Не смотри на горизонт никогда

      Утром Генри показал мне комнату на третьем этаже. Это тоже была спальня, причём, возможно, хозяйская. Единственное помещение в особняке, которое мне понравилось. Казалось, что я попала в лесной домик. Стены сложного коричневого цвета с золотисто-зелёным отливом, будто они выложены бронзитом, неровные, словно не стены это вовсе, а кора дуба. Окно большое, но всё же не такое огромное, как остальные окна этого дома, с широченным подоконником, как я люблю. На минуту мне представилось, как я сижу на нём, привалившись к стеклу, и смотрю на простирающийся за окном лес, – парка отсюда, к счастью, не было видно. Традиционно огромная кровать в том же древесно-лесном стиле, с примостившимися по бокам тумбочками, застеленная поверх покрывала тёмно-коричневым, как медвежья шкура, мохнатым пледом. Напротив кровати – мягкий диванчик на изогнутых деревянных лапках. В углу – нечто, напоминающее туалетный столик или трельяж, но без зеркала. Естественно, здесь же была и гардеробная, и ванная комната рядом. Несмотря на относительный уют, комната казалась нежилой. Хотя чему я удивляюсь – здесь все комнаты выглядят мало того, что нежилыми, так ещё и выстуженными лютым морозом, из-за чего дом, невзирая на суперсовременный стиль, похож на дореволюционную крестьянскую избу, из которой вымораживали тараканов. Тем не менее, я радостно согласилась переселиться сюда и бодро перенесла свои пока ещё немногочисленные пожитки. Генри наблюдал за мной, но помочь не приходило ему в голову. До меня уже дошло, что не стоит ждать от него истинно мужского (в моём представлении) поведения. Впрочем, он менее всего был похож на «настоящего мужчину», в отличие от Геральта, чья маскулинность едва не сбивала с ног. Представить измученного ночными кошмарами ведьмака, который доверчиво жмётся ко мне в поисках защиты и утешения, мой мозг отказывался напрочь. И я махнула на Генри рукой, предоставив ему сидеть на кровати и глазеть на мою возню сколько влезет. За ланчем я сообщила Генри, что мне нужно съездить домой за вещами. Получив в ответ обычное «хорошо», я долго поглядывала на него, с трудом разобрала, что настроение у него сносное, и робко начала: – Генри… – Да? – отозвался он, поднимая на меня взгляд. – Генри, можно… кое о чём тебя попросить? – Я тебя слушаю, – сказал он с лёгким недоумением, потому что я вновь умолкла, боясь продолжать. – Я хотела попросить у тебя… ватное одеяло. – Ватное одеяло? – удивлённо переспросил Генри. – Да. Эти очень лёгкие, и мне постоянно кажется, будто я ничем не укрыта. – Хорошо, – ответил он, не отводя от меня взгляда. С минуту мы молча пялились друг на друга. – Что? – спросила я, наливаясь краской, как спелый помидор. – Что ещё? – Ничего… спасибо. Он буравил меня взглядом несколько секунд, прежде чем вернулся к сэндвичу. До нашего первого совместного ланча я понятия не имела, что это блюдо едят при помощи ножа и вилки. Оставалось основное дело на сегодня – съездить за вещами. К помощи шофёра прибегать не хотелось, для меня всё ещё дико было, что у меня есть слуги. Ладимиру звонить – идея очень плохая. Собственно, плохая идея звонить любому из шестёрки «спасателей», они или сами Боэна грохнут, или настучат Ладу, и грохнет его уже он. Вторая идея была безумной, и я набирала сообщение почти в полной уверенности, что придётся обратиться к услугам шофёра. Телефон зазвонил через минуту после того, как сообщение было отправлено. – Полагаю, ты не на один час туда едешь? – поинтересовался Див, обойдясь, как обычно, без таких мелочей, как приветствие. – Да, не на один. Генри дал мне шофёра, но… Див, мне до сих пор странно, что у меня есть слуги. Если ты меня пошлёшь – я пойму, сама на твоём месте послала бы… – Давай так, – прервал меня князь. – Туда отвезти я тебя не смогу, пришлю кого-нибудь, обратно – постараюсь. – Див, только чтобы Ладимир не уз… – Естественно, – не дал он мне договорить и отключился. Да, лучше было бы к шофёру обратиться… Через полчаса пришла смска, оповещающая, что меня ждут у сторожки посёлка. Генри после ланча сразу ушёл работать, о том, что мне нужно привезти вещи, он знал, и я не стала его беспокоить. За оградой посёлка стоял внедорожник Дива, а возле него задумчиво поглядывал в небо невысокий худенький парнишка. Он поклонился мне, помог сесть в машину, и мы отправились в путь. Представляться он счёл излишним, и я ни о чём его не спрашивала. Чем-то он напомнил мне Кречета… внимательными чёрными глазами и цепким взглядом? Возле дома я с ним попрощалась – он очень вежливо кивнул в ответ, – тяжело вздохнула и отправилась к подъезду. Чутьё мне подсказывало, что родители, особенно мама, не очень обрадуются моему переезду.

