Не смотри на горизонт никогда

      После разговора с Энн Генри был настолько разъярён, что даже не сразу вернулся в кабинет. Это был первый (и, как он надеялся, единственный) случай, когда она его взбесила. Как она могла посчитать его насильником?! Он никогда не опускался до своих хозяев. Если б перед ним стояла не Энн, он бы её ударил.       Генри прошёл в кабинет на третьем этаже, положил договоры в сейф, закрыл и, как обычно, использовал заклинание невидимости для надёжности. Затем он встал у окна, скрестив руки на груди (держать их в карманах было неприлично), и долго смотрел на тёмное, серое, предснеговое небо.       Рабом-саура он стал рано – хозяева быстро разглядели в семилетнем мальчике хорошую игрушку. Их содержали лучше, чем обычных рабов, – в сараях, а не в подвалах, с окнами, и кормили лучше. Но зато среди саура было жестокое соперничество. Генри (тогда, разумеется, он, будучи вещью, имя не носил) очень быстро выучился спать вполглаза и крайне мало и быть всегда настороже – нередки были случаи, когда слишком красивого раба уродовали его же собратья. Пожалуй, единственная причина, по которой тогда ему удалось выжить – привычка хозяев держать вместе мальчиков одного возраста. Он был сильнее сородичей и успешно участвовал в щенячьей грызне за еду и место под солнцем, насколько это было возможно в тех условиях. Чем старше становились рабы, тем больше возрастало соперничество. Изнасилования были в порядке вещей. Жертвами обычно оказывались самые слабые – те, на кого ополчились все остальные и кто не мог дать отпор. Генри никогда не участвовал в подобном – ему было противно, и он, кривя в презрительной гримасе тогда ещё красивое лицо, перебирался подальше от развлекающихся рабов. После побега в Нижний Предел он вёл себя аскетически до того момента, пока не сколотил свою магико-ювелирную империю. Просто брать деньги, хоть и очень неплохие, с бывших хозяев показалось ему скучным, и тогда его изобретательный ум подсказал ему идею с дополнительной платой. Магические артефакты, которые он поставлял, нельзя было и сравнивать с товарами конкурентов; неудивительно, что за них маги едва ли не дрались и готовы были почти на всё, чтобы добиться как можно большего могущества. На дополнительную плату, как оказалось, тоже.       Но ни у кого и никогда не было никаких оснований называть его насильником!       Генри в очередной раз поджал губы, покинул зал, принял душ, надел свежий костюм и отправился в библиотеку. Он был сильно задет и намеревался только убедиться в том, что Энн миновала стадию дурацкого испуга. Однако, когда он, излучая холод арктического айсберга, вошёл, ему пришлось убедиться, что в порядке ничего не было. Энн хоть и говорила с ним, но через силу, и явно едва терпела его присутствие.       Как Генри ни был уязвлён, до него всё-таки дошло, что она может исчезнуть из его жизни, и, чем дольше он за ней наблюдал, тем сильнее убеждался в том, что это может произойти в любую минуту.       В полном замешательстве он ушёл из библиотеки, поднялся на третий этаж и принялся бродить по коллекционному залу.       Ради чего она так прицепилась к Амавелону?       Генри вспомнил, как она объясняла ему, что такое жалость. Котёнок в луже. На котёнка Амавелон не был похож совсем. Хорош котёночек, который, едва переступив порог, попытался его прикончить. Правда, Энн об этом не знала. И не узнает, зачем её пугать лишний раз. Она и без того боится Генри.       Он нахмурился и остановился у окна. Что он делал не так? Генри даже принёс ей договоры, чтобы снять с себя обвинение в изнасиловании, хотя был абсолютно не обязан этого делать. Эти договоры никто, кроме него и его клиентов, не видел, и последние многое бы отдали за то, чтобы узнать, где они хранятся. Почему он до сих пор её пугал?       Генри дотронулся до изуродованной щеки. Нет, наверное, всё же не в этом дело. Она научилась как-то трогательно не замечать его уродство – не отводила глаза при разговоре, мало того, он заметил, что иногда, когда ей казалось, что он на неё не смотрит, она наблюдала за ним. Так же быстро и ненавязчиво привыкла не подходить и не садиться слева от него, и у неё это получалось так естественно, что ему всё чаще казалось, будто левая половина его лица ничем не отличается от правой.       