! Стоят сами все такие умные и понимающие… Женитесь на ней, а потом можете сажать в терем и держать взаперти! Если получится…
По замершему в зябком тумане парку прокатился чавкающий топот, и появился Белослав на буланом жеребце. Жеребец был заляпан грязью по шею, его хозяин – по плечи.
– Что с Аней?!
– Откуда я знаю? – огрызнулся Ладимир. – Белый полетел на разведку полчаса назад, и до сих пор его нет.
– А за каким хреном ты здесь торчишь? Сам не мог вышибить дверь и съездить по зубам этому пидору?
– А если он её прикончит, пока я буду двери ломать?!
– Окно разбить не мог?
– Какое?!! – окончательно вышел из себя Ладимир. – В этом доме до хрена окон! Он может вообще в подвале её держать!
– На х… всё! – не выдержал Шугор, вскочил в седло и хотел уже послать коня вперёд, но тут вернулся Кречет.
– Ну что? – хором спросили Ладимир и Бересклет.
– Ничего, – ответил Белый, обернулся человеком и сплюнул. – Половина окон зашторена. В тех комнатах, где шторы раздёрнуты, нет ни её, ни его. И дом весь закупорен, как бутылка.
Все заговорили разом:
– Дебил чёртов! Ты дверь взломать не мог? Чему вас в вашей разведке учат?!
– А на х… ты вернулся?! Ты понимаешь, что, пока ты мотался туда-сюда, этот маньяк её грохнуть мог?
– Подвал! Подвал в доме есть?
– Ты кретин, Белый! Такого кретинского кретина свет ещё не видывал! Я не раз говорил, что твои умственные способности раздуты, как сытый клещ! Из тебя разведчик, как из осла лань! Почему только в твою кретинскую голову…
В разгар галдежа подоспел Серебряный на вороном жеребце. Он послушал, как Кречет пытается отбрехаться от всех разом, спешился и встал в сторонке.
Когда стало ясно, что Кречета сейчас раздерут на клочки, после чего немедленно сцепятся Белослав, Шугор и Ладимир, он подавил свою воспитанность и громко свистнул. Добившись таким образом тишины, Лед спросил:
– Кто-нибудь из вас в дом заходил?
Снова все заговорили разом. Князь узнал, что все здесь собравшиеся, кроме Бересклета, кретинские кретины, что у Кречета страусиные не только крылья, но и мозги, что Ладимиру с его страстью названивать всем и вся следовало стать звонарём, а не воином, что Шугора в его возрасте могут привлекать только старухи. На последнем такте у Шугора окончательно сдали нервы, и он заехал Белославу в ухо. Тот, конечно, дал сдачи.
Лед тяжело вздохнул и задумчиво посмотрел в серое небо. Он иногда не понимал, как Див ухитряется держать в узде эту разномастную орду и не придушить её при этом.
***
Сигнал тревоги разбудил Генри. Сказать точнее, Генри проснулся, далеко не сразу сообразив, что его разбудило. Он не знал прежде, насколько приятен может быть обычный крепкий сон, который не испоганят даже кошмары, потому что рядом та, кто успеет вовремя его разбудить. Энн, разумеется, спала, уткнувшись лицом в его грудь, и он наслаждался теплом её тела и до сих пор слегка непривычным, но таким сладостным ощущением того, что он больше не одинок. Никогда бы не подумал, что зверушка может принести столько пользы. Всё же, хотя глаза открывать совсем не хотелось, это был сигнал тревоги, несильный, но очень странный. Магическая защита дома была замкнута на Генри, и заставила его окончательно проснуться именно эта странность. Он осторожно выполз из объятий Энн, встал, забрал халат из гардеробной и, завязывая его, прошёл в кабинет на третьем этаже. Для видения на расстоянии все маги использовали горный хрусталь. Генри не получил специального магического образования и не относился ни к одной магический когорте, а потому творил что душе угодно, не считаясь с мнением ни одного магического совета. Защиту он установил через крупный шар аметиста насыщенного фиолетового цвета с несколькими шторками. В обычном состоянии эти шторки отливали лиловым серебром, но сейчас в них вспыхивали красные огоньки. Однако сигнал не стал понятнее. С человеческими или магическими злоумышленниками система, как правило, справлялась сама, но сейчас она бездействовала. Если верить её показаниям, парк Генри атаковала стая диких зверей. Странно. Никого крупнее лисиц Генри здесь не встречал. Он вывел проекцию парка через шар и первое, что увидел в помеченным знаком опасности секторе, – пятёрку лошадей. В общем-то, в самом этом факте ничего удивительного не было, его соседи держали лошадей, это считалось престижным. Удивительное заключалось в том, что кони были взнузданы и осёдланы, амуниция была одинаковая, различаясь