***

Генри в мастерской перебирал камни, которым предстояло превратиться в кулоны, кольца, серьги и колье, скорее из-за того, что это занятие помогало ему думать – он прекрасно знал, что нужного минерала в его запасах нет. Жёлтый бриллиант отпадал, надо было искать что-то другое. Вот странно, все человеческие самки (и не только человеческие) помешаны на бриллиантах, а ей они безразличны. Её предпочтения удивительно схожи с его собственными. Хотя странностей и без того у неё хватало. Даже друзья её были странными. Подавляющее большинство человеческих особей объединяла любовь к сплетням и неприятие тех, кто отличается от них самих. В несчастного урода могли прилюдно тыкать пальцем и открыто хохотать за его спиной. Со временем положение слегка изменилось – люди приучались тыкать пальцами мысленно и хохотать шёпотом. И все без исключения, что люди, что эльфы, плохо воспитанные или с достойными манерами, непременно задерживали на лице Генри взгляд дольше положенного, а потом избегали смотреть на него вообще. Боэну было всё равно, как на него смотрят, но эту особенность он знал прекрасно. Однако из шестёрки (пятёрки?) вчерашних гостей никто не выказал повышенного внимания к его персоне. Вывода можно было сделать два. Первый – гости исключительно хорошо воспитаны и прекрасно владеют лицом. Особенно хорошо был воспитан черноволосый малопривлекательный визитёр, поэтому Генри этот вывод не понравился. Второй – для этих людей уродство было не в новинку. Генри не был уверен, что Ладимир сказал Энн правду о том, где служит, однако походило на то, что это на самом деле полицейские или военные, причём из тех, кто понюхал пороху. На этот факт намекала одинаковая одежда (форма?) и амуниция лошадей. Подобной формы Боэн не встречал ни в одной стране и должен был признать, что смотрелась она очень и очень неплохо. Был ещё один момент, который позволял предположить, что гости – полицейские. Никого из них не удивило, что в далеко не летнюю погоду на хозяине был только шёлковый халат и домашние туфли. Генри не любил оставлять дела незавершёнными и написал заместителю начальника службы безопасности. Сам начальник отправился выяснять, что происходит в двадцать первом секторе. Так как прошло уже две недели, а от него не было ни слуху, ни духу, Боэн прикидывал, вынесет ли заместитель повышение. Через десять минут пришёл подробный отчёт. Генри начал читать и мысленно задрал левую бровь. Оборотни? Это оборотни?! Что за чушь! Генри видел немало оборотней, немало их уничтожил, потому что в качестве киллеров чаще всего выбирали именно их, и прекрасно знал, как они выглядят. Огромные, волосатые, с отвратительно развитой мускулатурой и мерзкими рожами. Встретить среди них утончённую красоту рыжего Ладимира было исключено. А ведь из этих пяти с половиной он не один такой. Их там трое! Генри пожал плечами и дочитал отчёт до конца. Выводов, опять же, можно было сделать два. Первый – лорд ощутил невольное уважение к Корвусу, который ухитрился сколотить организацию, по сути – «государство в государстве», с которой приходилось считаться всем – самым разнородным эльфам, оборотням, демонам, магам эльфийским и человеческим. Сам князь ни с кем не считался, в чём Генри ему немножко позавидовал, потому что такая степень независимости для него была недостижима. Второй вывод – отчёт мало прояснял ситуацию, так как деятельность этой махины оставалась тайной за семью печатями. Господство над Верхним Пределом? Ну да, конечно. Им же так удобно руководить из Предела Нижнего… Генри потребовал у заместителя разъяснений, но тот клялся и божился, что больше информации о Чёрном Крыле нет и добыть её невозможно – шпионы пропадают. Что ж… организация любопытная и на заметку взять её не мешает, вдруг пригодится. Когда-то она поставляла наёмников. Но повышенного интереса Братство не стоило, поскольку добычей минералов и торговлей ими не занималось. Ясное дело, Энн не знает, кем являются её друзья. И, конечно, Генри ничего ей не скажет. Кстати, где она?       