Не смотри на горизонт никогда

Воцарилось молчание. Див, который, похоже, никогда не испытывал неловкости, вновь взялся за Бальмонта, устроившись на столе в невообразимой и на вид страшно неудобной позе. Я ждала, пока заварится чай, и пыталась незаметно наблюдать за Эдвардом. Мне совершенно не нравилось, как он выглядел, возникало чувство, что за время, потраченное мной на приготовление чая, ему стало ещё хуже. Бледность усилилась, и дышал он, как загнанный зверь. И подозрительно испуганным взглядом смотрел на Дива. Я тоже посмотрела на князя. Он, как обычно, был непрошибаемо хладнокровен, и по нему нельзя было понять, что произошло в моё отсутствие. Но он точно что-то Эдварду сказал. Что-то, что напугало того больше неудавшегося покушения. Спрашивать, конечно же, было бесполезно. Я порылась в книгах, выудила второй том «Опытов» Монтеня и сделала вид, что чрезвычайно внимательно читаю. Когда настало время разливать чай, в гулком огромном холле загрохотало, задрожало, и он наполнился топотом, звенящем цоканьем и громкими мужскими голосами. Я оцепенела, вцепившись в чайник, Эдвард попытался встать с диванчика, и только Див остался непоколебимо спокойным, как Эверест, и лишь с досадой посмотрел на дверь. Волна цоканья, грохота и криков стремительно прокатилась по коридору, дверь распахнулась настежь, едва не сорванная с петель мощным пинком, и в проёме возник гигантский светловолосый мужчина в чёрном. Он изумлённо застыл, и я, не веря своим глазам, узнала Мстислава. Рядом с ним так же внезапно окаменел Равана. Вопли и цокот между тем не смолкали. Мстислав слегка пошатнулся от толчка в спину, Равана сделал вынужденный шаг вперёд и тут же попытался протиснуться за товарища, но ему это не удалось, потому что сзади напирали. Среди общего гомона выделялся знакомый голос, звучащий на предельной высоте: – Какого хрена вы тут встали, как два истукана? Что там?! Да подвиньтесь же, х… вам в глотку! Внезапно всё стихло, и в воздухе повисла мёртвая тишина. Ладимир подпрыгнул, его голова появилась над плечами стоящих впереди приятелей и мигом исчезла. В глазах Дива появился лёгкий интерес. – Ну? – выразительно сказал он. Раздался чуть слышный шорох и тут же смолк. – Так и будем стоять в дверях? Вы здесь василиска увидели? Кто-то робко прочистил горло, и тишина возобновилась. – Проходите, проходите, – ободряюще сказал Див. – Возможно, я даже не всем зубы вышибу. – Простите, сударь, – хрипло пророкотал Мстислав, – только от вашего взгляда василиски дохнут. С ху… то есть, с какой стати мы пойдём? – Дорогой мой, – ласково сказал Див, – если вы не зайдёте сейчас, то весьма скоро окажетесь не в состоянии самостоятельно покинуть этот дом. В коридоре послышалось движение. Мстислав и Равана оттаяли и несмело шагнули вперёд, пытаясь тут же уйти вбок и сохранить относительно безопасное расстояние между собой и Дивом. Вошёл, угрюмо набычившись, Ладимир, за ним Белослав, Шугор и ещё полдюжины незнакомых воинов. Последним протиснулся некто маленький, нахохлившийся и донельзя взъерошенный. Он попытался спрятаться за дверь, но его оттуда выудил за шиворот Равана и толкнул к остальным. На маленького смотрели осуждающе. В библиотеке стало тесно. Если бы чайник был стеклянный, я бы его неминуемо раздавила. Эдвард отчаянно вжимался в диванчик, пытаясь слиться с обивкой. Див обвёл толпу взглядом. – Что тут у нас… Мстислав, Равана и Ладимир… с вами ясно. А вот вы, голубчики… Да, вы двое. У кого-то, как я помню, дежурство в центре. Уж не у вас ли? «Голубчики» – оба блондины с золотыми волосами, оба красивые, но один поменьше и поизящнее, – мрачно смотрели на князя из-под пятнисто-полосатых чёлок. – Молчать долго будем? – Простите, сударь, – сказал невысокий, – нас Шугор и Бес подменили. Белослав выругался сквозь зубы. Шугор что-то задумчиво разглядывал на потолке. Невысокий хлопнул глазами, оглянулся на них, обалдел и решительно прекратил всякие попытки что-либо объяснить. – Это видно, – ядовито сказал Див. – Остаются Мстислав, Ладимир и Равана. Остальные – вон отсюда, пока я добрый. Толпа мигом хлынула в дверь и тут же откатилась назад. В библиотеку влетели Лед и Бересклет. Увидев Дива, они резко остановились. Получившие свободу воспользовались моментом и очень быстро и организованно ускользнули. – А, это, похоже, тяжёлая артиллерия подоспела, – сказал Див, обращаясь ко мне. – Хороши, правда? Волосы дыбом, мечи наголо. Знаешь, могу сказать тебе наверняка: спасти тебя они, быть может, и не спасли бы, но отомстили бы точно. Воины опустили мечи, и те исчезли, словно растворившись в воздухе. Бересклет, утратив своё обычное красноречие, будто случайно отошёл поближе к выходу. Впрочем, он мог бы не беспокоиться: Дива больше интересовал Лед. – Ты что-то зачастил сюда, – сказал князь брату. Лед, к моему удивлению, ничуть не смутился. С обычным невозмутимым видом он прошёл к столу и сел на стул. – Как и ты, – спокойно ответил он. Див прищурил глаза. Бересклет, почуяв перемену атмосферы, подобрался ближе. – Видар всемогущий! – заговорил он вкрадчиво. – Так вот куда ты исчезаешь по ночам! У нашего девственника появилась подружка! Свита сейчас же заинтересовалась и хором уставилась на Дива. – Да ну, – отмахнулся Ладимир, – бредите вы, Бересклет. Быть того не может. – Почему не может? – не согласился Мстислав. – Князь не мужик, что ли? Нашёл подходящую, ну и… Финэриэль, к примеру. – Мстислав, ты чем слушаешь? – сердито спросил Ладимир. – Задницей, что ли? При чём здесь Финэриэль? – Она, по-твоему, просто так в Москве месяц торчит? – Да блин! – вскипел Ладимир. – О ней вообще речи не было! – Ты сам чем слушаешь? Я только что о ней говорил! Бересклет поспешил вмешаться: – Лад, я бы не стал сбрасывать со счетов Великую Владычицу. Она красавица, но стерва. Если добавить Анне её красоту, получается почти идеальная женщина. Но, так как наш воронёнок не маг, он просто встречается с двумя. Я не успела понять, оскорбил