лишь обилием серебряных бляшек, и в левом углу потников значился странный знак – две птицы, ворон и то ли сокол, то ли ястреб – Генри был не сведущ в орнитологии. А ведь такие лошади ему попадались иногда на улицах Москвы. Он приметил серебряные бляшки и пластинки, обильно нашитые на уздечки и нагрудники. Его удивило, что это было действительно серебро, причём очень тонкой работы. Несколько не соответствует конной полиции этого города, как, впрочем, и других городов, в которых он побывал. Как бы там ни было, что здесь надо полиции? И где хозяева лошадей? А, вот они. Всё в чёрной форме, расшитой серебром. И среди них рыжий Ладимир. Поразительно. Генри ещё никогда не видел в этой стране сразу столько привлекательных мужчин. На Ладимира он обратил внимание ещё в первую встречу. Тот, с кем он вот-вот должен был сцепиться, был ещё красивее, хотя, подобно всем самцам этого вида, тяжеловат. И ещё один – с белыми, в чёрных пестринах, волосами и чёрными глазами. Этот был маленького роста, но отличался некоторым изяществом. Из оставшихся двое красивы были не лицом, а фигурой – высоки и худощавы, подобно эльфам. Последний был уродом, как ни посмотри. Впрочем, больше всех ему понравился высокий блондин с очень светлыми, почти белыми волосами и светлыми зеленоватыми глазами. Привлекло его не лицо, а то, как этот мужчина себя держал. В нём сразу угадывался аристократ – такими типами эта дикая страна была небогата. Отбросив в сторону вкус, можно было бы сказать, что выглядят эти люди необычно. Блондин вопросов не вызывал, хотя… возможно, он вообще был эльфом, и как бы не Высшим. Ещё один худощавый рыжий, тоже с будто выцветшими волосами и глазами, в общем, тоже. Но у двух невысоких красавцев очень странный цвет волос. Впрочем… да, такие ему тоже встречались. Как раз из числа конных полицейских, чьих лошадей начальство столь щедро снабжало серебряной амуницией. И они собрались в парке Генри, чтобы устроить потасовку? Другого места не нашлось? И почему, в конце концов, система их не определила? То есть определила, но как зверей? Ладно, как бы там ни было, придётся разбираться с незваными гостями. Генри не стал ни переодеваться, ни прятать лицо. В парке он появился как раз в тот момент, когда Ладимира и его противника растащили в третий раз. Его заметили сразу. Наступила тишина, в которой уродливый отчётливо произнёс: – Надо же, сам явился, сволочь. Генри привык к подобному и в его сторону даже не посмотрел. – Что здесь происходит? – холодно спросил он у блондина, который показался ему главным. – Я прошу прощения за вторжение, – ответил тот, коротко взглянув на черноволосого. – Не получается дозвониться до Анны. С ней всё в порядке? Генри редко удивлялся, но сейчас удивился. Он ещё понял бы беспокойство Ладимира и его присутствие – одного. Этим животным свойственно переживание за партнёра. Но их здесь шестеро! Причём Ладимир ещё ни слова не сказал. – Да, – ответил Боэн. – Хотелось бы убедиться, – опять ввязался черноволосый. – Могу проводить в дом. – Благодарю, не стоит, – быстро сказал блондин и что-то очень тихо сказал черноволосому. Тот удивлённо посмотрел на него: – А почему вы сразу не сказали? – Мне кто-нибудь дал такую возможность? – сухо поинтересовался блондин. – Полагаю, инцидент исчерпан? – ледяным тоном спросил Генри. – Ну… выходит, что так, – потёр переносицу черноволосый. – Я прошу вас забрать лошадей и оставить мой парк. – Да, конечно, – ответил блондин. – Ещё раз приношу извинения… от лица всех. Он слегка поклонился, после чего странные полицейские разобрали лошадей и уехали шагом, придерживаясь дорожки. Генри долго смотрел им вслед, не понимая, что привлекло его внимание. Потом он сообразил. Лошадей было пять. «Гостей» – шесть. А уехало пятеро. Куда делся шестой? Тот, который с белыми волосами?***
Когда они отъехали достаточно далеко, Кречет, который обернулся птицей и сидел на плече Шугора, спросил Серебряного: – Князь, как вам удалось зайти? – С парадного входа, – ответил Лед. – Там ведь было закрыто. – Взломал дверь, – нехотя пояснил князь. Все удивлённо посмотрели на него. Лед тяжело вздохнул и пробормотал под нос на атришну: «Послужишь здесь, ещё не то делать научишься». – Вы точно видели, что она спит? – допытывался Ладимир. – Точно. Она спала. И это были не чары, – ответил Лед. Будь это иная ситуация, он бы поставил Лада на место, но сейчас Ладимир беспокоился за сестру, и одёргивать его было бы жестоко. Да, подумать только, до чего Серебряный докатился. Взломал замок, вломился в чужой дом и зашёл в спальню к женщине, которая вдобавок там спала не одна. Он думал, что со стыда сгорит, когда осматривал парочку. Даже понимание того, что делается это не из пустого любопытства, а ради безопасности Анны, его не успокаивало. А Див наверняка только посмеётся, когда Лед расскажет ему эту историю.***
