Не смотри на горизонт никогда

      Утро памятного дня, в который всё пошло кувырком, начиналось вполне обычно. Когда Генри начал наконец высыпаться, оказалось, что много времени на сон ему не надо. Он просыпался раньше меня и лежал под одеялом, проверяя почту, пока я не вставала. На этот раз всё было так же: я открыла глаза и обнаружила, что утыкаюсь носом в его бок, а рука, как обычно, переброшена через него. – Доброе утро. – День, – поправил он меня, внимательно изучая фотографию на планшете. Так как планшет был его, я не обратила на это внимания и с тяжёлым вздохом перевернулась на спину. – Fucking bastards! – неожиданно прошипел Генри с интонацией разозлённой змеи. – Узнаю, кто это делает – сделаю с ними то же самое. Утро или день, для лорда добрым оно не выдалось. Ради собственного душевного спокойствия я не стала ничего говорить и хотела потихоньку сбежать в ванную, когда он добавил с неожиданным уважением: – Но профессионалы. Посмотри, – и сунул мне в руки планшет. Ещё не проснувшись толком, я взяла его и тупо уставилась в экран. Перед чёрными елями, чьи верхушки смотрелись вырезанными из бумаги на фоне бледного неба, в заляпанном кровью снегу лежали освежёванные туши. «Что ещё за фильм ужасов с утра пораньше?» – подумала я и хотела уже вернуть планшет, как Генри услужливо перелистнул фото. Это вовсе не освежёванные туши были. На фото был изуродованный человеческий труп. Кожа со спины была содрана, рёбра отделены от позвонков и разведены в стороны, и на них были наколоты внутренности. Я почувствовала тошноту, а Генри как ни в чём бывало говорил: – Ритуал «кровавый орёл». Сначала кожу на спине разрезают и снимают, затем с помощью топора либо молотка и зубила отделяют рёбра от позвоночника. Рёбра разводят в стороны, так что они напоминают крылья, после вытаскивают лёгкие… – Хватит! – крикнула я, отворачиваясь. – Убери это от меня сейчас же! Он посмотрел на меня с недоумением. – Очень аккуратно сделано. Здесь использовался топор, и тем не менее… – Генри, я же сказала, хватит! Он с сожалением вздохнул. – На это тоже смотреть не будешь? – Опять какая-нибудь мерзость? – Эти двое были обнаружены за стоянкой экспедиции. Их насадили на колья. Стоит сказать, что эта казнь не так проста, как кажется. Главная загвоздка в том, чтобы кол пронзил тело, не задевая жизненно важные органы. Если всё сделано правильно, человек может оставаться в живых до семи дней. Эти умерли через пять. Прекрасная работа. Я вскочила, бросилась в ванную и просидела там дольше обычного. Моя уверенность в том, что Боэн не причинит мне вреда, и без того слабая, значительно поколебалась. Тем не менее, сбегать прямо сейчас причин не было. Что я, не знала о его любви к садистским развлечениям? И он хотя бы просто рассказывает об этом, но не участвует в этих зверствах. Неужели Охотники Дива способны на такое? Мне было известно, что непрошеных гостей они убивают, но чтобы таким изуверским способом! И как к этому относится Див? Да нормально он к этому относится. Судя по немногочисленным обмолвкам Ладимира, ещё и собственноручно может такое сделать. Правда, удовольствия ему это вроде бы не доставляет. Я дочистила зубы и смотрела несколько минут на своё взлохмаченное со сна отражение в зеркале. Необходимость выходить из ванной и вновь видеть человека, который измывательствами над людьми восхищался как «прекрасной работой», вызывала острую неприязнь. А чего ты хотела, когда согласилась на совместную жизнь с ним? Рассчитывала на милоту, пушистость, бабочек-цветочки? Я оторвалась наконец от зеркала, вышла и в спальне столкнулась с Генри. – Тебе не понравилось? – спросил он. Или у меня галлюцинации на фоне стресса, или в его голосе действительно было огорчение. – Генри, будь добр, избавь меня впредь от подобных зрелищ. Кроме ужаса и тошноты, они ничего не вызывают. – Хорошо. Я не знал. Почему-то мысль о том, что теперь он станет любоваться такими фотографиями в одиночку, меня не обрадовала. Я случайно опустила взгляд и обнаружила, что Генри предоставил мне чудесную возможность убедиться в полном отсутствии волос на его