И всё же Энн его боится.       Генри поджал губы и сел на подоконник. Это было неправильно, потому что подоконники не были предназначены для того, чтобы на них сидеть, но в последнее время он всё чаще совершал «неправильные» поступки.       Её напугала сцена в кабинете. Почему?       Генри долго и безуспешно ломал голову, у него ничего не вышло, и он поступил так, как поступал обычно в подобных случаях: вновь спустился в библиотеку, намереваясь спросить Энн. Но она вздрогнула, когда он вошёл, и выражение её лица ему совершенно не понравилось. Генри немного посидел за ноутбуком, делая вид, что работает, на самом деле следя за ней. Нет, не нужно с ней разговаривать, пока она в таком состоянии. У неё даже руки дрожат.       Наверное, со стороны его беспокойство выглядело глупо. Он мог бы стереть из её памяти сцену в кабинете. Но это было бы нечестно по отношению к Энн и к самому себе. Мог бы заставить её остаться без всякой магии, действуя, как склонен действовать весь человеческий и эльфийский род: запугивая и угрожая. Однако Генри никогда всерьёз не рассматривал этот метод. Такими способами он мог бы принудить жить с собой любую эльфийскую красотку или красавчика, которые привлекли бы его внимание, но никто не остался бы с ним добровольно и, тем более, никто не побежал бы ему на помощь. Так, как это сделала Энн. Хотя Генри её об этом не просил и ничего ей за это не обещал.       Он будет идиотом, если её потеряет.       Время шло, а его тревога лишь усиливалась. Энн не хотела разговаривать с ним, даже просто видеть его не хотела. Она лишь терпела его рядом. Даже это было лучше, чем одиночество, но Генри привык к другому.       Когда в глухой ночи он мерил шагами коллекционный зал, явилась, робко постучавшись в стену, Амелия.       Генри окинул её таким взглядом, что она замерла в дверном проёме.       – Что вам нужно? – чрезвычайно сухо спросил он, поправляя шарф – лицо он закрыл, едва услышав шаги.       – Простите за беспокойство, сэр… Вам… вы… вы закончили на сегодня в кабинете на втором этаже?       – Закончил. Вы лишь из-за этого пришли?       – Ещё раз прошу прощения, сэр… но… видите ли… кажется, там клиент.       – Какой, к чёрту, клиент?! – вспылил Боэн и осёкся, потому что сообразил, что напрочь забыл об Амавелоне.       Ругаясь сквозь зубы, он спустился в кабинет.       Амавелон сидел у ножки стола. Лицо его было залито засохшей кровью из разбитого носа. Вместо губ осталось малопривлекательное месиво – хорошо Боэн приложил его лицом о стол. Профессионально. Сам Генри умел уворачиваться от подобных ударов, чтобы снизить, насколько возможно, повреждения лица, но у лощёного королевского фаворита, конечно, такой практики не было.       При звуке шагов своего мучителя Амавелон крупно задрожал и сжался в комок. Генри брезгливо смотрел на скорчившееся у своих ног истерзанное тело. Откровенно говоря, он предполагал увеличить время с трёх часов до шести, и, если б не Энн, так и сделал бы, но сейчас вышло, пожалуй, ещё лучше. – Вы свободны, – надменно процедил Генри сквозь зубы и отправился на третий этаж, оставив королевскую подстилку сходить с ума от счастья. Пусть скажет спасибо Энн. Благодаря ей у Генри совершенно исчезло желание наслаждаться его унижением. Проклятье, Амавелон ведь её видел. Умом он не отличается, но не следует рисковать. Генри стремительно вернулся в кабинет, рывком опрокинул Амавелона, который медленно поднимался, на пол и обездвижил с помощью заклинания. Тот не понял, что произошло, – Генри, в отличие от большинства магов, редко использовал руки, – и на лице его застыл ужас. Затем Боэн, мысленно принудив жертву смотреть ему в глаза, тонко и качественно стёр из памяти Амавелона тот краткий миг, когда Энн заглянула в кабинет. Так будет надёжнее. Генри вернулся в зал и вновь принялся бродить, внимательно рассматривая пол из розового мрамора, как будто надеялся увидеть там что-то интересное. Этот ублюдок легко