Впервые я проснулась в этом доме спокойно, правда, не в самой удобной позе. На следующей секунде моё спокойствие исчезло без следа, потому что выяснилось, что спала я, перекинув через Генри руку. Он сидел рядом с ноутбуком на коленях и, надо думать, моя рука немало мешала ему работать. Кофе не пахло. Я быстро убрала руку и села, пробормотав: – Извини. – За что? – не понял он. А и правда, за что? Он со мной в обнимку спать может, а я с ним – нет? И потом, если б моя рука ему мешала, он бы её убрал. Да и… да, а вообще какого лиха Генри здесь работает? С его принципиальностью он должен был топать в кабинет и работать там. Или в библиотеку, которую он тоже под кабинет приспособил. На кой ему здесь торчать? – Ты не ответила, – напомнил Генри. Вот настырный! Никак не могу запомнить, что если он задал вопрос, надо ответить, иначе достанет. Причём лучше правду и обстоятельно. – Ерунда. Мне показалось, что моя рука мешает тебе работать. – Ты мне не мешаешь. – Вот и отлично, – сказал я и поплелась в ванную. Когда я вернулась, обнаружилось, что Генри и не собирался никуда уходить. – Я сейчас закончу, – сказал он. – Потом можно будет позавтракать. – Это тот важный заказ? – Да. После небольшой паузы он спросил: – Хочешь посмотреть? Батюшки! Это с каких пор он стал интересоваться моими желаниями? Хотя… может быть, снова на похвалу напрашивается? Вряд ли его часто хвалят. Возможно, я была первым человеком, который до этого додумался. Я села рядом, всё же не рискнув придвинуться к нему вплотную. Глупая предосторожность, если вспомнить, как мы провели минувшую и предыдущую ночь. Он оторвался от экрана, поднял голову и уставился в пространство. Этот взгляд я тоже знала, и означал он, что сейчас будет гадость. Где я успела накосячить? Ведь ничего не сделала, просто села рядом с ним! Дальнейшее подтвердило мои опасения. Генри резко сказал: – Сядь справа. Приехали! Он указывать будет, где мне сидеть? Может быть, он также распорядится, когда, простите, мне надо в туалет сходить и как именно? Я уже открыла рот, чтобы его послать, и вдруг поняла. Ты дура, Аннушка. Сейчас вот абсолютно точно. Он же на левый глаз слеп! Я поспешно перебралась на правую сторону, тихо сказав: – Прости. Можно было б и без извинений обойтись. Почему бы Генри не сказать то же самое, но другими словами, вежливо и с объяснением? Я ведь лишь предположила, что левый глаз у него не видит совсем, и сейчас это предположение подтвердилось. Дождёшься от него вежливости и объяснений… Он открыл вкладку заказа. Дааа… вкус у этой барышни никудышный. Сплошное и очень дорогое многоцветие и многосамоцветие. Правда, порой довольно неожиданное. – Это что? – я указала на картинку, привлёкшую моё внимание. Генри, который наблюдал за мной, увеличил изображение. – Это? – Да. – Как ты думаешь? – Нуу… – Я уставилась на камень. – Из меня геммолог… На горный хрусталь очень похоже, но… – Это он. – Да ладно?! – Почему ты удивляешься? – в его тоне мне почудилось лёгкое лукавство. – Типичный горный хрусталь, который по фотографии нельзя отличить от стекла. – Но оправа… Ты же не хочешь сказать, что это крашеные фианиты? – Это сапфиры и изумруды. – Но, Генри! Для горного хрусталя? Да ещё в таком количестве? Я ещё понимаю, танзанит, но это… – Эксклюзив. – По типу старинных украшений? – Да. – Сколько же это стоит?! А, вижу… Ёжкин кот. Машину можно купить. Или очень хорошую, или не одну. Ого, к нему ещё и серьги… Уголок его рта дрогнул. Кажется, это движение сейчас означало улыбку. – Я вижу, и танзанит она забрала… Кстати, из всего того, что здесь есть, это самый изящный, по-моему, вариант. – Ты бы его хотела? – быстро спросил Генри. – Ага, – фыркнула я. – Я за него не расплачусь, даже если продам квартиру. – Если бесплатно? – Очень смешно. – И всё же? – Ну… – я внимательно вгляделась в картинку. – Генри, он очень красивый. Но я не люблю камни в кулонах такой огранки, знаешь, с гранями и острыми краями. Я понимаю, что это даёт игру света, но всё