он меня или сделал комплимент, как поднялась волна возмущения. – Будь добр не говорить о присутствующей здесь девушке в таком тоне, – ледяным тоном сказал Лед, но его стало почти не слышно из-за пронзительного вопля Ладимира: – Да хватит уже байки рассказывать! Финэриэль не только стерва, но вдобавок тупа, как полено, на хрена бы она Диву сдалась? А Аннушку вообще приплетать не смейте! Если б князь сюда не просто так ездил, я бы знал! – Чё-то вы, Бересклет, это… того, – сказал Мстислав. – Малость берега попутали. Насчёт Финэриэль не знаю, Равана говорил, что она страшная, кроме того, что дура и стерва, но Аннушка-то точно красивая. И умница. Вот и Равана так говорил, у него спросить можете. – Похоже, я должен перестать верить своим ушам, – язвительно заметил Бересклет. – Пять минут назад они якобы слышали, как ты сказал, что Див встречается с Финэриэль. – Так это… если просто потрахаться, почему нет? – рассудительно сказал Мстислав. – А для души, конечно, с Аннушкой. – Мстислав, ты наивен, как первобытное дитя. Нашёл кого слушать! – презрительно фыркнул Бересклет, едва дав ему договорить. – Для Раваны все, кто без шерсти, страшные… Равана поднял голову. Я, пробормотав: «Пойду-ка ещё чаю заварю», – сбежала на кухню. Заваривать травяной чай – занятие, которое можно растянуть на час, имея под рукой соответствующие ингридиенты. У меня таких не было. Я налила чайник доверху, уселась на диван и принялась ждать, пока вскипит вода. Интересно, что это за Финэриэль, с которой будто бы встречается Див? Конечно, мой мозг автоматически убрал из фразы «будто бы». Знатная эльфийка, разумеется, богатая, разумеется, красивая… возможно, умная. Мнение Раваны стоило немного, потому что Равана был, грубо говоря, зверем в обличие человека и вкусы у него и впрямь были причудливые. Правда, Ладимир тоже считал её не очень умной особой… Неужели Див станет встречаться с пустоголовой красоткой? Если, как выразился Мстислав, «только потрахаться», то без разницы, есть мозги или нет. Но… я не думала, что Див будет встречаться с женщиной только ради секса. Что же получается, он такой же, как все мужчины, и его может увлечь знойная красотка, лишь взмахнув перед ним подолом платья? Что ж поделаешь… все мужчины в этом плане одинаковы. Насчёт Геральта у меня и не было сомнений. Если бы поблизости оказалась красавица с ногами от ушей и четвёртым размером бюста, у меня не было бы никаких шансов. Мне просто крупно повезло. Но Див меня разочаровал… «Интересно, – подал голос ёж, который раскачивался на стуле, сложив передние лапки на груди. – С чего бы это вдруг тебя так задело? Какое тебе дело до того, с кем он спит? Впору подумать…». «У тебя все мысли в одну сторону, – оборвала я его. – Див для меня был идеалом мужчины. Даже не так, он… как тебе сказать… в Элладе его бы назвали полубогом. Красота, которой не бывает у простых смертных, царственная осанка, благородство в каждом движении и этот особенный взгляд, который, кажется, видит твою душу… Что угодно можешь мне говорить, но негоже богу встречаться с красивой дурочкой ради того, чтобы потешить плоть». «Древнегреческие боги с тобой бы поспорили, – буркнул ёж. – Они напропалую спали с красивыми женщинами, причём наличие ума вовсе не требовалось. Полубоги тоже. А Див, стало быть, низвергнут с пьедестала?». «Получается так, – пожала я плечами. – Я сама виновата, не надо было приписывать ему совершенство. Тогда и разочаровываться бы не пришлось». «Давай рассуждать логически, – оседлал ёж любимого конька и сложил лапки на животе. – Что изменилось после того, как ты узнала, что ничто человеческое ему не чуждо? Очевидно, что красоту он не утратил. Осанку тоже. Прожигающий взгляд, от которого поджилки трясутся, как был при нём, так с ним и остался. Странные манеры вроде усаживаться на подоконники и подлокотники в самых неудобных позах, нежелания пользоваться дверями и поедания горбушек – тоже. Даже его ум при нём… при нём, не спорь! Иначе его давно бы отправили в небытие многочисленные «доброжелатели». Чтобы тебе было яснее: если его и можно увлечь стройными ножками и упругой грудью, то только тогда, когда он сам этого захочет. И, наконец. Он по-прежнему будет являться тебе на помощь, и вовсе не обязательно его об этом просить…». «Здесь ты уже загнул! – оборвала я наконец его тираду. – На фига я ему сдалась!». «Фига не на фига, но так и есть. Неужели ты думаешь, что сегодня он заглянул в гости по чистой случайности как раз тогда, когда Эдварду (и тебе заодно) грозила нешуточная опасность?». Я хотела возразить, но быстро поняла, что под логику ежа не подкопаешься. Див всегда являлся в нужный момент, однако сейчас его появление выглядело действительно странно. Ладимир его просил за мной приглядеть? И он так проникся этой миссией? Мои размышления были прерваны появлением Эдварда. – Вам помочь? – спросил он, оглянувшись. – Пока не нужно, спасибо. Разве что потом чай отнести. Но вообще лучше бы вам, Эдвард, не вставать. Я даже спрашивать не буду, как вы себя чувствуете, у вас всё на лице написано. Почему вы не остались в библиотеке? Эдвард снова оглянулся. – Они там сейчас перебьют друг друга, – мрачно сообщил он. Как вовремя я ушла… – Бог с вами, Эдвард. Там же Див. При нём никто никого убивать не будет, – неестественно бодрым тоном сказала я, невзначай припомнив, как Мстислав едва не сцепился с Геральтом фактически на ровном месте. Эдвард промычал в ответ что-то невразумительное и пожал плечами, не соглашаясь со мной. Ясно было, что в библиотеку он не вернётся. Я засыпала в заварочный чайник мяты из расчёта на восемь человек, залила душистые листья кипятком и села на диван рядом с Эдвардом ждать, пока заварится чай. Не знаю, как мой сосед, но я от души желала, чтобы он подольше не заварился. Наверное, каждый из моих читателей знает тот момент, когда персонажи, между которыми сложились натянутые отношения, в силу обстоятельств (или без оных) становятся друзьями