За раздумьями Генри не заметил, как превратил сапфировые заготовки в прекрасные вставки для колье. За окном мастерской стемнело, стрелки часов уверенно подвигались к шести, а его Энн всё ещё не вернулась! Генри ей написал, сдуру проверил почту и обнаружил ответ по поводу заказа. Оплату должны были предоставить через два дня в полном объёме. Может, всё же отдать танзанит Энн? Откровенно говоря, ему будет приятней видеть его на ней, чем знать, что он украшает лебяжью выю Великой Владычицы Серых. Но Энн сама от него отказалась… Генри наспех прикончил вечерний чай и погрузился в обсуждение деталей оплаты и доставки заказа. Когда часы отбили восемь, вопрос с оплатой был полностью улажен, но Энн до сих пор не приехала. Генри взялся за водителя, выяснил, что мисс к нему не обращалась, и встревожился. А вдруг она не вернётся? Генри спиной ощутил, как омерзительные кошмары из прошлого тянут к нему холодные скользкие щупальца. Нет, он даже помыслить не мог о возвращении в прошлую жизнь! Чёрт, пятьдесят семь тысяч триста сорок пять кошмарных ночей... с него хватит! Какого дьявола он сам её не отвёз?! Он позвонил и успел окончательно всполошиться, пока Энн не взяла наконец трубку. – Ты где?! – рявкнул Генри. – Генри, мы только что выехали, – заговорила она, и один звук её голоса действовал успокаивающе. – Извини, что так долго, но это ж родители, от них быстро не уедешь. Генри не понял последнюю фразу, но предпочёл все выяснения оставить на потом. – Я жду, – резко сказал он и закончил звонок. Хотя бы ужинать они будут вместе.

***

– Нервничает? – небрежно спросил Див. – Я сама виновата. Надо было предупредить, что до вечера меня не будет, – ответила я. Мы выехали на Профсоюзную и свернули по направлению к области. – Сколько вы с ним общаетесь? – Ну… я ж работала там только в свои выходные, ну… потом загремела на больничный… Больше недели. – Как тебе быстро удалось завоевать его доверие. – Да ладно, Див, какое доверие? Ты знаешь, насколько он странный? Ты ведь в курсе, наверное, раньше проводились эксперименты на обезьянах (вроде бы не только на них), призванные выяснить, насколько общение с матерью способствует социализации детёныша. Часть детёнышей воспитывали матери, часть росла без них. Выяснилось, что вторая часть совершенно не может жить в обществе и страдает от расстройств поведения. Генри чрезвычайно смахивает на детёныша из второй группы подопытных. – Тем не менее, ты обращаешься к нему по имени, собираешься переезжать в его дом и он звонит тебе, потому что тебя долго нет. – По имени и на «ты» он сам предложил, – сказала я и слегка запнулась, сообразив, что зовёт он меня не Анна, а Энн, причём исключительно по своей инициативе. – А переезжаю я к нему не в качестве библиотекаря, а в качестве плюшевой игрушки. – Не понял, – сказал Див, бросив на меня короткий взгляд. – Он не может без меня спать, – ответила я. По повисшему в кабине молчанию стало ясно, что яснее не стало. – Див, ну… он же ничего не рассказывает. Насколько я смогла судить по происходящему, его каждую ночь мучили кошмары. То есть, каждую – это сильно сказано. Его мучили кошмары, когда он спал. – Логично, – заметил Див. Я посмотрела на него с притворным негодованием: – С такими замечаниями я тебе даже криво и косо не расскажу, в чём дело. – Извини, – шутливо ответил Див. Как же он красив! Отросшие до плеч волосы, идеально вычерченный профиль… узкая кисть, небрежно лежащая на руле, тонкое запястье… Кому достанется эта совершенная красота? Уж точно не мне. Подобное стремится к подобному, и