равно. Такие камни… как тебе сказать… холодные, что ли. – Пусеты с гранёными танзанитами ты носишь, – заметил он, дотрагиваясь до моего уха. – Кстати, хорошие камни. Меня ошеломило его прикосновение, и я не сразу промямлила: – Ну… так то ж серёжки. В серёжках ещё ладно. Помолчав, я сказала: – Ты знаешь, для меня неожиданно было, что украшения окажутся именно такими. Мне казалось, что… у тебя должны быть более строгие и изящные работы. – Это мой ювелирный дом, но не я. – Не поняла? – В штате есть ювелиры, художники и дизайнеры, которые делают украшения… – он умолк на мгновение, подбирая слова, – для всех. – А, – догадалась я, – ширпотреб. – Да. Те, в создании которых я участвовал, стоят дороже. В этом заказе такой только кулон с танзанитом. – А есть украшения, которые ты сделал сам? – Да, – ответил он, открывая вкладку. – Они стоят ещё дороже. Здесь уже было на что посмотреть. Как я и думала – строгий лаконичный стиль, минимум металла и нет ни одной вещи, в которой было бы больше одного камня. Причём металл белый. Цены поставлены не были. – Серебро? – спросила я. – Да, серебро. – Я смотрю, золото ты не любишь. – Нет. Оно слишком яркое и, как правило, не подчёркивает камень, а скрывает его. Ты не носишь золото, потому что оно тебе не по карману? Так как речь шла о его работах и я погрузилась в созерцание камней, смысл его вопроса до меня дошёл не сразу. Я, наверное, никогда не привыкну к его манере неожиданно перескакивать с одной темы на другую. – Я тоже его не люблю. Какое-то время испытывала пылкие чувства к белому золоту, с тех времён вот эта серёжка-колечко осталась, а потом охладела. Сейчас, кроме серебра, ничего не ношу. – Лучше качественное серебро, чем то белое золото, которое продаётся у вас. Да, камни у него хороши, по крайней мере, на фото. Вот бы вживую посмотреть… И набор необычный. Я-то думала, будут сплошные рубины, изумруды и сапфиры, но Генри, похоже, их недолюбливал. Аквамарины, аметисты, лунные камни… кольца, кулоны, изредка – серьги и браслеты. Странные ломаные очертания оправ, тем не менее тонкие и изящные – казалось, что камни окутаны паутиной. Так… а это что такое? Вроде как фиолетовый… на аметист похож, но чуется мне, что это не он. Ещё и этот красноватый отлив… скорее, пурпурный цвет. Что-то я не припомню у аметиста такого оттенка… А, здесь видео есть. – Генри, а вот это… видео откроешь? Он всё это время смотрел не на экран, а на меня – его похоже, забавляла моя реакция. Видео было открыто через секунду. Блин! Да это александрит! Вот, пожалуйста, при дневном свете – ни намёка на пурпурный, милая расцветочка морской волны… Сколько он стоит, подумать страшно, потому что размерчик был у этого чуда природы 3,5 см в длину и 1,5 см – в ширину. Да ещё и абсолютная прозрачность… – Генри, это александрит, – сказала я скорее утвердительно, чем вопросительно, этот камень просто не мог оказаться ничем иным. – Да, – ответил Боэн. Выражение его лица сейчас как никогда было близко к весёлому. – Искусственный? – Я не использую искусственно выращенные камни. – Генри, сколько он стоит? Генри сказал. Хорошо, что я сидела. Неужели есть люди, которые могут без проблем себе позволить камешек за пять миллионов долларов?! Понятное дело, слов у меня не было. Генри подождал немного, убедился, что я пытаюсь мысленно вычислить стоимость кулона в рублях, и сказал: – Триста двадцать миллионов четыреста тысяч рублей. Хочешь на него посмотреть? Я покосилась на него. – Он здесь? – Почти все мои работы здесь. – Конечно, хочу! Он ещё спрашивает! Неужели кто-то, даже не интересующийся камнями, не хотел бы взглянуть на камешек стоимостью пять миллионов долларов?! Мы поднялись на третий этаж. Здесь я была только один раз, позавчера, и было мне не до того, чтобы разглядывать обстановку, но сейчас память услужливо подсказала, что тут находился таинственный зал с мигающими редкими искорками. Он тут и был. Окна от пола до потолка, но уже, чем в тех частях дома, которые я видела, и все стены заставлены шкафами, а середина – столами с образцами! Я стояла, открыв рот. Мне показалось, что я попала в сокровищницу гномов. Камни, камни, камни… почти музей Ферсмана, но не такой тёмный. Да тут поселиться можно! – Генри, – пролепетала я, – сколько здесь всего! Я подобное только в музее Ферсмана видела. – Мы за александритом пришли, – напомнил Генри, но без обычной резкости в голосе. – Да… извини. Я просто не