на всю жизнь. Бабочки порхают, цветы цветут, бывшие враги смотрят друг на друга с обожанием. До обожания у нас с Эдвардом дело не дошло, бабочки крепко спали и порхать в угоду внезапно вспыхнувшей симпатии не собирались, цветы помёрзли, но всё же неприязнь между нами значительно ослабла. Эдвард, похоже, чувствовал это в той же мере, что и я, иначе не пришёл бы на кухню. Но он благоразумно молчал. Я же сочла момент идеальным для того, чтобы не оставлять между нами никаких недомолвок. – Знаете, Эдвард… просто, чтобы между нами не было недоразумений… Я совершенно не претендую на вашего партнёра. Несколько секунд назад Эдвард был не в благодушном, но в сносном настроении. Если следовать его логике, после краткого разговора с Великим Князем он должен был удостовериться, что Анна на самом деле подослана Братством. То, что князь так рьяно бросился на её защиту, ничего не доказывало – забота Ворона о своих подопечных и знакомых была общеизвестна. Недоумение вызывало другое. Зачем такая сложная схема? Расправиться с Боэном Див мог бы на раз-два, особенно если взялся бы за дело сам. И потом, Эдвард проверял Анну и ничего подозрительного не обнаружил. Боэн нашёл её резюме совершенно случайно на одном из сайтов. Получается, Эдвард напрасно едва её не убил… Положа руку на сердце, он готов был признать, что Анна далеко не самый плохой вариант. Не похожа она была на расчётливую корыстную стерву. И, если она искренне привязана к Боэну, он готов был с ней примириться. Тем более, что примирение с ней давало прекрасную защиту в виде воинов Братства с Великим Князем заодно. О чём Эдвард не подумал, так это о том, что девушка, к которой испытывает симпатию Генри де Боэн и, по всей видимости, князь Корвус, так же, как и они, может иметь склонность к странным выходкам. И сейчас он знакомится именно с этой её особенностью. – Простите, Анна, я не понял вас. О каком партнёре идёт речь? Что же получается, удивилась я про себя, Генри у него не один? Ай да Эдвард! А с виду – тихоня тихоней. – Я говорю о Генри де Боэне. – Но я не партнёр, а всего лишь его заместитель. Нет, всё-таки не удастся избежать неуклюжих эвфемизмов. – Я имела в виду… эээ… партнёра по интимной связи. Стыдливые люди в подобных ситуациях краснеют. Эдвард благодаря своему эльфийскому происхождению краснеть не умел и побледнел настолько сильно, что я заволновалась, как бы ему не стало хуже. – Я не сплю с господином де Боэном, если вы это имеете в виду, – отрезал он. Моё удивление было сильнее желания провалиться сквозь землю, но всё же не намного, поэтому я начала: – А как же… – и тут же прикусила язык. – Как же что? – с понятным раздражением спросил он. – У меня нет склонности к мужчинам. – Ничего, – пролепетала я, уставившись на свои руки и поглаживая серебряную рысь по лбу. – Потрудитесь закончить, раз начали! – Просто Генри… то есть господин де Боэн… – Что господин де Боэн? Я тяжело вздохнула. – Господин де Боэн обладает удивительным талантом ставить людей в неловкое положение. Он мне сказал, что вы не очень хороши в постели. Эдвард опешил. – С чего он взял?! – Уже не знаю, – сказала я. – Я поначалу решила, что вы были его любовником. – Нет, не был, – отрезал Эдвард. – Я вам верю. – Спасибо, – буркнул он и через минуту спросил: – Почему вы с ним вообще заговорили на эту тему? – Не я с ним, а он со мной! После того, как он предложил мне с вами переспать, если… – Что он предложил?! Положительно, у Эдварда сегодня день неприятных открытий… Так, стоп! – Не поняла… а он с вами разве не говорил? – О чём?! – бедный Эдвард едва не схватился за голову. – О том, чтобы… это… – Чтобы что?! Ну, Генри… вернись только, я тебе устрою! – Чтобы… вы со мной спали. Во всех смыслах. У Грея был такой вид, что ради собственной безопасности я предпочла быстренько выставить чашки на поднос, разлить по ним чай и сбежать от греха подальше. В дверях я едва не столкнулась с Раваной, который забрал у меня поднос и понёс в библиотеку. Я поспешила за ним. Никакого смертоубийства в библиотеке не было. Лед остался на стуле, Див – на столе, Бересклет кое-как устроился на подлокотнике диванчика, а свита, которой было не привыкать, расселась прямо на полу. Люцифер восседал в центре комнаты и наблюдал за всеми круглыми глазами, то и дело поворачивая голову. От обязанностей хозяйки дома меня отстранили окончательно и бесповоротно: Равана раздал всем чай, начав с меня и Эдварда. Последний, вопреки моим надеждам, последовал за мной и мужественно занял место на диванчике между мной и Бересклетом. Чаепитие проходило мирно. Свита перебрасывалась шуточками с Бересклетом, Лед и Див помалкивали, мы с Эдвардом – тоже. Мне было неловко, и не только из-за того, что рядом недовольно посапывал Грей. Меня стесняло присутствие Дива. Неприятно было видеть это по-прежнему прекрасное лицо, полные достоинства движения и вспоминать, что этот же самый человек способен превращаться в обычного похотливого самца. Я старалась не отрывать глаз от чашки, но всё же случайно столкнулась с ним взглядом. Мы смотрели друг на друга долю секунды, и тем не менее мне показалось, что он понял. Не знаю, так это было или нет: я намертво вцепилась взглядом в чашку, а его поведение ни капли не изменилось. Да и какое ему дело до того, что я о нём думаю? Когда с чаем было покончено, гости попрощались и оставили меня наедине с Эдвардом, чему я вовсе не была рада. На кухне он отнял у меня поднос с чашками и сгрузил в посудомойку. – Так, значит, – заговорил он, возвращаясь к разговору, к которому мне возвращаться совсем не хотелось, – мистер де Боэн предложил вам со мной переспать, если у вас возникнет такое желание? С моей стороны отказа, по-видимому, не ожидалось? Я тихонько вздохнула. – Да. И именно потому, что о вашем отказе речи не шло, я решила, что он с вами говорил. Эдвард молчал несколько минут. – Что ж, спасибо, – сказал он. – За что? – удивилась я. – За то, что вы не захотели со мной спать.