отделался. Он начал свой визит с того, что попытался убить Генри, обрушив на него такой поток разрушающей Силы, что, будь на месте лорда более слабый маг, его бы разорвало на куски – в буквальном смысле. Но Боэн не был бы Боэном, если бы позволил так легко с собой справиться. Благодаря складу характера и хорошей школе, которую ему пришлось пройти в грязном вонючем сарае, где содержались такие же рабы, как и он сам, он всегда был настороже. Поэтому ни одно из покушений (за этот год, к примеру, их было четыре, сравнительно мало) не завершилось удачей для убийц. Амавелон проявил мощь своего ума, вложив в разрушительный импульс всю Силу, которая у него была, и, когда Генри без особого труда его обезвредил, оказался перед ним беззащитным, как цыплёнок. Ладно, чёрт с ним. Главный вопрос заключался в том, что Генри должен сделать, чтобы Энн не ушла. Сколько он ни бился, на ум не пришло ничего хоть немного дельного. Когда измученный Генри посмотрел на часы, было два часа ночи. Он вздохнул, поплёлся к комнате Энн, разделся и отправился в душ. Простояв под ним полчаса вопреки обычным десяти минутам, он наконец медленно зашёл в спальню. Энн спала, но он не осмелился обнять её и лишь украдкой сжал в кулаке её косу. Следующий день был одним из самых паршивых дней в его жизни: он был почти уверен, что она не вернётся. Вечером, когда часовая стрелка минула девять, а Энн всё не приходила, он был как никогда близок к панике – совершенно чуждому ему состоянию, которое было ему известно лишь потому, что многие из рабов, среди которых он когда-то жил, в него впадали. Естественно, когда Энн не ответила на его сообщение, легче ему не стало, и он написал водителю. Оказалось, что тот везёт её домой – в его дом. Генри не позволял себе испытывать облегчение вплоть до момента, когда она вошла. Вот только вид у неё был такой, что никакого облегчения Генри не испытал. Чёрт побери, в чём же сейчас дело?! Уж Генри никак не мог быть виноват, её целый день не было дома! Или мог? Выждав ровно столько, сколько требовалось, чтобы Энн привела себя в порядок, он нерешительно заглянул в её комнату. Лучше не стало. Как бы не хуже. Она до сих пор не переоделась и лежала на кровати, свернувшись клубочком, спиной к нему. Что у неё с дыханием? Она что… плачет? Генри вышел в полной растерянности. Что делать с плачущими женщинами, он понятия не имел. К такому жизнь его не готовила.       Он не заметил, как обошёл весь дом – это обычно помогало думать, но не сейчас. Ему даже не на что было опереться, чтобы… чтобы что? Как это называется вообще? Короче, как бы это ни называлось (утешение, кажется), он никогда этого не делал и не представлял, как оно делается. Впрочем… впрочем. А что делала Энн, когда он едва не сошёл с ума от кошмаров?       Генри вернулся в коллекционный зал и снова уселся на подоконник, сосредоточенно созерцая голые чёрные деревья внизу. Он очень смутно помнил, что ему снилось (и не желал вспоминать), зато детально помнил, что делала Энн. Как она прикасалась к нему, и он сам потянулся к ней, хотя прикосновений не выносил. Чужих прикосновений, поправил Генри себя. Энн была его. Как они медленно спускались по лестнице, и она придерживала его… смешная! Конечно, она бы не смогла его удержать, если бы ноги его подвели и он всё-таки упал. Как она раздевала его, как сажала на постель и укутывала пледом, как принесла ему чай – как раз вовремя, потому что страх и одиночество почти вцепились ему в глотку. А потом она сидела рядом, обнимая его. Да, да, это всё было, и Генри часто с удовольствием вспоминал эти моменты, но сейчас он, похоже, слишком далеко забрался в прошлое. Ему была нужна не ночь, а утро, следовавшее за ней. То самое, когда он насмерть перепугался, что вновь остался один, и схватил Энн за руку – слишком сильно, потому что координация его движений после безумной ночи оставляла желать лучшего. Он отпустил её, стоило ей закричать, и всё-таки оказался один.       Но, когда он, будучи уверен в этом, клял судьбу, Энн неожиданно вернулась, села рядом с ним и привлекла его к себе. Он, не веря, принюхался – нет, не обман, она действительно сидела рядом, и ноздрей его коснулся слабый запах вербены, – и, счастливо вздохнув, приник к её плечу.       