теле. Вообще на всём. Ещё один любитель спать обнажённым. Если б перед этим не было жутких фотографий, я бы непременно разразилась криками на тему бесстыдства. Но сейчас я лишь вздохнула, буркнула: «Халат бы надел», – и пошла в гардеробную, чтобы переодеться. Он зашёл следом, забрал халат и удалился. Завтрак прошёл в молчании. Генри вёл с кем-то оживлённую переписку, и я только радовалась этому – в данный момент общаться с ним не хотелось. Даже видеть его было неприятно, хотя ранее мне казалось, что я могу спокойно смотреть на него. Теперь в созерцании изуродованной левой половины лица крылось злорадное утешение – внешнее уродство отражало уродство внутреннее. После завтрака мы разошлись. Генри затерялся в недрах дома, а я отправилась в библиотеку. Обычно монотонная работа отвлекает от плохих мыслей, но на этот раз больше часа миновало, прежде чем я более или менее успокоилась. Меня ведь правда никто не заставляет жить с ним под одной крышей. Я могу уйти в любой момент. А стоит сказать Ладимиру – и о Боэне можно забыть навсегда. Почему я с ним? Из жалости? А что, если ужасные сны – возмездие за его жестокость? А ведь он мне доверяет. Полностью. Что стоит прихватить в постель нож и воткнуть ему в глотку, пока он будет спать… Всё, хватит. Я сама становлюсь такой, как он. Время шло. Книги перемещались со стола на полки книжного шкафа, выстраиваясь аккуратными рядами. Мне удалось успокоиться, и даже не возникло желания засветить чем-нибудь Боэну в лицо, когда он пришёл, чтобы позвать меня на ланч. Я не успела проголодаться и попыталась отказаться, но все попытки разбились об изумление Генри и финальный вопрос: «Что из того, что ты не голодна? Можно же поесть!». Тут я сдалась. К еде у него какое-то ненормально трепетное отношение. Недавно я пыталась объяснить ему, что голодаю, чтобы похудеть, и потерпела полную неудачу – он пришёл в ужас от одной мысли о том, что голодать можно намеренно. Или я ошибаюсь, или кто-то когда-то постоянно недоедал… Ланч прошёл так же тихо, как и завтрак – Генри внимательно разглядывал какие-то фотографии на планшете, то и дело кривя губы. Меня сначала мороз продрал по коже, и я поднялась якобы за тем, чтобы налить себе чаю – на самом деле, чтобы краем глаза заглянуть в планшет. На этот раз там была какая-то откровенная порнография – детали разбирать я не стремилась, однако обилие обнажённых тел приметила. Оставалось только надеяться, что тела принадлежали живым людям. После ланча я вернулась к работе. Всё шло прекрасно, в доме было тихо. Часа через полтора (я как раз с триумфом закончила второй шкаф и любовалась своей работой) что-то со всей силы ударило в дверь. Моё сердце ухнуло вниз от испуга, но следом раздался яростный кошачий мяв, который сразу меня успокоил. Люцифер возмущался наличием в доме помещения, куда он не мог попасть тотчас же. Я впустила его, он гордо продефилировал к столу с пуговицей в зубах, уронил её на пол и начал на неё яростную охоту. На здоровье, главное, сам играет, и партнёр ему не нужен. Когда я потащила книги на вторую полку третьего шкафа, кот загнал пуговицу под диван и принялся отчаянно её вытаскивать. Было забавно смотреть, как он, изгибая пухлую тушку и подёргивая из стороны в сторону хвостом, протискивает толстую лапу под диван и ожесточённо ей там шурует. Делу это нимало не помогало. Я спустилась со стремянки и распласталась на полу рядом с котом. Повозив под диваном рукой, мне удалось ухватить пуговицу и вытащить её. Странная какая-то пуговица. Коричневая, овальной формы, и дырочек не видно. Размером с мою ладонь. И… Ёжкин кот! Это же кабошон из болдер-опала! Под лампой прозрачные жилки в коричневой породе заискрились, засверкали, и из-за обилия ярко-синих и фиолетовых всполохов казалось, что в скалистых берегах бегут ручьи. Какой же красавец! И такими камнями Боэн позволяет играть своему коту? У богатых свои причуды, но опал стоит очень и очень недёшево. По игре видно и по размеру. А у котов есть манера красть всё, что плохо лежит, и превращать в свои игрушки. Уточню-ка на всякий случай. Опал играл в моей руке, завораживая