наверняка его избранницей окажется прекрасная эльфийка королевских кровей… – Я извинился, – напомнил Див. – Прости, – очнулась я, – задумалась. А о чём мы говорили? – О Генри и его кошмарах. – А, ну да… Как я поняла, из-за них он принял радикальное решение не спать вообще. Сколько он держался, накачивая себя чёрным кофе, я тебе не скажу, но не сутки и не двое точно. Естественно, в какой-то момент его всё равно накрывало. Ему снился очередной кошмар, он вскакивал с диким криком и до утра шатался по всему дому, как лунатик. – А потом он заснул с тобой в одной постели, и всё закончилось? – Примерно так, но без сексуального подтекста. Просто… ну… мне было нужно, чтобы он заснул, и выяснилось, что он засыпает только в обнимку… со мной. В плане секса я его вообще не интересую. Я для него нечто вроде говорящей кошки. Вроде и ночью под боком, и днём есть компания, с которой можно пообщаться. – Тебя это устраивает? – Да, более чем. Это гарантия того, что он со мной ничего не сделает… довольно хлипкая, но всё же. Со своего кота он пылинки сдувает. Див кивнул. Спасибо за то, что не стал спрашивать: «Почему ты не уйдёшь от него?». – Див, я хотела тебя попросить рассказать об эльфах. Понимаешь, я сильно подозреваю, что он эльф, и не могу понять, то ли склонность к садизму конкретно его заморочка, то ли это присуще всем эльфам. – Присуще тем эльфам, среди которых он жил. Я помолчала. Не может быть, чтобы Див не наводил о нём справки. Он о своих врагах знает больше, чем знают о себе они сами. – Див… ты ведь собирал о нём информацию? – С чего бы? – небрежно спросил Див. – Ну как же… у вас ведь вроде… недоразумения из-за двадцать первого сектора? – Правда? – Я просто не знаю, кому ещё, кроме твоих Охотников, понадобится рубить головы геологам в глухой тайге. – Конкурентам. – Начальник службы безопасности сказал, что конкуренты Генри не держат профессиональных мечников. – Во-первых, не держать и не нанимать – разные вещи, а во-вторых… Анюта, тебе не кажется, что это немножко не твоё дело? Я вспыхнула: – Див, я просто пытаюсь разобраться… – Никто не заставляет тебя жить с ним в одном доме. Если хочешь разобраться, спроси у него. Всё остальное сильно напоминает пересуды за спиной. Я надулась и замолчала, хотя Див был прав, не подкопаешься. Нехорошо по отношению к Генри таким образом собирать о нём сведения. Через десять минут Див сказал: – Не дуйся. – Я не дуюсь. – Откуда у женщин странная манера отрицать очевидное… Я бы охотно молчала до конца поездки, но не выдержала: – Див, извини, но ухажёр из тебя так себе. Сначала ты мне сказал не лезть не в своё дело – справедливо сказал, но не думай, что от этого твои слова стали приятнее, – а потом заявил, что я такая же, как и все женщины. Я не оспориваю этот очевидный факт, но от этого он, как и в первом случае, приятнее не становится. – На меня женщины вешаются независимо от того, что я говорю, – лениво сказал Див. – Ой, да, действительно, как я могла забыть… – И потом, своего я добился. – В смысле?! – круто повернулась я к нему. – Ты со мной снова разговариваешь. – Из этого не следует, что я на тебя не обижаюсь! – Постарайся сменить гнев на милость. Если я тебя в таком настроении верну Боэну, он с меня шкуру спустит. – Ему совершенно всё равно, в каком настроении ты меня вернёшь, – буркнула я, отворачиваясь к окну. Див недоверчиво хмыкнул, но возражать не стал. Он подвёз меня к дому (уж не знаю, как ему удалось за две секунды договориться с охранником) и донёс мою сумку до самого особняка. – Спасибо, – сказала я и посмотрела на сумку, раздумывая, стоит ли пытаться втащить её в дом или лучше поручить это дело прислуге. Див не торопился уходить. – Прости, – сказал он. – Я наговорил глупостей. – Да вовсе нет, – вздохнула я. – Ты всё говорил по делу. Это