Так, может, она его утешала?       А ведь правда! Генри с удовольствием обнял бы её и держал в объятиях до тех пор, пока она бы не успокоилась, но что-то ему подсказывало, что пока ему не следует этого делать, потому что он, скорее, её напугает, а не успокоит.       Что ж. Значит, её нужно накормить и потом уже утешать.       Да, но от ужина она отказалась! Точнее, не то чтобы отказалась, просто не пошла.       И что же теперь делать?       Генри, хмурясь так, что начало ныть межбровье, прошёл одиннадцать кругов по залу, вновь сел на подоконник и вцепился в цитрин. Она ему говорила, что любит японскую кухню. Он даже название ресторанчика запомнил.       Генри никогда не нравился Нижний Предел (Верхний тоже), но технические достижения нынешнего времени пришлись ему по вкусу. Теперь не надо растрачивать Силу, добывая информацию, достаточно просто набрать запрос в поисковике.       Генри быстро нашёл нужный ресторан и пару минут листал меню, потому что понятия не имел, что из этого изобилия нравится Энн. Точно не всё, в еде она избирательна, если не привередлива. Чёрт с ним, речь шла о роллах, значит, их он и будет смотреть.       Это, конечно, сузило круг поисков, но не облегчило их. Генри сам уже очень давно не ел что попало, да и в худшие времена не опускался до того, чтобы, подобно остальным рабам, хлебать помои. Роллы, представленные на сайте, мало походили на те, которые он ел в Японии. Правда, тамошним жемчугом он увлёкся в конце прошлого века, а мир людей так быстро меняется…       Может, всё же заказать японские? Можно, но вряд ли их привезут хотя бы за час.       Ладно, в конце концов, эти Энн уже ела, и они ей нравятся. Какие-то из них. Знать бы ещё, какие…       Генри изучал состав, пока не сообразил, что так он провозится всю ночь. Он вздохнул, выбрал наиболее съедобные и оформил заказ.       Курьер явился на удивление быстро – сорока минут не прошло, – и оставил заказ у двери, как и было указано. Генри забрал пакет, отнёс на кухню и внимательно осмотрел содержимое.       Роллы выглядели неплохо и даже пахли вкусно. Правда, пластиковые лотки… пластиковые соусницы… хотя чего ещё можно было ждать? Генри поборол соблазн выложить всё на тарелки, сгрузил лотки на поднос и задумчиво покрутил в руке деревянные палочки.       Энн точно ими пользуется?       Не желая долго раздумывать над этим вопросом, Генри просто добавил к палочкам нож и вилку и понёс поднос наверх.       Бесшумной тенью он скользнул в спальню. Ничего здесь не изменилось, даже позу Энн не поменяла, только ещё сильнее сжалась. Генри аккуратно поставил поднос на прикроватную тумбочку и исчез.       Ноги сами принесли его в зал, который Энн по привычке давать всему странные прозвища назвала сокровищницей. Генри снова взял цитрин, сел на подоконник и задумался.       Он точно всё сделал правильно? А как это вообще правильно делается? Нет, накормить её надо обязательно. А вдруг она и на роллы не польстится? А если польстится, через какое время можно будет начинать её утешать?       Генри долго бы ещё ломал голову над этими вопросами, если б его не нашла Энн.       Он не собирался есть нечто из второразрядного ресторана, но его ещё никогда не приглашали на ужин. Генри не смог отказаться, тем паче, что и сам до сих пор не ел, и решил, что с последствиями будет разбираться потом.       Ужин проходил странно и, разумеется, совершенно неправильно, но… Но очень тепло. Если б Генри ужинал один, несомненно, он делал бы это в столовой. Сидеть на подоконниках неправильно, но ещё более неправильно использовать кровать в качестве дивана и стола одновременно! Генри пошёл на это только ради того, чтобы не спугнуть Энн, – а пугалась она чрезвычайно легко и, как выяснилось, ещё и по непонятным причинам. Но так приятно горела соляная лампа, растворяя сумрак в мягком оранжевом свете, так светло и весело вздрагивало пламя чайной свечи… и так радостно было ощутить наконец присутствие Энн, которая сидела совсем близко от него!       