***

Как ни странно, но после этого отвратительно неловкого эпизода наши с Эдвардом отношения наладились. Стало ясно, что мы с ним находимся в одной лодке и одинаково зависим от нашего сумасбродного хозяина. Пока мне везло чуть больше, чем Грею. Но, что бы ни говорил Генри и каких бы сцен ни устраивал, я не была уверена, что моё везение не закончится в один прекрасный момент. Эдварду решительно нечего было делать, кроме как приглядывать за мной, и он нередко заходил в библиотеку и помогал мне с книгами. Я никак не могла понять, знает ли он о том, что мне известно, кем на самом деле являются мои знакомые из Чёрного Крыла, и о существовании другого мира, помимо Земли, со своими народами, в том числе и эльфами. Дураком Эдвард не был, и трудно было рассчитывать, что кречета на стуле он воспринял как обыкновенную птицу, тем не менее я не решилась уточнять у него этот момент. Было очень жалко, потому что с кем ещё можно посплетничать о Генри, как не с его правой рукой? В общем, всё шло на удивление хорошо – вплоть до того, что Эдвард сам предложил отвезти меня к родителям на мамин день рождения, – и я даже не заметила, как пролетели пять дней. В обед шестого вернулся Генри. Разумеется, он не счёл нужным предупредить меня о своём приезде. Дверь в библиотеку была приоткрыта, чтобы Люцифер мог беспрепятственно приходить и уходить, когда ему вздумается, и я сначала услышала, как отворилась тяжёлая входная дверь, а затем – мужские голоса. Я вышла из библиотеки, прошла коридор и остановилась в начале холла. Мне не показалось – это действительно Генри в чёрном шерстяном пальто, которое необыкновенно ему шло, и в неизменном синем шарфе, прикрывающем лицо до самых глаз. Эдвард что-то говорил ему по-английски, Генри слушал, временами что-то уточняя. Я хотела потихоньку уйти, пока он меня не заметил, но он сразу нашёл меня взглядом и замер, сжимая в руках пальто. Мы смотрели друг на друга несколько секунд, и я вдруг поняла, как отвыкла от его странных манер. Я тихо ускользнула в библиотеку. Мной владели противоречивые чувства: вроде я и рада была его видеть и, как ни странно это было бы, в первую очередь в глаза бросился не синий шарф и не глаз с бельмом, а то, насколько Генри красив… а с другой – я уже успела привыкнуть спать в одиночестве и к тому, что в доме было спокойно. В том смысле, что, пока не было хозяина, не стоило ждать жестоких истязаний и изнасилований. Он пришёл через полчаса, в другом костюме – светло-мятного оттенка, с влажными после душа волосами, и от него сильнее, чем обычно, пахло парфюмом – свежий холодный запах. Я и обнаружила его именно по этому запаху – вошёл он, как всегда, бесшумно. Генри сидел на стуле и смотрел на меня. Молча. И какое-то странное было у него выражение лица… такого я ещё у него не видела. И определить, как водится, не могла, настолько не по себе было от его взгляда. Я отвернулась к книгам. Спиной ощутила, что Генри как пялился на меня, так и пялится. Работать стало невозможно. Я снова повернулась к нему и сказала: – Ты жутко похож на одного моего знакомого. У него, как и у тебя, чёрные волосы, странная логика, и, как и ты, он никогда не здоровается и не прощается. Генри слушал с интересом. – И лицо изуродовано? – спросил он. – Шрам во всю левую щёку. Есть ещё, на правом виске и над правой бровью, но они не так заметны. Генри немного подумал. – Ты меня с ним познакомишь? – спросил он. – Упаси Бог тебя с ним знакомиться! И вообще, речь шла не о нём. Речь шла о том, что кое-кто из здесь присутствующих не желает здороваться даже после пятидневной разлуки. – Ты о себе? Ёж заржал. Я понимала его веселье – Генри со свойственной ему непринуждённостью изящно перевёл разговор на меня. И, главное, возразить ему нечего – я ведь тоже с ним не здоровалась. Ах, так? Ну ладно… Я села на диванчик. – В моём случае как раз неудивительно. Я на тебя злюсь. В какой балаган ты втравил нас с Эдвардом? Генри ответил не сразу. – Что ты имеешь в виду? – осторожно спросил он после краткого размышления. – Ты сказал, что я могу с ним переспать. – Да. – Я сейчас даже не говорю о том, что такое предложение дико само по себе. Почему ты его не предупредил? – Почему оно дико? – возмутился Генри. – Я оставил Грея преимущественно ради твоей безопасности и также для того, чтобы тебе не было одиноко. – Я прекрасно чувствую себя в одиночестве! Ты не ответил на мой вопрос! – Ты же сказала, что тебе не по себе без меня! – Без тебя! Вот именно – без тебя! Как ты не можешь понять, что никакой Эдвард тебя не заменит?! – Почему? – Ты издеваешься? – Нет. Мы уставились друг на друга. В игре в гляделки Генри был куда сильнее меня. Я решила попытаться зайти с другого бока. – Хорошо, пойдём от противного. Ты на время своего отсутствия подпихнул мне Эдварда. Следовательно, если я соберусь уехать на несколько дней, я должна буду оставить вместо себя свою подругу. Ну, чтобы тебе было с кем вести разговоры и спать в обнимку. Так? Генри, похоже, живо представил себе эту картинку, потому что воскликнул едва ли не с ужасом: – Нет! – То есть на моём месте ты никого, кроме меня, не представляешь? – Разумеется, нет! – Слава Богу! Тогда за каким лешим ты вместо себя оставляешь Эдварда?! Генри надолго задумался. – Кажется, я понял, – медленно произнёс он. Я поставила книги на полку и посмотрела на него. – Надо было оставить вместо Эдварда Шугора. У меня появилось необычайно сильное желание постучать головой о стену. – Господи, при чём здесь Шугор? Откуда ты вообще его знаешь?! – Он был вместе с Ладимиром, когда они утром примчались в мой парк. Я глубоко вздохнула. – Почему именно его? – Он красивый, и он тебе нравится. – Ладно, – сказала я, помолчав. – Генри, в твоём окружении есть красивые женщины, которые тебе нравятся? – Да. Ты. Я не поверила своим ушам. Ёж торжествующе хихикал и танцевал победительную джигу. Мне было не до него: я уставилась на Генри, а тот смотрел на меня со спокойным интересом – видно было, что ему нравится разговор и любопытно, что будет дальше. Пришлось его разочаровать, потому что нечего было ему ответить. Вдолбить в его тупую башку, что его не заменит никто, кроме него самого, не получится. И при этом он прекрасно понимает, что меня заменить некем! Абсолютно необоснованный бред. Помолчав несколько минут, во время которых я попыталась разложить по тематике и алфавиту очередную порцию книг, я всё-таки заговорила: – Генри, почему ты не предупредил Эдварда? Генри был раздосадован таким продолжением разговора, но он умел быстро переключаться. Вот только переключился он не так, как мне бы хотелось! – Он тебе отказал? – Господи, Генри! Нет! – вскричала я, мигом сообразив, что могу навлечь на голову ни в чём не повинного Эдварда гнев Боэна. – Я не собиралась с ним спать! Просто случайно зашёл разговор… Генри презрительно фыркнул. – Последнее, что я должен был делать, – это предупреждать его. Похоже, мнение и желания бедного Грея его вообще не заботили. Убедившись, что я не намерена продолжать разговор, Генри с едва уловимой нерешительностью (в первые дни нашего знакомства я бы её не заметила) спросил: – Ты будешь чай? – Я не голодна. Он сник, и до меня дошло, что чаю хотелось ему – после девятичасового перелёта он наверняка был голоден. Я пожала плечами: – Если только за компанию. За чаем я наконец-то заметила, что Генри не только голоден, но и вымотан до предела. Однако мои попытки поскорее разделаться с пирогом и бутербродами ни к чему не привели – он и так никогда с едой не торопился, но сейчас будто нарочно тянул время. Всё когда-нибудь заканчивается, закончилось и чаепитие. Я сначала отправилась в ванную почистить зубы, потом – в библиотеку, будучи уверена, что Генри там не увижу. К моему удивлению, он оказался там и даже с ноутбуком. Следующие полчаса я недоумевала, какого фига он торчит за столом и даже пытается делать вид, что работает, хотя даже мне ясно, что только многолетняя выдержка не позволяет ему уронить голову на клавиатуру и уснуть. Ёж обругал меня глупой эгоисткой, и я вспомнила, что Генри, в отличие от меня, спать в одиночестве не может. Я расставила последние книги и сказала: – Генри, пойдём спать. Ты валишься со стула. – Но сейчас только четыре часа, – без энтузиазма возразил он. – Какое это имеет значение, если ты не спал пять суток подряд? Он покорно поплёлся за мной в спальню. У меня не было привязанности Генри к строгому распорядку дня, и я вполне могла подремать днём, но в таких случаях постель никогда не стелила. Генри не возражал; он разделся и лёг, я укрыла его принесённым из библиотеки пледом и устроилась рядом. Он обнял меня, притянул к себе, уткнулся носом в мою макушку и прошептал: – Я соскучился. Раньше я бы, наверное, сыронизировала над ним, подумав про себя что-нибудь вроде: «Ну надо же! Бывает ведь такое!», – но сейчас у меня не было желания этого делать. Я просто сказала: – Я тоже, – и почувствовала, как он крепче прижал меня к себе.