я повела себя, как дура. Он улыбнулся своей мягкой, немного печальной улыбкой, слегка склонил голову на прощание и растворился в темноте декабрьской ночи. Я знала, что Генри не в восторге от моего исчезновения на целый день, но не представляла, до какой степени. Похоже, он караулил меня за дверью, потому что, стоило Диву исчезнуть, как дверь распахнулась, и в холл впихнули сначала меня, а вслед за мной – мою сумку. Я коротко взглянула на Генри, поняла, что видеть его таким мне совсем не хочется, и принялась изучать пол. – Dammit, Энн! Почему тебя так долго не было?! – прошипел Боэн. – Генри, меня родители неделю не видели. Не могла же я приехать, поки дать вещи в сумку и уехать, особенно с учётом того, что уезжаю я не на несколько дней и даже не на месяц. – Почему?! Так… началось, похоже. Вправду, подопытная мартышка. – Генри, это же мои родители! Они по мне скучают и беспокоятся. – Беспокоятся? Сбавил обороты, уже хорошо. – Конечно. Генри умолк на минуту, задумавшись. – Почему? – спросил он. – Почему беспокоятся? – Да. Я вздохнула. – Давай не будем в дверях разговаривать, а? Он сверкнул на меня глазами, с раздражённым сопением подхватил сумку и понёс наверх. Я последовала за ним. В спальне он поставил сумку на кровать и уселся рядом. Я принялась разбирать вещи. – Генри, существует такая любовь, как родительская. В большинстве семей родители своих детей любят и, конечно, беспокоятся о них. И дети родителей обычно любят. Естественно, родители по мне скучали, и они тревожатся за то, как я устроюсь здесь, не будут ли меня обижать на новом месте… – Я тебя обижал?! – возмутился он. – Генри, они же тебя не знают… И хорошо, что не знают. Генри помолчал. – Это нормальная ситуация? – спросил он. – Это естественная ситуация в нормальных семьях. Он молчал, раздумывая, а я вспомнила о совете Дива выяснять всё непосредственно у Генри, раз меня так любопытство заедает. Не могу сказать, что меня заедало любопытство, но, в конце концов, мне предстоит жить с этим человеком под одной крышей. – Генри, твоя мама не так к тебе относилась? – Мама? – удивлённо переспросил он. Я кивнула. А ведь он, наверное, никогда свою мать не называл «мама». Хотя, может, у эльфов так не принято… – Нет. Я ей мешал. Она обрадовалась, когда меня забрали, – небрежно сказал он и вытащил из кармана телефон. – Listen to you… Извини, – бросил он мне и вышел из спальни. Да, не получилось задушевного разговора… Судя по его тону, ему до матери дела не было, как и ей до него. Можно ли считать травмой, если сам человек свои отношения с матерью, точнее, их отсутствие, травмой не считает? Для него, похоже, естественно как раз это, а не мои отношения с семьёй. Когда Генри вернулся и вновь уселся на кровать, я положила перед ним коробочки с украшениями. – Я привезла свои камешки. Подумала, может, тебе будет интересно. У него сразу загорелись глаза, и он потянулся к коробочкам, как ребёнок к новым игрушкам. Чем бы дитя не тешилось… Я поставила ноутбук на подоконник и села рядом с Генри. – Делал один мастер? – спросил он. – Всё, кроме меди? – Да. Но делает не она сама. Как я поняла, она покупает камни и отдаёт их ювелирам, с которыми у неё договор. А медь – мужик сам всё делает. Ищет камни в глубине Сибири, сам обрабатывает, сам оправу куёт. – Это не камни, а галька из-под ног… – буркнул он. – Ну, кому что, а мне нравится. – Что-то всё же есть, – пробормотал он, рассматривая подвеску с сердоликом. – Ты это покупала в память о каком-то событии? – Так заметно? – угрюмо спросила я. – Ты не ответила. – Да. – О печальном событии? Я посмотрела в потолок. – Да, о печальном. Моей собаки не стало в октябре. Волк на этом кулоне очень похож на неё. К счастью, на этом допрос закончился. – У беломорита яркая иризация, – заметил