Значит, Генри всё сделал правильно. Он окончательно убедился в этом, когда Энн прижалась к его плечу и он наконец-то её обнял.       Только разговор получился невесёлый. Генри не понаслышке знал о мерзких клиентах, сам на заре карьеры сталкивался с подобными. Он давно уже создал такое положение, что самый отвратительный клиент в разговоре с ним становился шёлковым. Как-никак, прежде всего ему, клиенту, нужен был очередной ценный камень! Если он откажется, мигом найдётся другой, более сговорчивый, и, может статься, направит Силу, обретённую посредством упущенного артефакта, против него же. Генри всё равно останется в выигрыше. Тем не менее он прекрасно помнил то время, когда покупатели могли творить что хотели, а он был вынужден терпеть, чтобы не растерять клиентуру. Энн он прекрасно понимал.       Идея взять её на постоянную должность родилась тотчас, и Генри мигом осознал, насколько она хороша. Ведь теперь Энн будет всегда рядом, он сможет видеть её, когда захочет!       Но Энн неожиданно отказалась, и Генри сразу сник. Она до сих пор его боится. Других причин для отказа он не видел.       На следующий день он с превеликим нежеланием отпускал её на работу, да и ей, похоже, не больно-то хотелось ехать, что давало слабую надежду на то, что она всё-таки передумает.

***

      Я всё утро раздумывала над предложением Генри и склонялась к тому, чтобы отказаться. Упорно не получалось принять его «тёмную сторону». Конечно, у каждого она есть, но не каждый измывается над людьми. Умственно отсталый ёж болтал ногой и уверял, что я страдаю ерундой. Если это – та самая причина, по которой следует отказаться от предложения Генри, то тогда нужно идти до конца и съезжать от него. Какая разница, где я работаю, если живу вместе с ним под одной крышей? Это во-первых. А во-вторых, вещал неугомонный ёж, что нанесёт больший вред твоей психике: садистские интрижки Генри, которые ты видеть не будешь, или умственно неполноценные клиенты и просто хамы вкупе с долбанутым начальством? И надо учесть то, что за первое платят в семь раз больше.       «Так-то оно так, – возражала я, – но где гарантия, что Боэн не решит от скуки развлечься со мной?».       «Ага, прям жаждет, – презрительно фыркал ёж. – Бежит, путаясь в шнурках. На кой фиг ты ему сдалась, красотка перезрелая, если у него под боком рой молоденьких обворожительных эльфиечек и эльфиков?».       Тем не менее, я ежом убеждена не была. После восьми библиотека опустела. Я сидела за кафедрой в холле и читала Докинза, мыслями постоянно возвращаясь к Генри. Да что ж он так в мозг въелся, зараза… Хотя, скрывать нечего, его попытка меня утешить произвела сильное впечатление. Я бы в жизни не поверила, что он способен на такое.       А может, я очень плохо его знаю?       Безусловно, плохо. Наверняка о нём я не знала ничего, кроме того, что он эльф. И то с оговорками, вдруг он полукровка… В нагрузку шло неадекватное и, как следствие, непредсказуемое поведение, что вкупе с почти полным отсутствием мимики (ту, что оставалась, из-за своеобразия сложно было трактовать) попытки разобраться в нём успешно сводило на нет.       Может, и шут с ним? Зачем мне заниматься душекопательством, рискуя жизнью и здоровьем? Доделаю работу, получу свои двести тысяч и свалю. Эта привязанность с моей стороны начинает всё больше походить на болезненную.       Но он так трогательно засыпал рядом со мной… даже, наверное, по-своему попытался произвести впечатление, устроив мне экскурсию в сокровищницу. Хотя, может, как любой по-настоящему влюблённый в своё дело человек, он обожает рассказывать о коллекции минералов, но благодарных слушателей до настоящего момента не находилось. Неблагодарных – тоже.       «Стоп, – поднял вверх указательный палец умственно отсталый ёж. – Он, похоже, и о своих садистских увлечениях обожает рассказывать? Ишь, как прытко побежал за договорами».       Кстати… да. Ёж-то, оказывается, не такой уж и отсталый. Какого лешего Генри взялся передо мной оправдываться?       Докинз был забыт. Я, не видя, пристально смотрела на отражение кафедры в стеклянных дверях.       