разноцветными огнями. Не отрывая от него глаз, я медленно поднялась по лестнице на второй этаж. Из кабинета Генри доносился шум, я пошла на звук, остановилась там, где полагалось быть двери, подняла голову… …и остолбенела. На столе прямо перед моими глазами разворачивалась давнишняя отвратительная сцена в холле. Те же светлые, разметавшиеся по плечам волосы, та же мучительно выгнутая спина… хриплые стоны… Только на этот раз вместо девушки был парень. Боэн грубыми, резкими толчками входил в него сзади, одной рукой удерживая за его спиной руки, другой вцепившись в его волосы. Шлепки и хлюпанье разносились по всему кабинету; бёдра парня с внутренней стороны были выпачканы кровью и спермой. Парень дёрнулся, вскрикнул, Боэн очень знакомым движением со всей силы ударил его лицом о стол и в этот момент заметил меня. Кажется, он что-то сказал, но меня сдуло уже во время последовавшего за ударом влажного хруста. Я молнией влетела в библиотеку и заметалась. Снова, снова то же самое! В голове царила полная неразбериха. В руки я взять себя не успела, потому что почти сразу вслед за мной в библиотеку, завязывая халат, зашёл Боэн. – Что ты хотела? – спросил он. Я уставилась на него выпученными глазами. Можно было подумать, что его оторвали от чтения или чаепития, настолько спокойным был его тон. На происходившее в кабинете указывала только ещё не пропавшая эрекция и не восстановившееся толком дыхание. Я молчала, не в силах ему ответить. Его зрачки расширились. – Что-то случилось? Энн? На этот раз я молчала от изумления. Как это понимать?!! Боэн сдвинул брови (точнее, одну бровь) и быстро огляделся. Не заметив ничего подозрительного, он вновь посмотрел на меня. – Что тебя напугало? Ко мне наконец вернулся дар речи. – Ты ещё спрашиваешь?! В его глазах промелькнула растерянность. Он явно ничего не понимал, я – тоже. Он только что зверски насиловал юношу, а теперь является как ни в чём не бывало и у меня – у меня! – спрашивает, что случилось! – Я не понимаю, – признался Боэн. – Не понимаешь? То, что сейчас произошло в твоём кабинете, ты считаешь нормальным? – О чём ты? Я опешила. Да что он меня, за дуру держит, что ли? И начнёт убеждать, что ничего не было и у меня галлюцинации после недавно перенесённой простуды? – О чём я? – негромко спросила я, однако выдержки хватило лишь на этот коротенький вопрос, и меня понесло: – Блин, Генри! Ты распластал на столе парня, насиловал его так, что стол трясся, и ты у меня спрашиваешь, что произошло?!! Я замерла с раскрытым ртом, когда он расслабился и с облегчением произнёс: – My God! Так ты об этой ерунде… Я моргнула, несколько раз открыла и закрыла рот, а он спокойно продолжал: – Пустяк. Ты помнишь последний большой заказ? Это входит в плату. Я настолько обалдела, что услышала лишь первое слово, а дальше могла воспринимать только его спокойный, расслабленный тон, как будто он говорил о чём-то настолько будничном, что не имело значения. И именно этот небрежный тон сорвал мне последние тормоза. Не успел Боэн договорить, как я взорвалась: – Пустяк?! Ты называешь это пустяком?! Он кричал от боли, у него все бёдра были в крови – для тебя это пустяк?! Хотя что это я! Ведь для тебя насаженные на кол, заживо изувеченные люди – всего лишь «прекрасная работа»! Ты можешь избивать, калечить, насиловать… – Я никого не насиловал!! – вдруг крикнул он так, что у меня зазвенело в ушах. Он смотрел на меня бешеными глазами, тяжело дыша, его руки сжимались и разжимались, и всё моё сочувствие себе подобным начало сходить на нет. Я только сейчас сообразила, насколько рискую и чем мне грозит моя необдуманная речь в защиту его жертв – всего-навсего тем, что я стану одной из них, и меня никто не защитит. Отомстят – возможно, но тогда мне будет уже всё равно. Однако эта мысль, холодя моё сердце, пока трепетала на краешке сознания, как зарница, и, когда Боэн повторил тише: – Я никого не насиловал, – самой мне непонятная бравада гусара перед боем взяла верх над осторожностью. – Не насиловал? А что тогда сейчас происходило в кабинете? Мерлезонский балет?! Его глаза расширились, он сжал