***

Генри далеко не в первый раз уезжал в командировку, и пять дней было ещё немного. Бывало, он месяцами торчал на приисках, и домой его никогда не тянуло. Раньше для него дом был лишь местом, где можно было находиться, работая, не более того. Он одинаково себя чувствовал и в президентском «люксе», и в своём особняке. Как и Джен Эйр, он мог бы сказать, что у него никогда не было дома. Однако теперь он радовался тому, что возвращается и наконец-то может увидеть Энн. Когда она изо дня в день была рядом, Генри, безусловно, нравилось её общество, но он воспринимал его как должное. Пятидневная разлука всё изменила. Причём всё началось, едва он сел в самолёт, который должен был доставить его в Петропавловск-Камчатский. Генри всегда отличался любознательностью и следил за прогрессом, но брал только то, что было ему нужно. Например, он часто пользовался интернетом, но всегда – по работе и никогда – для развлечения. У его фирмы были аккаунты в социальных сетях и целый штат людей, который следил за актуальностью и обновлением размещаемой информации, но сам Генри нигде не регистрировался. Развлекаться он, по сути, не умел; его развлечения сводились к тому, что он обрабатывал зацепившие его камни, зачастую самым причудливым образом, иногда помещая их в металл, иногда нет. Эти работы не были представлены ни в одном каталоге и уходили по совершенно невероятным ценам, когда Генри решал что-то, по его мнению, не самое удачное выставить на аукцион. Сидя в самолёте, довольно сложно заниматься резьбой по камню, и Генри прихватил с собой книгу. Он читал много, преимущественно литературу по геммологии и минералогии, почитывал и художественную, но редко, потому что творческий полёт человеческой фантазии ему был чужд. На этот раз он взял из библиотеки книгу, которая лежала на виду – «Джен Эйр» Шарлотты Бронте. С этой книгой ему должно было быть проще потому, что он хорошо знал жизнь Англии середины девятнадцатого века, поскольку сам попал в Англию в этих годах, и всё же начало романа заставило его скучать. Главная героиня вела себя дерзко и неуважительно по отношению к тётке, которая давала ей кров и пищу, в ответ получала наказания, которые для Генри даже наказаниями не были. Что это за наказание, после которого ты можешь подняться на ноги и спокойно двигаться как ни в чём не бывало? Смутно он догадывался, что должен героине сочувствовать, но абсолютно не понимал, почему. Перелёт был долгий, развлечений, кроме чтения, никаких (кинематографом Генри не увлекался), и ему волей-неволей пришлось читать дальше. А дальше было куда как интереснее! Генри не всё понял, а многое понял по-своему; как бы там ни было, роман заставил его по-новому взглянуть на отношения с Энн, и Генри был полон решимости обсудить прочитанное со своей подругой. Это был первый раз, когда он торопился домой; и, когда он вошёл и увидел наконец Энн, то не мог насмотреться на неё, потому что впервые видел, как она красива. Ему и раньше нравилось смотреть на неё, но прежде он никогда не назвал бы её красивой. Неясно было, что изменилось сейчас, но Генри это и не волновало. Вот только Энн не была настроена так романтично и быстро спустила его с небес на землю. Ради всего святого, чего ради она так прицепилась к Эдварду? Он всё-таки ошибся, когда оставил его в доме: Грей едва не погиб глупейшим образом, и неизвестно, что было бы, не додумайся Генри заручиться поддержкой Ладимира и его друзей. Да, они патрулировали усадьбу Боэна с несколько излишним рвением, зато Энн была в полной безопасности. И эта ошибка природы по имени Эдвард Грей тоже. Нет, Грей не был плохим магом. Но в исключительно редких случаях становился рассеян и допускал фатальные промахи вроде нынешнего. Предыдущие два раза его вытаскивал Генри – замом Эдвард был хорошим, а ошибаются все, даже эльфы, – в третий раз его вытащил князь Корвус. Интересная фигура, чёрт возьми… Раньше Генри с Братством не сталкивался и о его предводителе ничего не знал. Грей был информирован даже лучше недавно убитого начальника охраны, потому что активно интересовался жизнью сородичей, а у сородичей как раз бывали какие-то дела с Чёрным Крылом. Так вот, Генри имел представление только об эльфах-начальниках. Ни один эльф, облечённый даже мизерными полномочиями, не полез бы сам в драку – это роняло его достоинство. Князю было явно плевать, как он выглядит со стороны, и он с большим удовольствием влезал практически во все драки, в какие только мог влезть, причём его достоинство ничуть от этого не страдало. И вот несколько дней назад он примчался на выручку Энн… Она его знает? Или же в Братстве, так сказать, круговая порука: попросил одного, он позвал на помощь друзей, и в итоге вместо одного охранника получаешь десять. Или двадцать. С начальником организации впридачу. У князя такие настолько дружеские отношения с подчинёнными? Для любого эльфа это было бы неприемлемо, но Корвус не был эльфом. И, судя по его поступкам, дружба с подчинёнными была ещё не самым странным из его чудачеств. Как бы там ни было, никакого вреда Корвус Энн не причинит, стало быть, пока можно отодвинуть его в сторону. Генри хотел хотя бы пару суток провести бок о бок с Энн и не думать о работе. Корвус подождёт.

***

Генри проспал мёртвым сном до глубокой ночи. В час он проснулся и пришёл в ужас от того, что напрочь сбил режим. Я его утешила, объяснив, что режим он сбил куда раньше и что всё придёт в норму, когда он выспится, и отправила его на кухню заваривать чай. Затем я приготовила постель и тоже спустилась на кухню. Помимо Генри, там уже был Люцифер, который с аппетитом поедал очередной деликатес, бережно подогретый в микроволновке до температуры, наиболее приемлемой для кошачьего организма. В мои планы входило сделать бутерброды, но Генри от этого зрелища снова пришёл в ужас и отстранил меня от готовки. В итоге я ела кулинарный шедевр и про себя сетовала, что кулинария очевидно не мой конёк. Перекусив, мы пошли спать и проснулись около одиннадцати. Я думала, Генри снова ужаснётся от очередного нарушения режима, но он перенёс его на редкость стоически, потому что мы прекрасно успевали к ланчу. После еды я пошла в библиотеку. Перед горой книг на столе (их количество заметно убавилось, но до сих пор оставалось внушительным) меня настигли зловредные мысли о том, что работать не хочется совершенно. Ёж предположил, что хочется мне кое-чего, а точнее, кое-кого другого, но