ожидала… Он провёл меня к шкафу в углу. Я, разинув рот, смотрела по сторонам и каким-то чудом не натолкнулась на Генри, когда он остановился. Дверцы этого шкафа были без стеклянных «окошек», зато нутро поделено на многочисленные отсеки, где на белых мягких подложках лежали шедевры ювелирного искусства. Я не специалист и не могу сказать, были ли эти творения действительно шедеврами, но на меня они произвели именно такое впечатление. Песнь камня и металла. Видео и фото не передавали и сотой доли этой совершенной красоты. – Генри… можно поближе посмотреть? – Конечно. – А… в руки взять? Этот вопрос был задан для успокоения совести – я сделала всё, что могла, но не получилось. Позволит Боэн трогать камни стоимостью в несколько миллионов долларов, как же! Поэтому я ушам своим не поверила, когда он ответил: «Разумеется», – и с лёгким недоумением посмотрел на меня. Мол, как это мне в голову пришло задавать такие глупые вопросы? Вытянутый кристалл сплошного чёрного цвета, окутанный сверху и снизу тончайшей серебряной паутиной, которая почти невидимой ниточкой огибала камень сзади. На просвет казалось, что в нём дымчато сияет чёрное солнце. – Морион, – сказал Генри. – Но этот малоинтересен, я выставил его на продажу. Вот этот посмотри. На мой взгляд, кулон был очень интересен, но хозяину виднее. Я положила камень на место и взяла тот, что давал мне Генри. Этот был крупнее, с остроконечной вершиной, густого чёрного цвета – если бы не стеклянный блеск, можно было бы принять его за шерл. Серебряная нить охватывала его основание, постепенно переходя в бейл. Мне он казался вообще неинтересным… до тех пор, пока я не поймала в него солнечные лучи – всё-таки солнце надумало посмотреть на неприглядную землю перед зимней спячкой. В камне зажглись красные, с оранжевым оттенком всполохи – будто в нём тихо остывало калёное железо. Солнце выхватывало их, заставляло гореть ярче, и было удивительно, как сплошная тьма озаряется алым светом, отнюдь не делаясь при этом светлее. Морион пришлось отдирать с кровью, но делать было нечего. Это не посиделки с камешками на крохотной уютной кухне, обклеенной лавандовыми обоями, в старом четырёхэтажном кирпичном доме, где за окном видно только небо да верхушку каштана. Там можно было бы выкупить это чудо. Здесь – нет. Спасибо на том, что мне дозволено держать его в руках. К тому же, тут и без мориона хватало диковинок. Бледный голубой аквамарин – льдинка в окружении серебряной паутины. Нежно-персиковый, светящийся изнутри мягким желтоватым, как пламя свечи, светом морганит. Чудесный гелиодор, чей цвет так неуловимо переходит из золотистого в травянисто-зелёный, что невозможно определить, какой же он на самом деле окраски. Золотисто-коричневый, с золотыми сияющими шторками и радужными вуалями турмалин-дравит. Нежно-сиреневый аметрин с ярко выраженными бледно-оранжевыми полосами. А вот и он наконец – александрит. Да, при искусственном освещении пурпурный, даже малиновый, но… Хорош, однако вживую не производит столь сильное впечатление, как на фото. Всё-таки гранёные таким образом камни, выигрывая в плане игры цвета и света, становятся бездушными. Что ж, зато впервые подержала в руках пять миллионов долларов. Генри заметил, что от восхищения я далека, и дал другой кулон. Я рассматривала ярко-зелёный кабошон и упорно не понимала, что это такое, пока Генри не взял мою руку с камнем и не поднёс под лампу. От весенней зелени не осталось и следа, теперь кулон был густо-фиолетового цвета. Ещё один! – Генри, этот, по-моему, гораздо симпатичнее. – Потому я его и не продаю. Конечно, здесь были опалы – молочные эфиопские, вспыхивающие разноцветными искрами, шикарные болдер-опалы… Я восхищалась ими до тех пор, пока не дошла до сумрачно-тёмного камня. Я взяла его и впала в недоумение. Камень был очень тёмный, то ли чёрный, то ли чрезвычайно тёмный синий, под подсветкой в шкафу он лучился фиолетовыми, зелёными и синими всполохами – без сомнения, чёрный опал. Удивила меня совершенно чёрная оправа, с острыми ломаными линиями. Казалось, что я держу в руках космического пришельца. Генри, который называл каждый камень, спокойно сказал: – Чёрный опал. – Но оправа? Это ведь не чернёное серебро? – Цирконий. Следующим на очереди оказался прозрачный красавец, при виде которого я (и моя сестра) запищала бы от восторга, если б была способна на такие беззастенчивые проявления чувств. Прозрачный кварц