кулаки так, что костяшки побелели, грязно выругался и выбежал вон. Только сейчас у меня подкосились ноги, и я села прямо на холодный каменный пол. Что я наделала… что я наделала… какая же дура, господи! Чего я хотела добиться своими идиотскими воплями? Чтобы он разложил меня на измазанном кровью и выделениями столе рядом с тем несчастным юношей? Звонить? Да, давай, звони. Они явятся как раз вовремя для того, чтобы за тебя отомстить. Так, всё. Самоуничижением будешь заниматься потом. Я, держась за ножку стола, медленно поднялась и оперлась о столешницу руками. Дверь в библиотеку запирается на замок, но ключа у меня нет, а даже если б и был, это не помогло бы – у него ключ точно есть… чем он гремит наверху?.. Значит, в ванную, там можно хотя бы закрыться на задвижку, попытаться вызвать помощь и продержаться до её прибытия.       Я отлепилась от стола, и в тот же момент влетел Боэн с кипой каких-то бумаг, швырнул их на стол и повернулся ко мне.       – Читай!       Я оцепенела и как завороженная смотрела в его бешеные глаза. Он дёрнул щекой и повторил:       – Читай!       Непослушными пальцами, не сводя с Боэна взгляда, я нащупала верхний лист бумаги и подняла его. Листок затрясся мелкой дрожью.       Боэн не делал никаких попыток напасть, он лишь стоял и смотрел, стиснув зубы. Удостоверившись, что сию минуту меня лишать жизни не собираются, я поднесла листок к глазам.       Собственно, это был не один листок, а четыре, сшитые вместе золочёной нитью по краю наподобие книжки. Формат нестандартный, меньше А4, но не А5, и шире, бумага хорошая – плотная, гладкая, настолько белая, что немного отливает голубоватым. На листе – затейливая, но вместе с тем строгая чёрная витая рамка. В рамке – текст, написанный от руки. Внизу текста – длинная размашистая подпись и печать, похожая на след перстня-печатки – схематичное изображение скачущей лошади и летящей над ней стрелы с двумя знаками в правом нижнем углу, возможно, инициалами.       Строчки прыгали перед глазами, и я не сразу смогла сосредоточиться на тексте. Боэн по-прежнему стоял неподвижно, словно изваяние. Я попыталась вчитаться и с первых слов поняла, что не преуспею – текст был написан по-английски.       Я перелистнула страницу, собираясь сказать Боэну, что не смогу прочесть это без словаря, и обнаружила дублирующую запись на русском.       «Я, Амавелон, сим удостоверяю, что, находясь в здравом уме и трезвой памяти, по собственной доброй воле, будучи предупреждён о возможных последствиях в виде ран и увечий, отдаю своё тело в полное распоряжение ювелирных дел мастеру лорду Генри де Боэну в счёт платы за заказ от 28 ноября 2019 года. 3 декабря 2019 года. Амавелон».       На остальных двух страницах шло перечисление украшений, входящих в заказ, с ценами, написанное на английском и русском языках.       Я несколько раз перечитывала вторую страницу, вникая в смысл написанного. Точнее сказать, смысл стал понятен сразу. Принять его не получалось.       Я отложила расписку в сторону и просмотрела оставшиеся бумаги. Как под копирку, всё одно и тоже, от документа к документу менялись только имена и печати. Среди прочих промелькнуло имя Иримэ.       Последняя расписка была просмотрена и отложена. Я коротко взглянула на Боэна и быстро отвела взгляд. К счастью, лорд избавил меня от необходимости что-либо отвечать. Он собрал бумаги и вышел.       Я села на стул.       Боэн в самом деле никого не насиловал. Изнасилование невозможно с добровольного согласия жертвы. Но… но как можно заплатить за побрякушки столь страшную цену? Кем надо быть, чтобы за право обладания драгоценностями добровольно терпеть ужасные издевательства над собственным телом? И кем надо быть, чтобы додуматься взимать эту зверскую плату?       Поэтому, когда Боэн вернулся, я не стала перед ним извиняться.       Он успокоился, по крайней мере, в глазах больше не было жуткого бешенства дикого зверя. Сейчас взгляд его был выжидательным.       Я кашлянула и сказала:       – Ты говорил, что… что то, что было в кабинете – плата за последний большой заказ.       – Да.       – Если мне не изменяет память, его делала какая-то влиятельная особа.       – Да, – холодно подтвердил он. – В силу своего положения она не могла расплатиться сама и прислала одного из своих подчинённых.       – Он добровольно пошёл на это?       – Меня не волнует, какими способами от него добились согласия, – сухо сказал Боэн. – Договор он подписал добровольно.       Я замолчала и уставилась на свои сцепленные в замок руки. Он смотрел на меня несколько секунд.       – Что ты хотела?       Ёжкин кот, совсем из головы вылетело…       Не глядя я подвинула к нему опаловый кабошон. Он взял его и поднёс к свету.       – Я думал, что его украли. Уволил горничную… Откуда он у тебя?       Я кивнула на Люцифера, который, заметив в руках хозяина своё сокровище, вцепился в полу халата и требовательно заорал.       Генри посмотрел на него, отодрал от халата и посадил на диван.       – Что ты хочешь этим сказать?       – Кот упёр твой опал.       – Что? – не понял он.       – Кот стащил… в смысле, украл камень.       – Зачем?       Похоже, немало камней пропало в этом доме и немало горничных безвинно пострадало.       Я вздохнула.       – Генри, у многих котов есть привычка тащить всё, что плохо лежит, и превращать в свои игрушки. Мой тоже так делает.       – Игрушки? – удивился Генри.       Я вздохнула снова, забрала у него камень и положила перед Люцифером, который покинул диван и с воплями пытался дотянуться до кармана халата, в котором только что был самоцвет. Котище тут же заткнулся, прыгнул на добычу и принялся гонять её под столом. Я не дала ему как следует насладиться игрой и вернула опал Генри, чем вызвала громогласное Люциферово возмущение.       Генри внимательно посмотрел на орущего кота, вышел и через минуту вернулся с мячиком. Кот мигом забыл про опал, метким ударом отправил мячик в открытую дверь, догнал его, схватил зубами и с торжеством унёс.       Разговор не клеился. Я угрюмо вернулась к книгам, стараясь не смотреть на Боэна. Он несколько минут смотрел на меня, после чего тихо ушёл.       Когда за ним закрылась дверь, я снова села на стул и бездумно уставилась в окно.       После просмотренных договоров назвать Боэна насильником было нельзя. Почему же мне так паршиво?       Похоже, я угодила в ловушку многих и многих женщин. Тех самых, которые выходят замуж за алкоголиков и садистов, терпят пьяные выходки и побои и надеются, что смогут перевоспитать мужей. Я не настолько была обделена умом, чтобы не понимать, что это невозможно.       Однако с Генри мои мозги, похоже, взяли отпуск.       Нет, я совершенно не собиралась делать из него милого толкиеновского эльфика. Но, чем больше мне приходилось находиться с ним рядом, общаться с ним… тем больше я привыкла видеть страдающего человека, который трогательно реагирует на ласку и малейшую заботу, потому что раньше был их лишён (не находилось ни одной идиотки, решившей пригреть на груди извращенца, зверски насилующего девушек и юношей). И – да, я об этом не думала. Но в закоулках сознания медленно пускала корешки мысль о том, что мне удалось из неуправляемого садиста сделать домашнего милого котёнка.       Так вот, не удалось.       На данный момент расклад получался такой. Генри, видимо, всё же привязан ко мне, но привязан как к своему домашнему животному – это факт. Он не причинит мне вреда так же, как не причинил бы вред своему коту. Да, я могу остаться в этом доме. Мы будем так же, как и раньше, есть за одним столом, он будет, когда на него найдёт такой стих, показывать мне свои работы и коллекцию камней, будет заниматься документацией в библиотеке, пока я расставляю книги, будет таскать мою косметику, будет приходить ночью, ложиться рядом и засыпать, обнимая меня… теми же самыми руками, которыми только что ломал запястья своей жертве, удерживая её, пока он разрывал ей влагалище или анус. Да, его жертвы по собственной воле позволяли калечить себя. Да, возникает много вопросов к тем, кто готов заплатить за драгоценные камни такую цену, но дело не в них. Дело в Генри, который принимает эту цену. И, если я не готова это терпеть, то лучше уехать и никогда больше с Боэном не встречаться. Оставить его наедине с собой и своими кошмарами.       