Боэн взбесился, когда я назвала его насильником. Натурально взбесился, что я заметила, но из-за склонности стоять на своём до идиотизма отодвинула в сторону. В какой-то миг появилось чувство, что ещё немного – и он меня ударит. Однако Генри вместо этого притащил пачку договоров.       Ничего удивительного не было бы в том, если б в ответ на мои тирады в защиту несчастного окровавленного юноши он бы равнодушно пожал плечами… а, нет, не пожал бы. Его жестикуляция сродни мимике – полностью отсутствует. Он даже головой никогда не кивает. Значит, он бы равнодушно повернулся ко мне спиной и пошёл дальше делать из парня инвалида. Он мог бы, раз его настолько выбешивают обвинения в изнасиловании, следуя своим садистским склонностям, ударить меня по лицу, чтобы больше неповадно было.       Однако он, каким-то чудом не позволяя себе распускать руки, помчался за договорами.       И это было ещё не всё. Зачем он так мучается, пытаясь придумать способы, которыми можно было бы меня здесь удержать? Чего проще запереть меня в подвале и угрозами, а может, и побоями, превратить действительно в игрушку, которую можно таскать с собой за лапу по всему дому и укладывать с собой в постель? Если он садист, это идеально бы вписывалось в его схему поведения.       Да что ж за характер-то такой! Только придумала исчерпывающее объяснение – и на тебе, опять не сходится! Противоречие на противоречии! Блин!       Я резко поднялась, прошла мимо удивлённого администратора, сделала большой круг, начав с читального зала и закончив абонементом, и вернулась на место.       Будь Боэн нормальным… ну о какой нормальности может идти речь, если он своих собратьев насилует?! Ладно, будь Боэн обычным, его поведение означало бы, что он дорожит моим мнением и пытается себя обелить. Причём, так как по лицу он мне всё-таки не врезал, дорожит не только моим мнением, но и мной.       Ну, хорошо же. Ты, как мёртвое дерево на болоте в окружении живого леса, который переливается свежей майской зеленью – уродливое безжизненное чудовище. Но ты не пытаешься врать.       С работы я вернулась в чрезвычайно воинственном настроении. Оно, видимо, настолько хорошо читалось на моём лице, что Боэн, который вышел меня встречать, несколько удивился.       – Мне нужно с тобой поговорить, – заявила я, вручая ему пальто и поспешно разуваясь.       Если бы Генри был более сведущ в кинематографе, он знал бы, что подобной фразой начинается подавляющее большинство неприятных разговоров.       – Я слушаю, – сказал он, вешая пальто на вешалку, которая с тех пор, как лорд завёл моду меня встречать, появилась рядом с входной дверью (когда мы уходили, горничная освобождала вешалку и переносила одежду в гардеробную).       Я решительно взяла его за руку и потащила в свою комнату. Генри не сопротивлялся, однако мне казалось, что я спиной чувствую, как с каждым шагом он всё больше и больше удивляется.       Когда мы добрались до места, я наконец оставила руку лорда затем, чтобы поставить стул напротив кровати. Боэн был посажен на стул, я села на постель. У Генри была такая физиономия, словно он ожидал услышать обвинение в убийстве младенцев.       – Я по поводу твоего предложения о постоянной работе.       Любой нормальный человек кивнул бы, поддерживая разговор. Боэн таращился на меня с выразительностью дубового полена.       – Генри, в общем-то, я не против…       Хоть какая-то реакция: глаза распахнулись чуть шире, и он едва заметно подался вперёд.       – Но мне нужна гарантия того, что ты прикончишь меня быстро и без… тех действий, которые ты применяешь к своим клиентам.       Полено начало подавать слабые признаки жизни.       – Повтори, – сказал Генри.       – Мне нужна гарантия того, что ты прикончишь меня быстро и без мучений, без… яростного соития с повреждением внутренних органов.       Теперь я могла чувствовать себя отомщённой: наконец-то мне удалось поставить его в тупик. Он смотрел на меня, приоткрыв рот, и я не сразу заметила, что выражение его лица всё больше напоминает то, которое у него появилось во время нашей выразительной беседы после сцены в кабинете.       – Я… тебя… прикончу? – медленно и раздельно произнёс он.       До меня начало доходить, что мой триумф был преждевременным.       – Fucking shit!! – взорвался он. – Ты всё это время жила со мной, ожидая, что я тебя прикончу?!!       Ой… кажется, я где-то ошиблась. И неслабо, ёжкин кот, ошиблась!       – Не то чтобы ожидая… – залепетала я.       – Да или нет?! – рявкнул он, со всей дури хватив кулаком по подоконнику.       – Да, – еле слышно прошептала я, задрожав, как осиновый лист.       Он вскочил, едва не опрокинув стул, и выбежал вон.       Я попыталась собрать мысли в кучу, не преуспела, потому что он вернулся через минуту и швырнул на кровать пухлый конверт.       – Здесь триста тысяч, – отчеканил он. – Двести – за работу, сто – за моральный ущерб. Ты не обязана жить с тем, кто в любую минуту может тебя изнасиловать или убить. Водитель отвезёт тебя домой.       И я осталась одна. С тремястами тысяч в конверте.       Я смотрела на белый прямоугольник, выделяющийся на мохнатом тёмно-коричневом пледе, и начинала чувствовать, что потихоньку завожусь сама.       Нет, какого лешего, в конце концов?!       Генри я нашла сразу. Разумеется, в сокровищнице, куда я влетела ничуть не хуже, чем он – в мою спальню.       Он круто повернулся, когда я оказалась вплотную к нему.       – Какого беса, Генри?! Ты думаешь, я заберу деньги и смоюсь? И хватит, блин, на меня орать! На свою прислугу орать будешь!       Он отступил на шаг. Я этого не заметила и продолжала напирать на него.       – Хоть на минуту включи мозги, они, к счастью, у тебя есть! Что я должна была подумать, если наше знакомство началось с того, что я увидела, как ты насиловал в холле девушку?!       – Я не…       – Это сейчас я знаю! – сразу оборвала я его. – Тогда откуда мне было это знать?! Затем – твоё пристрастие к фотографиям с изуродованными трупами…       – Нет у меня к ним пристрастия! – взвился он.       – Да, а в воскресенье утром мне просто померещилось!       Он выхватил из кармана телефон и сунул его мне.       – Смотри!       Я хотела заикнуться, что у меня нет привычки, в отличие от некоторых, лазать в чужих телефонах, но его взгляд отбил у меня охоту ерепениться. Эта зараза вновь перехватила инициативу.       Фотографий было немного, и среди них – только камни с разных ракурсов, украшения, необработанные самоцветы. Ничего похожего на воскресные ужасы.       Стоп, он же мне планшет показывал!       Я не успела об этом сказать, потому что, пока я листала фотографии, он принёс планшет.       В планшете садистскими были только воскресные снимки. Остальные на ту же тему, что и в телефоне.       – Ноутбук принести? – ядовито поинтересовался Генри. – У меня их пять.       – Нет, спасибо, – буркнула я, возвращая ему технику.       Генри убрал телефон в карман и швырнул планшет на подоконник.       – Генри, если так, какого фига ты любовался этими фотками в воскресенье?       – Damn it! – рявкнул он и тут же понизил голос. – Это была очень качественная и аккуратная работа!       Я не совсем его поняла, но выразила уверенность, что порнографические фото к этой категории не относятся.       – Нет, – подтвердил Боэн, прямо-таки сочась ядом. – Это фотографии Амавелона. Или я, по-твоему, должен принимать плату не глядя?       Запас вопросов у меня иссяк. Мы молча мерили друг друга взглядами: Генри – опустив голову, так что чёрные пряди висели, обрамляя лицо, я – задрав подбородок и едва не прижимаясь к Генри грудью.       Наконец Генри сел на подоконник. Я устроилась рядом с ним.       Никому не хотелось признавать поражение.       – Извини, – сказала я, – но ты сам виноват. У тебя… у тебя какая-то очень странная и вообще не логичная логика.       – Никто тебя не просит изучать мою логику, – огрызнулся он.       – Предложение о работе ещё действительно?       Он помолчал и всё-таки буркнул:       – Действительно.       – Я согласна.       – Я подготовлю документы, – сухо сказал он.       Снова наступило молчание.       – Генри, – спустя несколько минут позвала я.       Тишина.       – Генри, я есть хочу. Пойдём ужинать?       Он вздохнул и сказал:       – Пойдём.