с серебристо-синими снежинками! Тут Генри не успел ничего сказать, потому что я всё-таки запищала: – Батюшки! Дюмортьерит! Настоящий! С ума сойти! Генри оставил меня пищать сколько заблагорассудится и отошёл. Когда я вернулась в более или менее (всё-таки дюмортьерит перед глазами) адекватное состояние, он снова стоял рядом. Ей-богу, так и казалось, что Боэн сейчас усмехнётся, хотя его лицо оставалось неподвижным. – Понимаешь, Генри, – сказала я, подумав, что надо объяснить столь далёкое от английских приличий поведение, – с ним как с единорогом. Вроде и есть, и немало, но уж очень сильно смахивает на китайские ухищрения. Я не думала, что можно встретить натуральный. Генри, словно фокусник, подал мне кварцевый шар. Я онемела. Шар размером немного уступал моему с включениями шерла. И казалось, что он светится изнутри, потому что всю невесомую прозрачность кварца наполняли ультрамариновые снежинки и звёзды! Не знаю, насколько я выпала из реальности, разглядывая вспыхивающий на солнце серебром дюмортьерит. Вернее будет сказать, что из реальности я незаметно перешла в новую вариацию сказки о Хозяйке Медной горы. Шар из дюмортьерита перевёл меня от украшений к шарам, которых здесь было превеликое множество. Я утонула в серебристо-оранжевых огнях, золотистом мерцании рутиловых стрел, бледном золоте цитрина и более яркого кальцита, в бесконечном разнообразии кварцев… в бархатистом голосе, который произносил: « Аметист… аметрин… халцедон… флюорит…», – словно убаюкивающее заклинание. Отовсюду, тихо мерцающие от бледно-белой подсветки, на меня смотрели камни, которые можно было пощупать, потрогать, рассмотреть со всех сторон, всё больше и больше погружаясь в их древнюю, непреходящую красоту... Стоит ли говорить, что мы проходили по сокровищнице до вечернего чая. Хорошо, что Генри напомнил о времени, иначе я так и осталась бы здесь, бродя по залу и рассматривая бесконечные камни. Когда мы вышли и я немного освободилась от бесчисленных образов камней, то вспомнила, что до сих пор хожу в ночнушке, с разлохматившейся от сна косой, которую, похоже, можно переплетать на ночь. К тому времени, как Генри, переодевшийся в костюм, зашёл за мной, чтобы позвать в столовую, я расчёсывала волосы. Генри сел на кровать и сказал: – Три минуты шестого. Мы опять не поедим вовремя. И мы снова пропустили завтрак и ланч. – Ну, извини, Генри. Мне ещё не случалось видеть столько камней. Я была в музее Ферсмана, но там же их не потрогаешь. – Я тоже бывал. Это было хорошее место до тех пор, пока туда не стали пускать ваших диких детей. – Прекрасно тебя понимаю! Когда мы там были с сестрой, как раз привели такую группу. Мало того, что они орали и носились, так и развлекали их занятиями, не имеющими отношения к минералогии... За чаем я сказала: – Генри, может быть, мне заняться книгами? Я уже выздоровела, правда. Он задумчиво смотрел в тарелку. До чего ему идёт стальной цвет костюма… вкупе с чёрной рубашкой очень интересно контрастирует с цветом глаз. – Тебе хочется вернуться к работе? – спросил он, поднимая на меня взгляд. Всё-таки очень хорош, несмотря на некоторую женоподобность красоты. Тем более, что последнее сглаживалось холодностью и невыразительностью черт. И эти прозрачные зеленоватые глаза с тёмными крапинами и золотистыми искорками… и этот голос, который, оказывается, может звучать обволакивающе бархатисто… Как хорошо, что я знакома с Дивом. В такую красоту недолго влюбиться, пусть даже половина лица изуродована. – Нет, конечно, – спохватилась я, сообразив, что смотрит он на меня вовсе не ради удовольствия. – Работать я никогда не хочу. Но доделывать-то надо. – Странно, – задумчиво сказал Генри. – Мне нравится. – Значит, ты из тех редких людей, которые нашли дело по душе и, по сути, никогда не работают, – вздохнула я. – Ты не любишь свою работу? – Как тебе сказать… Возня с книгами мне, в общем-то, нравится, но приходится ещё читателей обслуживать. А я не люблю с людьми общаться. – А со мной? – Что? – не поняла я. – Со мной ты тоже не любишь общаться? Это ж надо было такой вывод сделать! – Генри! Если я не люблю общаться с людьми, из этого вовсе не следует, что я обожаю запираться в своей комнате и сидеть букой! У меня есть друзья. Мало, но есть, и с ними мне очень нравится общаться. А если б мне не нравилось разговаривать с тобой, поверь мне, я б и не стала этого делать! – Друзья? – переспросил он. – Да. – Как