Генри, рассматривая кулон. – Необычный образец. Он положил его на покрывало рядом с цитрином и погрузился в созерцание. – Странная вещь, – сказала я, вместе с ним любуясь камнями. – Цитрин и беломорит абсолютно разные минералы. Противоположные, я бы даже сказала. А я их, то есть эти кулоны, воспринимаю как одно целое. Они как будто дополняют друг друга. – Да, интересный симбиоз. Они у тебя с одним и тем же человеком ассоциируются? Я посмотрела на Генри: – Какой ты дотошный! Но, как ни странно, ты почти прав. Цитрин для меня связан с моим любимым человеком. Беломорит – с тем, что было между нами. Генри аккуратно убрал кулоны в коробочки и открыл ту, где лежали браслеты из содалита, белого нефрита и лунного камня. – Где он сейчас? – спросил Боэн, рассматривая нефрит. – Кто? – не поняла я. – Твой любимый человек. Да что ж у него сегодня за мания затрагивать больные темы! – Для меня он всё равно что умер, – резко сказала я, давая понять, что не хочу об этом больше говорить. Но у Генри явно были проблемы с тем, чтобы определять эмоции людей, либо ему на них было наплевать. Он отложил нефрит в сторону, взял содалит и спросил: – Он тебе изменил? – Тебя это не касается, – процедила я сквозь зубы. Генри удивлённо посмотрел на меня – чего это я так окрысилась? – положил содалит и лунный камень на место и открыл следующую коробочку, где жили браслеты из волосатика, аметиста и флогопита. – Надо же, флогопит… редко встречается в украшениях. Как его звали? Нет, с ним положительно невозможно разговаривать. – Кого?! – спросила я, начиная звереть. – Твоего любимого человека. – Японский городовой, Генри! Я уже сказала, что тебя это не касается! – Почему ты не хочешь о нём говорить? Вы плохо расстались? Я с воем выскочила из спальни. Вот, Аннушка, радуйся. Твоя полностью самостоятельная жизнь. Только в квартире родителей у тебя хотя бы была комната с дверью, а здесь ты можешь закрыться только в ванной. И от Боэна никуда не денешься. Куда мне оставалось бежать? Лишь в библиотеку. Там хотя бы было чем заняться. На своём обычном месте, в возвращённом пледе, лежал Люцифер. Он приоткрыл глаза, посмотрел на меня – а, это ты… – и вновь погрузился в царственную дрёму. Я принялась разбирать книги, и через некоторое время мысли приняли менее агрессивное направление. Как всегда, добрая душа Аннушка пыталась оправдать тех, кто оправдания не заслуживал. Был ли смысл так на него злиться? Нет, в общем, ясно, почему я обозлилась, но это ясно мне. Он понятия не имеет, в чём дело. Похоже, у этой жертвы эксперимента там, где полагается быть эмоциям, огромное белое пятно. Единственное, что он определяет безошибочно, – страх. Вчера Генри сразу понял, что я испугана. Ведь живёт человек… в смысле, эльф. Ни с кем не дружил, никого не любил… хотя до недавнего времени я сама любви не знала. Но друзья и семья у меня есть. А у него этого никогда не было. Зато были те, кто научил его испытывать страх. Следует ли из этого, что он не способен испытывать что-либо, кроме страха? Когда я закончила половину шкафа, явился Генри. – Пора ужинать, – сказал он, поглядывая на меня исподлобья. В столовой, когда мы принялись за еду, я сказала: – Генри, пожалуйста, не надо больше говорить о моём… о моём мужчине. Он ушёл не по своей воле и никогда не вернётся. Мне больно вспоминать о нём. – Хорошо, – сказал Генри, посматривая на меня. После долгой паузы он спросил: – Я тебя обидел? – Мне было тяжело тебе отвечать. – Я не хотел. Помолчав, он добавил: – Если будут такие случаи, объясняй, в чём дело. Я… Обычно я не понимаю. Я едва не ляпнула: «Это заметно», – но вовремя удержалась. В спальне был полный порядок. Коробочки с украшениями, как и одежда и сумка, которую я оставила на постели, были убраны. Аккуратист фигов… и куда он всё это определил? Одежда