Много я думала, механически расставляя книги. И в конце концов решила остаться до конца больничного, а там уже думать об отъезде.       Обстановка становилась напряжённой. Вина в этом была полностью моя: Генри искренне считал, что после того, как он показал мне договоры, между нами всё улажено, и вёл себя как обычно. Я после волнений этого дня не ощущала в себе сил на то, чтобы изображать, что у меня всё в порядке, между тем как в порядке ничего не было.       На следующий день моё настроение не улучшилось. Когда-то давно, лет пятнадцать назад, я обладала чудесной способностью: наутро забывать то плохое, что было прошедшим днём. Потом вспоминала, конечно, но ощущения чего-то нехорошего становились значительно слабее, а к вечеру пропадали совсем. С возрастом это замечательное свойство было утрачено, и утром я проснулась в том же паршивом состоянии, которое было вчера. Генри рядом не было. Спал он сегодня со мной или нет, кто знает. Если опять взял за привычку накачиваться чёрным кофе, можно уезжать прямо сегодня.       Как бы там ни было, он, как обычно, пришёл за мной, чтобы позвать на завтрак. За едой мы молчали: у меня не было желания разговаривать, Генри, в общем, болтливостью не отличался. Пил он чай, точнее сказать, мы пили чай, традиционный английский, с молоком; на правах хозяина Генри заваривал его, и обязательно на мою долю тоже.       Потом я окопалась в библиотеке с твёрдым намерением выходить оттуда только в туалет и поесть. От последнего лучше было бы отказаться, но с Боэном не поголодаешь. Он, кстати, пришёл вскоре после завтрака, посидел немного за ноутбуком и ушёл, к моей радости. Видела я его в этот день лишь в столовой.       Утром пришлось встать рано, потому что пора было выходить на работу. Я разлепила веки, выключила будильник, мрачно посмотрела на зашторенное окно и попыталась встать, но не преуспела, потому что меня сильно дёрнули за косу. Я вне себя от ярости обернулась и обнаружила за своей спиной Генри, который мирно спал, сжимая в руке хвостик моей косы.       Я попыталась разжать его кулак, но хватка была мёртвая. К счастью, удалось растолкать лорда, хотя далеко не с первого раза; он воззрился на меня такими сонными глазами, что мне на секунду стало его жалко.       – Косу пусти, – сказала я.       Он послушно разжал пальцы и спросил:       – Ты куда?       Никогда не подумала, насколько трогательными могут быть сонные эльфы-садисты по утрам.       – На работу. Больничный вчера закончился.       Его лицо вытянулось, и я поспешно встала, чтобы избежать дальнейших объяснений. Когда я выходила в ванную, он сидел в постели и нащупывал на тумбочке телефон, чтобы убедиться, что сегодня именно среда.       Думаю, тем, кто читает эти записки, уже ясно, что работу свою я не слишком люблю. Как выяснилось, настолько, что даже на фоне жутких событий воскресенья меня туда не тянуло совсем. После значительного перерыва работать всегда тяжело, и, конечно, именно сегодня пошла толпа народу, значительную часть которой составляли те, которых на библиотечном жаргоне принято называть психами. Это название включает в себя широкий спектр личностей от хамов, уверенных в том, что им все должны, и чрезвычайно въедливых субъектов, которые цепляются к каждому твоему слову, до действительно психически больных людей, которые поливают тебя грязью, а ты ничего не можешь сделать, потому что даже психически больной клиент всегда прав. Из библиотеки я выходила в начале одиннадцатого вечера, с огромным трудом выставив последнего заполошного читателя.       Свои плюсы в этом были, в частности, у меня не осталось времени раз за разом пережёвывать мысль о том, как очаровательный мальчик, который с удовольствием рассказывает о своём собрании камней, трогательно сопит мне ночью в макушку и без зазрения совести заимствует мою косметику, моментом превращается в монстра, с отвратительной жестокостью насилующего своих жертв. Любого пола. Мало того, меня настолько вымотали душевно и физически, что вместо того, чтобы вернуться к родителям, как я собиралась вначале, я поехала к Генри, подозревая, что от него будет проще отвязаться, чем от мамы, которая непременно захочет поделиться со мной последними новостями вроде того, что её подружка идиотски одевается, а родственница из другого города рыдает, потому что её сын развёлся с женой и она теперь не может видеться с внуком.       