это? Так. Опять. У меня начинает возникать подозрение, что это его излюбленный вопрос. – Ты не знаешь, что такое друзья? – спросила я, предчувствуя ответ. – Я слышал о дружбе, – осторожно ответил он. – Но никогда её не понимал. Стало быть, друзей у него нет и не было. Это что ж за человек… то есть за эльф такой? Будь он человеком, можно было бы сказать, что с ним явно что-то очень и очень не то. Мне казалось, что у последнего гада есть какие-никакие друзья или хотя бы приятели. Может быть, у эльфов не так? Может быть, он на человеческий взгляд психопат, извращенец и садист, а с точки зрения эльфов его поведение нормально? Вот тебе и прекрасные добрые создания, которые любят всё живое. Ладно, вдруг с точки зрения эльфов он тоже чокнутый. – Друзья – это люди, которые никогда тебя не предадут. Которые поддержат тебя и помогут, когда тебе плохо. Люди, с которыми ты можешь обсудить самые сокровенные тайны, зная, что они никому ничего не скажут. Они помогают тебе, и ты помогаешь им, причём делаешь это охотно и с удовольствием, а не потому, что так надо. – Почему? – спросил Генри. – Почему они так к тебе относятся? Ой, это не жалость. Не объясню я ему. – Потому что знают, что я ради них сделаю то же, что они ради меня. Или хотя бы попытаюсь сделать. – Взаимовыручка? – Не только и не столько. Прежде всего – возможность открыть душу. – Зачем? Это опасно. Они будут знать все твои слабые места. Они будут знать, куда бить. – Вот потому и существует пословица: «Худшие враги – это бывшие друзья», – вздохнула я. – Если такое случается, это называется предательством. – Не вижу смысла в том, чтобы вступать в такие… отношения. Игра не стоит свеч. Что и следовало ожидать. – Ты знаешь, – сказала я, помолчав, – ты по-своему прав. Если хочешь избежать предательства, лучший способ – никому не доверять. Не зря ведь говорят: «Предают только свои». Когда ты один, предавать тебя некому… только и помогать тебе никто не будет. Все свои беды, страхи, невзгоды ты будешь преодолевать один. И даже поговорить по душам тебе будет не с кем. Если ты достаточно силён и самодостаточен, можно сделать такой выбор. Проблема в том, что не всегда удаётся оставаться сильным, даже не из-за того, что характера не хватает, а из-за банальной болезни. Боэн хмурился всё время, пока я говорила, и ничего отвечать не стал. Ну что ж… я ведь не знаток тонких материй. Объяснила, как смогла. Можно ли вообще объяснить чувства тому, кто их никогда не испытывал? После чая я вернулась в спальню. Генри, видимо, отправился работать. Странно, но мне его немножко не хватало. Когда я успела привыкнуть к нему настолько, что так заметно стало его отсутствие? От скуки мне пришло на ум сходить погулять, тем более, что я уже не помнила, когда была на улице в последний раз. Нельзя это было назвать хорошей идеей. Парк заволокло туманом, воздух был липкий и холодный, чёрные деревья в бледной подсветке расположенных на земле фонарей казались сюрреалистическим пейзажем. Я побродила по дорожкам полчаса, поняла, что снова начинаю бояться, и вернулась в дом. Спокойнее от этого не стало. Включать в спальне люстру было бесполезно, она давала такой нестерпимо яркий, больничный свет (как и все остальные люстры в этом доме), что спокойнее не становилось. Про ночники я уже упоминала. Чтобы как-то отвлечься, я сходила в ванную, приняла душ, умылась, сделала маску для лица. Через час оказалось, что делать мне решительно нечего. Попытка убить время просмотром «Властелина колец» не помогла. Страх не уходил, мало того, он усиливался, и я ужасно обрадовалась, когда наконец пришёл Генри с традиционным: «Пора ужинать». – Генри, наконец-то! Куда ты пропал? – Я работал, – ответил он и спросил: – Что-то случилось? – Нет, ничего, – сказала я, нащупывая тапочки. Одна была на месте, а вторую запасливый Люцифер надёжно упрятал под кровать. И правда, зачем мне две… – Ты выглядишь напуганной. Как, оказывается, сближает долгое нахождение в обществе камешков. Он даже начал интересоваться тем, что я чувствую. – Ничего не случилось, Генри. Просто, понимаешь, с наступлением темноты мне становится здесь не по себе. И ты ещё ушёл… – Надо было закончить. Почему ты не пришла ко мне? – Ну… – Правда, почему? Он ко мне может приходить, а я к нему – нет? – Не хотела тебе мешать… – Я уже говорил, – раздражённо сказал он, – что ты мне не мешаешь. – Я помню. Просто Амелия, когда я только пришла