развить своё предположение не успел, потому что пришёл Генри. Он вручил мне книгу, спросил: «Ты читала?», – и сел на диванчик. Я погрузилась в изучение книги, невзначай села на стол, ощутила исходящие от Генри волны ужаса и примостилась рядом с ним на диванчике. Книга была самая обычная, серии «Классики и современники», – «Джен Эйр» Шарлотты Бронте. – Да, читала. А что? – Я прочёл её в самолёте, и мне не всё понятно. Я хотел бы, чтобы ты мне объяснила. Я посмотрела на книгу. Потом – на Генри. Потом – снова на книгу. Что вообще он мог понять? И если понял, то каким образом? – Я постараюсь… только у меня далеко не всегда получается. – Обычно получается, – сказал он и вооружился записной книжкой и ручкой. Мне стало слегка не по себе. – Джен на нескольких страницах описывает, как её наказали, отправив в красную комнату. Только ближе к концу книги выясняется, что её били. Почему для неё остаться в запертой комнате в одиночестве страшнее порки? Чудесно! Кажется, именно это можно охарактеризовать как «с места в карьер». А кто говорил, что будет легко? – Видишь ли, Генри, – произнесла я, понимая, что ничего этой фразой не объясню, – нравственные страдания бывают тяжелее страданий физических. Генри выжидательно смотрел на меня. Я тяжело вздохнула. – Ты заметил, наверное, что Джен очень тяжело переживает любую несправедливость. Наказание, последовавшее практически ни за что, – ведь, строго говоря, в том, что она ударила сына миссис Рид, виноват был он сам, потому что издевался над ней, а в том, что она резко разговаривала с тёткой, – сама миссис Рид, которая не пожелала разобраться в ситуации, – было тяжело прежде всего своей незаслуженностью и уже потом – жестокостью… – Оно было заслуженно, – возразил Генри. – Тётка давала Джен кров и пищу, хотя не обязана была этого делать, и взамен требовала лишь послушания, а конкретно – выполнять лёгкие поручения и уважительно относиться к ней. Наказание слишком мягко… фактически, несмотря на то, что Джен вела себя неподобающе, её не наказывали. – Так, стоп, – сказала я. – Что значит «не обязана этого делать»? Насколько я помню, муж перед смертью завещал ей заботиться о Джен как о родном ребёнке. – Она могла отдать Джен в приют. – Как о родном ребёнке, Генри. Родных детей нормальные родители в приют не отдают. Генри задумался. – Так заведено в хороших семьях? – спросил он. – Так заведено в нормальных семьях, Генри. Потом, что значит, её не наказывали? Помимо красной комнаты, её нередко били, ты сам об этом говорил. – Порка, после которой можешь самостоятельно встать и ходить, – это не порка. Я пристально взглянула на него. А ведь, похоже, у меня есть возможность кое-что о нём узнать. – Тебя пороли в детстве? – Некоторых это возбуждает, – спокойно сказал Генри. Хотя от его высказывания о порке у меня в груди что-то дрогнуло, я смогла сообразить, как суметь извлечь из него пользу. Однако сейчас меня передёрнуло, и я пожалела о своём вопросе. Шрамов на теле Генри не было, но я не сомневалась, что мне Генри врать бы не стал. Может быть, у эльфов шрамы не остаются? Надо у Ладимира спросить. Минутку. Как был задан вопрос? «Тебя пороли в детстве?». Что он ответил? Он ведь всегда отвечает строго на заданный вопрос! Его пороли в детстве, чтобы?.. Мне стало нехорошо. Да, я знала, что люди способны на подобные изуверства. Много лет назад, когда страну шатало и валяло из стороны в сторону, жёлтые газеты обожали публиковать статьи подобной тематики. Это было очень давно, я была подростком и на подобных статьях внимания не заостряла. Потом в нашей семье газеты перестали появляться, смотреть и читать новости я прекратила принципиально. Но мне никогда не приходило в голову, что я столкнусь с жертвой этих извращённых утех! Собственно, чего удивляться, что ему доставляет удовольствие издеваться над себе подобными… Во время этого внутреннего монолога я молчала. Генри решил, что получил ответ на свой вопрос, и сделал пометку в записной книжке, попутно вычеркнув несколько записей. – Джен неоднократно упоминает весьма странный пассаж, – сказал он. Я попыталась взять себя в руки и сосредоточенно его выслушать. – Форма разная, но смысл один: «смерть – верный путь к счастью». Это связано с религиозностью Джен? – Да. Это одна из истин христианства. Земная жизнь полна горя и страданий, и надо претерпевать их, чтобы приготовиться к жизни вечной. Ты ведь не христианин? – Нет, – небрежно ответил Генри, делая очередную пометку. – Люди так странно устроены, что думают, будто жить будет легче, если за гробом ожидает райское блаженство. Очень удобная вера для политики: солдаты охотно идут на смерть, и их не надо к этому принуждать. Также очень удобная вера для тех, кто слаб: вместо того, чтобы самим отомстить обидчикам, они будут ждать, что это сделает Бог. Если обидчик будет вести богатую жизнь и умрёт в роскоши, они будут уверены, что в загробном мире воздаяние непременно настигнет. – Ты вообще не веришь в Бога? Генри закончил запись и поднял на меня глаза. – В какого Бога мне верить? В Бога Джен, который является воплощением добра? Добро не бывает абсолютным; то, что хорошо для одного, зло для другого. Я сделаю так, как хорошо для меня, без всякого Бога. Если и существует некий высший разум, ему нет дела до копошения букашек. – Бог сотворил мир, чтобы познать себя, – пробормотала я. – Ты, кажется, читал Гегеля. – Ваши философы, размышляя о жизни, настолько далеко от неё ушли, что их умозаключения к ней неприменимы. Впрочем, может быть. Что совершенно неоспоримо – Бог не будет вмешиваться в жизнь «человеческих существ». Противное утверждение не выдерживает критики. Философские споры никогда не были моей сильной стороной, и я промолчала. Генри несколько секунд смотрел на меня, убедился, что отвечать я не буду, и вновь вернулся к записной книжке. – Момент, когда воспитанница Рочестера Адель забирается к Джен на колени и поёт арию о том, как женщину покидает любовник. Что в этом странного? – Странно, что эту арию поёт ребёнок, который вообще не должен иметь представления о подобных вещах. – Не должен? – Генри недоумённо свёл брови. Ей-богу, он меня до припадка доведёт. – Генри, Адель – маленькая девочка. Её дело играть в куклы, готовить им обед и шить для них платья. Взаимоотношения мужчины и женщины, особенно их физическая сторона, вообще её не должны касаться. Девочка в семь-восемь лет (не помню, сколько ей было) не