Генри встретил меня в холле.       – Почему так поздно? – спросил он, забирая у меня пальто.       Я только сейчас вспомнила, что в половине десятого он мне прислал сообщение с вопросом «Ты где?», на которое из-за читателя я ответить не смогла, а потом, разумеется, забыла.       – Я работаю со среды по субботу с тринадцати тридцати до двадцати двух, – ответила я устало. – В воскресенье – с одиннадцати тридцати до двадцати.       И поплелась наверх. У меня не было желания продолжать беседу.       Настроение было хуже некуда, но не из-за Генри. Уже не в первый раз я тихо страдала из-за безысходности своего положения. Как же бесят все эти хамоватые старики и психи, которым надо угождать… Как бесит эта работа… И придётся на ней горбатиться до конца дней своих. Переходить в другую библиотеку смысла нет, везде творится одно и то же, менять сферу деятельности кардинально не получится, потому что по скудоумию своему я не могу работать никем, кроме как библиотекарем.       Наверное, сказалась усталость. Наверное, накатила очередная депрессия перед месячными. Я лежала на застеленной кровати в одежде, свернувшись калачиком и уткнувшись лицом в подушку, и тихо глотала слёзы. Когда пришёл Генри, чтобы позвать меня на ужин, я ему не ответила, в душе проклиная его настойчивость – он ведь не отстанет, причём ответ «Я не хочу есть» его не устроит. И придётся жёстко послать его сквозь зубы, надеясь на то, что хоть так до него дойдёт.       Генри позвал меня второй раз с лёгким оттенком нерешительности в голосе, а потом наступила тишина. Надо же, всё-таки ушёл…       Провалялась я так около получаса, предаваясь неуёмной жалости к себе. От столь увлекательного занятия меня отвлёк какой-то очень знакомый запах. Всё, галлюцинации начались на нервной почве. Откуда тут взяться роллам?       Запах, однако, не исчезал. Я с недоумением подняла голову, привстала на постели… и обнаружила на тумбочке чрезвычайно знакомые лотки из «Тануки».       Я опешила даже больше, чем в то злосчастное воскресенье, когда без приглашения заявилась к Генри в кабинет.       Генри согласно аристократическим привычкам презирал еду из подобных ресторанчиков. Выяснилось это вскоре после моего переезда, когда за ужином я распространялась о том, что повар у него шикарный, готовит изумительно, и всё же я порой скучаю по роллам и пицце. Он сухо заметил, что российским роллам далеко до японских так же, как российской пицце – до итальянской, и на этом тема была закрыта.       И что же теперь получается? Он этот пустяковый разговор запомнил, преодолел свою неприязнь к ресторанчикам быстрого питания, заказал роллы, получил их и принёс мне. Сам. Без всяких просьб с моей стороны.       Да ладно, быть не может!!       Однако роллы – вот они. Никуда не исчезают. Он даже на всякий случай принёс тарелку и вилку с ножом.       С ума сойти… значит, ему всё же небезразлично, что я чувствую?       Я припомнила, как он вёл себя в последние два дня. Это было сложно сделать, потому что оказалось, что он почти не показывался на глаза. Даже в столовой он расправлялся со своей порцией вдвое быстрее меня и уходил. В библиотеку он сунулся только один раз, в понедельник, и больше я его там не видела. Спать ложился, когда я засыпала, и вставал, пока я ещё спала.       Всё-таки сообразил, что мне неприятно его видеть.       Я смотрела на отпотевающие лотки с роллами. И слёзы наворачивались на глаза уже не от жалости к себе.       Пришлось обойти весь дом, чтобы найти Генри. Он тихо сидел на подоконнике в комнате, которую я обозвала «сокровищницей», и задумчиво рассматривал цитрин. Мой цитрин.       Увидев, точнее, услышав меня (он сидел ко мне левым боком), Генри протянул мне камень, не сомневаясь, что я пришла именно за ним.       