сюда работать, сказала, что мне нельзя ходить по всему дому. – Ходи, где хочешь. Прогресс. Я прекрасно помню его чудесную фразочку: «Где я хочу, там вы и ходите». – Спасибо… – Ко мне приходи, когда захочешь. Пойдём ужинать. Однако… как благотворно влияют камешки на людей. В смысле, на эльфов. За ужином Генри сказал: – Кстати, сегодня утром приезжали твои друзья. Я едва не подавилась кусочком нежнейшего бифштекса. – Кааа… кие друзья? – Ладимир с компанией. – С компанией? – Да. На лошадях. Разбили землю у западной ограды. Вот Ладимир зараза, а! И ни слова мне не сказал! – Зачем? – Они не могли до тебя дозвониться. – Они?! – Да. Ладимир и четверо с половиной его друзей. Полтора землекопа, блин! – Это как?! – Когда я туда переместился, их было шестеро. Лошадей – пять. Уехали пятеро. Куда делся шестой, я не понял. Так… Ладимир, похоже, разведчика прихватил. Но зачем такой толпой?! Он бы ещё всё Братство привёл! – У тебя телефон работает? – спросил Генри. – Ёжкин кот!! Я вскочила, едва не опрокинув тяжеленный стул, и бросилась в спальню. Телефон работал. Телефон прекрасно работал в режиме «В самолёте», который я всегда включаю перед сном. Ночь, а за ней день выдались настолько насыщенными, что мне было не до телефона. Я сняла режим, и от увиденного мне поплохело. Сто восемьдесят один пропущенный звонок. Девять новых сообщений в вотсапе и девять смс. Это ладно, но сто восемьдесят один звонок?! Мне конец. Так… за меня беспокоились Ладимир, Шугор, Кречет, Белослав, Бересклет, Серебряный и Див. Причём Шугор, Серебряный и Кречет как-то уж совсем чересчур переживали. Это их Ладимир настолько завёл? Даже Див отметился. Я всем отослала сообщения с извинениями и объяснениями и вернулась к Генри и недоеденному бифштексу. Генри посмотрел на меня. – Я перед сном режим «В самолёте» включаю, – объяснила я, садясь за стол. – Ну и забыла про него напрочь. – Где служит Ладимир? Так и знала. Ну спасибо, Лад, шикарную ты мне свинью подложил. Примчались бравые богатыри на конях богатырских, оружием бряцая да землю взрывая… – Элитное подразделение конной полиции, – ответила я и добавила: – Он мало об этом рассказывал. – Жаль, – сказал Генри. Я напряглась и внимательно посмотрела на него. Неужели знает? – Я видел таких полицейских. У их лошадей амуниция отделана настоящим серебром очень… качественной работы. Я такого не встречал ни в одном европейском городе. Нет… кажется, не знает. А внешний вид воинов Братства и их лошадей действительно может вызвать много вопросов. – У них, кажется, начальник малость на лошадях повёрнутый, – пробормотала я, мысленно попросив прощения у Дива. К счастью, Генри не стал вдаваться в подробности. – Послушай, Генри, – я на всякий случай увела разговор от опасной темы, – ты помнишь, я тебе за чаем говорила, что могу вернуться к работе? – Помню. – Давай я всё же продолжу? Ты же наверняка в библиотеке работаешь? – Да, обычно там. Иногда работаю в кабинетах на втором и третьем этаже. – Поняла. Как раз до вторника стеллаж доделаю. – Что будет во вторник? – помолчав, спросил Генри. – Больничный у меня до вторника. В среду надо на работу в свою библиотеку выходить. Генри оторвался от салата и посмотрел на меня. – Ты уедешь? – Ну… да. До меня дошёл настоящий смысл его вопроса, и я еле закончила: – Буду приезжать на выходные, то есть в понедельник и вторник, как обычно. Он опустил голову и принялся вяло ковырять салат. Ну как оставить его одного? А как не оставить? Ведь это же не я решаю… После ужина я, почистив зубы, сразу легла спать. Генри пришёл вскоре и лёг рядом. – Послушай, – заговорил он медленно и, вопреки обыкновению, неуверенно. – Я подумал… Ты могла бы приезжать сюда после работы. Я оставлю шофёра за тобой. Я не думала, что услышу это от него. – Генри, ты… ты предлагаешь мне переехать к тебе? – Да. Ладимир меня убьёт, но… я ведь хотела жить отдельно от родителей? Почему бы не попробовать? – Генри… а можно мне другую комнату? – Конечно, – ответил он с облегчением. – Какую хочешь. Показать тебе спальню на третьем этаже? Я прижалась к его плечу. – Давай завтра. – Хорошо. Он обнял меня. Может быть, я делаю ошибку, но… меня ведь здесь никто не держит. Уехать можно, когда захочешь. И, в конце концов… мне даже нравится лежать рядом с ним и вдыхать запах его парфюма – тонкий, едва уловимый, немного мятный. Что ж… одно могу сказать точно. От воспоминаний о ведьмаке Генри меня отвлёк.