и сумка нашлись в гардеробной. Среди множества вешалок мои вещи смотрелись убого. Интересно, а его собственная гардеробная забита костюмами? Пока двух одинаковых костюмов я на нём не видела. И неужели удобно расхаживать по дому в официальной одежде, начищенных до блеска ботинках и даже при галстуке, будто у него вот-вот состоится деловая встреча? Коробочки с украшениями заселили ящики в туалетном столике. Кстати, браслет из белого нефрита он на место вернул? Помню, что откладывал зачем-то… Да, вот лежит. И, кажется… Нет, точно. На этом браслете растянулся тросик, и между бусинами возникали некрасивые промежутки, мало того, серебряные вставки зачернили камни. А теперь браслет выглядел как новый. Этот перфекционист заменил тросик и каким-то непостижимым образом ухитрился отчистить нефрит. Мало того, он или поменял серебряные вставки между бусинами, или и их отчистил. Меня осенило, и я нашла браслет из кальцита. Та же самая ситуация – чёрный налёт в тех местах, где камни соприкасались с серебром, убран, сами бусины горят огнём. Вот даёт… Когда Генри пришёл спать, я ещё расчёсывалась. Он уселся на стул возле туалетного столика и принялся наблюдать за мной. – Спасибо за браслеты, – сказала я. – За браслеты? – не понял он. – Ты отчистил бусины на браслетах из кальцита и белого нефрита, а у нефритового ещё и тросик заменил. – Да. Завтра займусь остальными. – А с остальными что не так? – удивилась я. – Обработаю серебряную фурнитуру родиевым покрытием. После этого она перестанет темнеть и пачкать камни. – Спасибо… – Я ещё этого не сделал. В последующие два дня я тихонько обалдевала от своего соседа. Он привёл в полный порядок все мои украшения, и это, безусловно, было хорошо. Однако жизнь с ним такой единоличнице, как я, сахаром не показалась. Начать хотя бы с косметики. У меня уже возникало подозрение, что фарфоровой прозрачностью кожи Генри обязан не только наследственности. Во время осмотра дома я забрела в ванную рядом с кабинетом на третьем этаже и застыла. Все полочки (а их тут располагалось немало) были заставлены баночками, флакончиками, пузырёчками, бутылочками – никакого пластика, только стекло и алюминий. Шкафчик ломился от последних достижений косметологии. На полке под зеркалом лежало несколько деревянных и костяных гребней с зубьями разной частоты, а также щёток с разнообразной щетиной. Я разглядывала это изобилие, всё больше не понимая, кто же из нас женщина – на фоне ванной Генри можно было сделать вывод, что моя принадлежит дровосеку. По правде говоря, мне был неинтересен внушительный косметический арсенал Боэна, но он изрядно меня смущал, заставляя чувствовать себя недоженщиной – у меня не возникло никаких предположений, что собой представляет подавляющее большинство склянок. Вся продукция была французская, и в её определении мне это ни капли не помогало. Подивившись тому, как живут богатые люди, я покинула ванную и благополучно обо всём забыла. Мой разум поленился сделать очевидные выводы. Но пришлось этим заняться, когда Генри подробнейшим образом изучил мой нехитрый набор для сохранения красоты, как несложно догадаться, без моего ведома. Я начала подозревать, что дело неладно, после того, как таинственным образом исчез восковой крем для рук. Перед ним сбежала прекрасная маска для лица ручной работы, но в тот раз я решила, что забыла её дома. С кремом Генри просчитался, если можно это так назвать. Когда он, как обычно, обнял меня перед сном, я уловила слабый, на редкость знакомый запах корицы. – Генри, – полюбопытствовала я, осенённая внезапной догадкой, – не ты ли увёл у меня крем для рук? – Я, – преспокойно ответил этот злодей. – Он прекрасно смягчает кожу. А для лица у тебя такой есть? Я не нашёл. – Нет, Генри, и в линейке восковых кремов этой фирмы