Нет, вообще надо будет проверить свои камешки на предмет того, не перетянул ли он какие-то из них в свою коллекцию, но это потом.       – Спасибо, но я пришла не за ним.       Он смотрел на меня – своими светлыми зеленоватыми ореховыми глазами, и что-то чудилось в его взгляде… волнение… и тревога?       – Я хотела поблагодарить тебя. За роллы.       – Не стоит, – тихо ответил он.       – Стоит. Только, Генри, я одна всё не съем, а оставлять их на завтра нет смысла – они не испортятся, но такими вкусными уже не будут. Ты ко мне не присоединишься?       Кажется, он не ожидал такого предложения и ответил не сразу:       – Хорошо.       Этот ужин проходил вопреки всем правилам какого бы то ни было этикета. Мне не пришло в голову предложить перейти в столовую, и Генри почему-то ничего не сказал. Он принёс в мою спальню два небольших подноса, тарелку и нож с вилкой для себя, а также додумался заварить зелёный чай. Столом служила тумбочка и частично кровать. Мы сидели напротив окна бок о бок, в полном молчании брали роллы, опускали их в соевый соус и ели, не спеша и вдумчиво, ничуть не стесняясь присутствием друг друга. На подоконнике, помимо соляной лампы, которую я привезла из дома, горела чайная восковая свеча из моих запасов.       Когда с едой было покончено и мы допивали чай, Генри сказал:       – Не так отвратительно, как я ожидал.       Я пожала плечами:       – Мне понравилось.       – Мне тоже.       Помедлив, я несмело прислонилась к его плечу, и Генри обнял меня – видимо, по привычке.       – Что у тебя случилось? – спросил он.       – Да ерунда…       – Не похоже на ерунду.       – Да… просто достала эта работа. Эти пенсионеры, которые хамят на каждом шагу, психи, которые тебя оскорбляют потому, что ты картавишь и они посчитали тебя еврейкой… Этот дурацкий график, когда одна в ночи закрываешь библиотеку, так как у одного охранника выходной, а второй уволился… Эта бесконечная нервотрёпка, которую устраивает начальство… И эта нищенская зарплата… уборщицы получают больше, чем получаю я… Короче… короче, всё достало.       Он долго молчал, внимательно глядя на свечу, и наконец сказал:       – Можно сменить работу.       – Угу. Можно. Но в другую библиотеку смысла нет идти, потому что везде творится то же самое, а для того, чтобы работать не библиотекарем, у меня мозгов не хватает.       – Я не это имел в виду. Ты можешь перейти ко мне.       Я отлепилась от него и посмотрела ему в глаза.       – В смысле?       – Я подумал, что мне нужен библиотекарь на постоянной основе.       – Зачем? Ты же практические не читаешь!       – Иногда читаю, так что порядок в библиотеке придётся поддерживать. Ты… – он покосился на меня и тут же отвёл глаза, – ты не хочешь перейти ко мне на постоянную работу?       Я молчала, и он добавил:       – Оклад сто пятьдесят тысяч в месяц. Без вычетов.       Ёжкин кот… с каким бы удовольствием я бы перешла к нему! Но… садистские развлечения никуда не денутся.       – Генри, я бы согласилась с большой охотой, но…       – Но?       – Мне тяжело видеть такие сцены, как та, что была в кабинете в воскресенье.       Генри задумался.       – Я буду тебя предупреждать, – радостно сообщил он минут через пять. – Для дополнительной платы я использую только кабинет на втором этаже, и на это редко уходит больше трёх часов.       «Зашибись, – проснулся умственно отсталый ёж. – Какая гениальная идея! Ну? Сто пятьдесят тысяч в месяц плюс пару раз за тридцать дней трёхчасовые сессии взимания дополнительной платы с клиентов. Деньги неплохие».       Деньги неплохие, но не в деньгах дело…       – Мне надо подумать.       И очень серьёзно подумать…       Кажется, он расстроился, но… извини, Генри. Я бы без проблем ужилась с очаровательным мальчиком, который время от времени присваивает мои вещи, – но не с извращенцем-садистом. Даже при условии, что я больше не буду видеть эти… сеансы взимания дополнительной платы, меня будет коробить от осознания того, что Генри это делает. Пусть всё остаётся как есть… во всяком случае, пока.