может их правильно понять. Генри презрительно фыркнул. – Здесь нечего понимать, – сказал он, возвращаясь к своим заметкам. – Когда мне было семь, мной уже пользовались. Вот эти строки: «…я питала благодарность к миссис Фэйрфакс за её доброту, за её неизменное и ласковое отношение ко мне, отвечая ей таким же уважением». Почему миссис Фэйрфакс так относилась к Джен? Генри поднял голову… и понял, что что-то очень не так. Я смотрела на него, открыв рот и вытаращив глаза. – Генри, – сказала я, пытаясь воззвать к своему самообладанию, – что значит «тобой пользовались»? – Имели меня. Так вот, здесь ещё о благодарности… – Имели? Тебя что, насиловали? – Да. Почему ты так взволнована? – Тебя насиловали, когда тебе было семь лет?! – Да. У тебя что-то случилось? – У меня? У меня ничего не случилось, – слабым голосом сказала я и сорвалась на крик: – Что у тебя случилось, Генри?! Ты… ты разве не понимаешь, что то, что с тобой делали, это даже не дико, это чудовищно?! Тех, кто с тобой это делал, мало посадить, над ними надо опыты ставить! Генри смотрел на меня уже с некоторой опаской. – Принести тебе воды? – осторожно спросил он. – Себе принеси!! Ты не понимаешь. Ты правда этого не понимаешь! Как можно не понимать, что то, что маленького мальчика насиловали, вообще ни в коем разе и ни в какой вселенной не нормально?! – Что в этом ненормального? – резко спросил Генри, которому уже надоели мои вопли. – Я был вещью, хозяева обращались со мной так, как хотели – потому что я был вещью, а они мной владели. С вещью можно делать всё, что угодно, ломать в том числе. В этом нет ничего ненормального. – Да леший тебя побери!! – воскликнула я и забегала по библиотеке. – Ты не был вещью! Ты не можешь быть вещью, потому что у тебя есть чувства и разум! Тебе может быть больно, плохо, ты можешь страдать, какая же ты вещь?!! Те, кто решили сделать тебя вещью, чудовища, которых надо уничтожать! – Я был не один, – сказал Генри. – Нас было много. Так у них заведено. – У кого «у них»?! – Норма – относительное понятие. То, кем я был и что со мной делали, норма для общества, в котором я вырос. Ты не ответила мне. – Генри, давай повременим с вопросами, – сказала я, глядя в окно на жалкие потуги парка прикинуться зимним пейзажем. – Я сейчас не могу тебе отвечать. – Мне уйти? – Как хочешь. Простояла я у окна минут десять. В общем, можно больше в прошлое Генри не лезть, всё понятно. Сколько его насиловали? Год, два? Больше? А когда игрушка сломалась, её выкинули на помойку. Если послушаться здравого смысла, мне надо собирать вещи и уходить. Я не психолог и не психотерапевт, я не знаю, как надо вести себя с такими людьми. Это просто опасно, в конце концов. Генри легко выходит из себя, и нельзя поручиться, что в один из припадков гнева он не проломит мне голову. Я видела его в таком состоянии. Да, в тот раз он не утратил над собой контроль и не ударил меня, хотя и было видно, что ему этого хотелось. Но в следующий раз он может и не сдержаться. Я отвернулась от окна и столкнулась взглядом с Генри. Он сидел очень тихо и очень прямо, встревоженно глядя на меня. Он ни в чём не виноват. Я села рядом с ним. – Ты ни в чём не виноват, Генри, – я взяла его за руку и почувствовала, как он тут же слегка сжал мои пальцы. – Виноваты те, кто издевался над тобой. Я не могу объяснить тебе, что то, что ты называешь нормой, далеко от неё, как Земля от Плутона. – Я постараюсь понять, – тихо ответил он. – Что ты хотел спросить? Он сидел всё так же прямо, слегка опустив голову и глядя перед собой остановившимся взглядом. – Я ущербный? У меня не в первый раз за этот день появилось желание схватиться за голову. Я посмотрела в потолок. – Почему ты так решил? Он взглянул на меня. – Я не умею определять по лицу, что думают или чувствуют люди. Только страх, тревогу и беспокойство. Раньше мне этого хватало. Но… когда я читал книгу… – Он помолчал, подбирая слова. – Здесь все отношения между персонажами построены на чувствах. Доброта, благодарность, сострадание, печаль, страх, манипулирование, ненависть… любовь. Это неполный перечень, но из всего спектра мне понятна одна десятая часть. Значит, я урод не только внешне. Мне оставалось только тяжело вздохнуть. – Генри, из этого не следует, что ты урод или ущербный. Я не знаю, в какой среде ты вырос, зато точно могу сказать, что среда эта здоровой отнюдь не была. Похоже, у тебя не было ни нужды, ни возможности научиться различать другие чувства, кроме страха и тревоги. Но… это ещё не значит, что у тебя нет этой способности. Это примерно как… ну, скажем, с детьми-маугли. Ты слышал о таких? Человеческие дети, которых воспитывали дикие звери. Когда такие дети попадали к людям, они, как правило, жили недолго и почти не могли приспособиться к новым условиям, но я сейчас не об этом. Эти дети не умели говорить, потому что разговаривать им было не с кем. Они замечательно воспроизводили звуки, которые издавали вырастившие их животные, но не владели человеческой речью. Они не инвалиды и не уроды, просто росли в ненормальных условиях. Но этих детей можно было научить говорить. Язык и голосовые связки у них были в порядке, их требовалось тренировать, чтобы разговаривать. Положим, не все дети могли овладеть речью в совершенстве, но здесь играла роль ещё и неразвитость мозга. У тебя, слава Богу, с головой всё в порядке. Генри, казалось, обратился в слух: он замер, боясь пропустить хоть слово. Мне стало стыдно: кто я такая, чтобы внимать моей бессвязной чепухе так, будто она изрекается устами оракула? Но выхода у меня не было. Раз Генри не повезло повстречать хорошего психолога, придётся обойтись мной. – Способность читать чужие эмоции тебе не была нужна, поэтому не работала. Но она может развиться. Она, например, есть не у всех людей; существует заболевание, не помню, как называется, по-моему, врождённое, когда человек не может сопереживать другим. Он способен на невероятную жестокость, потому что не понимает, что если ему не больно, из этого вовсе не следует, что другим тоже не больно. А у тебя далеко не так. Ты можешь сочувствовать, можешь ставить себя на место других, просто тебе это нелегко даётся. – Я не понимаю… – Поймёшь, если захочешь. – Если не получится, спрошу у тебя. Он смотрел на меня сияющими глазами, со своей обычной странной, нечитаемой улыбкой, и я поняла, что не смогу его оставить. Потому что сама сопереживаю тем, кому лучше бы не сопереживать.