есть кремы только для рук, ног и тела. Потрудись вернуть на место. – Зачем? – Генри, японский городовой! Это я должна тебя спрашивать, зачем тебе понадобился мой восковой крем, если у тебя и без него кожа нежная, как у младенца! Он был польщён, но возвращать позаимствованное не стремился. После долгих препирательств, суть которых сводилась к тому, что Генри упорно не понимал, какая разница, где стоит крем, если дом всё равно его, пропажу удалось отбить. После чего меня осенило ещё раз, и я коварно спросила, не знает ли Генри, где моя маска для лица. Он сказал, что отлично знает, и принялся расписывать, какой приятный у неё запах и как замечательно она освежает и подтягивает кожу. Я схватилась за волосы и весьма эмоционально спросила, какого лешего она освежает и подтягивает, если у него лицо юного херувима. Генри был польщён вторично, что не помешало ему пытать меня на тему, кто этот леший и какое к нему отношение имеет маска для лица. В результате долгих препирательств, посвящённых испытанию моего терпения, выяснению истинного места, где должна храниться баночка с ценным составом, а также установлению личности лешего, маска была возвращена в холодильник. Я облегчённо вздохнула, не подозревая, что это только начало. На следующий день Генри приделал ноги планшету и внимательно изучал содержимое моего телефона, пока я была в ванной. На меня от такой наглости напал столбняк, который закончился воплями о неприкосновенности частной собственности и о неуёмном нахальстве тех, кто её не признаёт. Генри меня вообще не понял, но мобильник от греха подальше вернул. После завтрака я напала на несчастного лорда в мастерской и потребовала репатриации планшета. К моему большому удивлению, Генри упёрся рогом и планшет отдавать не желал ни в какую, хотя этот туго думающий, слегка маразматический старичок его интересовать не должен был абсолютно. На все мои крики и увещевания Боэн отвечал: «Я не успел дочитать», – чем едва не довёл меня до нервного припадка, потому что я никак не могла понять, на каком месте шедевра он остановился. Было там что-то про Братство или ещё нет? После получасовой битвы и клятвенных заверений в том, что он сможет дочитать, как только шедевр будет закончен и выправлен, лорд с большой неохотой отдал мне моё сокровище. Вечером я решила принять душ и вымыть гриву. В конце водных процедур я потянулась за баночкой со скрабом, обнаружила, что от неё даже воспоминания не осталось, и, со страшными ругательствами набросив халат, побежала сначала в ванную Генри, а потом к самому Генри, потому что найти там что-то было невозможно. Скраб был сделан вручную, прекрасно пах, и, что самое ценное, после него не требовалось применять молочко для тела. Конечно, я не собиралась его уступать. Генри вернул скраб со скорбным вздохом, но без боя. Меня это не столько обрадовало, сколько насторожило. Впрочем, вечер прошёл мирно. Генри явился на середине превращения спутанной фризской гривы в гриву цивилизованную и уселся возле туалетного столика, чтобы беспрепятственно наблюдать за процессом. Гигантским усилием воли я прогнала ассоциации с ведьмаком, дочесала оставшуюся половину волос и перекинула её за спину. Расчёска замерла в моей руке, когда Генри вдруг спросил: – Почему ты не носишь распущенные волосы? – Потому что они мало того, что мешаются, так ещё и прекрасно путаются. – Жаль. Они очень красивые. В чём сомневаться не приходилось, так это в полной неспособности Генри к комплиментам. Я посмотрела на него через плечо, чтобы убедиться, что мне не послышалось. А Боэн, словно этого было мало, добавил, поднимаясь и проводя руками по моим волосам: – Ты похожа на ундину. К счастью, ему не пришло в голову заплетать мне косу. Мне лишь оставалось надеяться, что он и впредь до этого не додумается.