Не смотри на горизонт никогда

Ясно помню… Ожиданья… Поздней осени

рыданья…

И в камине очертанья тускло тлеющих

углей…

(Эдгар По, «Ворон»).

Конечно, Генри не успокоился, пока не обсудил со мной несчастный роман от корки до корки. Я не буду приводить наши беседы в подробностях, чтобы не утомлять внимание читателей. В общем, как и следовало ожидать, мнение о героях у нас сложилось разное. При всей своей нелюбви к женским персонажам, я Джен скорее симпатизировала. Умная девушка, здравомыслящая, прекрасный психолог, талантливая, способная на глубокое чувство. Для Генри она была идеалистически настроенной дурочкой. Впрочем, её идеализм он великодушно списывал на юный возраст. Я всплёскивала руками – какая же она дурочка, учёбу закончила с отличием, сама была хорошей учительницей, замечательно рисовала, здраво рассуждала. Генри меня выслушал, наградил презрительным взглядом, перелистал записную книжку и забросал меня доказательствами, по его мнению, противного. Так, неоспоримым доводом в пользу скудоумия Джен служила, по его мнению, тяга к перемене мест и знакомству с новыми людьми. С какой стати Джен хотела покинуть Торнфильд? Ей неплохо платили, хозяин был к ней благосклонен – чего ещё ей надо? – Хорошо, я могу согласиться, что это странное стремление к необоснованной перемене мест в крови у человеческого рода, – говорил Генри, – так сказать, общая глупость людей, – но как можно назвать умным человека, который зимой выходит из дома и стоит на улице, рассматривая небо?! Я сначала не поняла, что он имеет в виду. Мы полезли в книгу, и Генри быстро нашёл нужное место. Я прочитала поэтическое описание зимнего неба и прикусила язык. Генри истолковал моё молчание по-своему. – Я тебя убедил. – Нет, – буркнула я. – Ты промолчала. – Я не собираюсь с тобой спорить. Каждый имеет право на своё мнение. – У тебя закончились возражения? Или… я опять не понимаю? Я уняла желание почесать в затылке. – Думаю, что ты понимаешь, но… по-своему. Почему ты стал заниматься самоцветами? Ведь для тебя это не просто бизнес. – Они красивые, – сказал Генри. – Они связывают времена. Я уцепилась за первые его слова, но вторая часть фразы увела меня в сторону. – Связывают времена? То есть переходят из поколения в поколение? – Я не это имел в виду. Большая их часть возникла с рождением планеты. Они несут в себе отпечаток тех времён, когда Земля представляла собой сгусток лавы. – Седая древность, – пробормотала я. – Как в раковинах мы слышим шёпот моря, так в камнях можно услышать голос вечности. – Да! – воскликнул он. – Ты очень хорошо сказала. Голос вечности. Правда, сравнение с раковинами не годится. То, что слышится в раковинах, лишь иллюзия, а камни говорят на самом деле. Их слышишь, если умеешь слушать. Он действительно художник. И, может быть, даже поэт. По-своему. Генри дал мне несколько минут поразмыслить над его поэтическим даром и спросил: – Какое отношение это имеет к Джен? – Ой, прости, – встрепенулась я. – Я отвлеклась. Ты считаешь, что камни красивы. – Да, – подтвердил он. – Но ведь и природа красива. Листья в лучах солнца, рассветы, закаты, звёздное небо… – Вовсе нет! – жарко возразил он. – Природа – это хаос цветов и звуков. Она не может быть красива. Чтобы она была красива, с ней нужно работать. – Так, – сказала я. – Что-то мне это снова напоминает, и почему-то вспоминается Декарт, ну да шут с ним. Генри, в твоём собрании я видела яшмы и агаты. – Да. – По твоему определению, Генри, подавляющее большинство яшм и агатов – лишь «дикий набор цветов»! – До обработки, – прошипел Генри. Я считала, что дело обстоит ровно наоборот, но оставила своё мнение при себе. – А твой парк красив? – Конечно! Я подняла руки в знак примирения: – Мы с тобой считаем красивыми разные вещи. По мнению… большинства людей природа красива. Даже в необработанном виде. Джен выходила на улицу, чтобы полюбоваться звёздным небом. Я в этом плане ей сродни, потому что у меня есть склонность фотографировать восход солнца осенью, когда пальцы мёрзнут и отказываются слушаться. Генри погрузился в размышления. – В чём-то наши взгляды на красоту совпадают, – сказал он. – Шугор красив и на мой взгляд. Правда, худощавый блондин мне понравился больше. В нём чувствуется аристократическая кровь. Кстати, ты его знаешь? – Эээ… высокий, со светлыми глазами? – Да. – Знаю, но… не очень хорошо. Это брат одного из моих друзей. Генри вздохнул. – Я бы с ним охотно познакомился. – Не надо тебе с ним знакомиться! Я наконец вспомнила, что Генри красивые мужчины нравятся примерно так же, как и мне. Представлять, куда его пошлёт Лед, не хотелось. К тому же, он, возможно, подобные проблемы решает так же, как и его брат – ударом в челюсть, но вряд ли. Не укладывалось в голове, что Лед способен ударить человека, по сути, без повода. Генри молчал. К тому времени, как я почти закончила раздумывать о методах Леда решать проблемы, мой собеседник насупился и вдруг спросил: – Почему ты не хочешь знакомить меня со своими друзьями? Я едва не подскочила на диванчике. – А… А… Как будто ты меня со своими друзьями знакомишь! Как известно, лучшая защита – это нападение, но стратег из меня ещё тот, и напала я не так, как следовало. – У меня нет друзей, – отрезал Генри. – А… Да ты… Ты ж сам говорил, что люди тебя раздражают! – нашлась я. – Люди! – рявкнул Генри и круто сменил тон. – Твои знакомые не такие, как большинство людей. – Поэтому они тебе интересны? – Мне интересна ты. Я почти ничего о тебе не знаю, кроме биографии из резюме. Я пыталась поверить в то, что никак не ожидала услышать, а Генри с присущей ему непринуждённостью добавил: – К тому же, среди твоих друзей много красивых мужчин. Для России это большая редкость. – Генри, боюсь, знакомить вас – плохая идея. Они не очень хорошо относятся к… хм… людям с такой ориентацией, как у тебя. – По-моему, их вообще не заботит моя ориентация, – выдал Генри. Почему, ну почему, разговаривая с ним, я пребываю в состоянии перманентного обалдения?! – С чего ты взял?! – Ладимира не волнует этот вопрос, а из пяти с половиной, которые заявились в мой сад, он наименее… воспитан. В тот момент сработала поговорка «задним умом крепок», и я удовлетворилась ответом Генри. Было решено, что специально я ни с кем Генри знакомить не буду, но познакомлю, если представится такая возможность. Мы перешли к Рочестеру, и я окончательно забыла этот эпизод, потому что у нас снова оказались разные точки зрения, но, в отличие от разговора о Джен, я признала, что Генри понял Рочестера лучше. Несмотря на то, что я филолог, мне никогда не нравилось копаться в персонажах, вызнавать их истинные мысли и мотивы. Додумывать за автора я не любила, хотя в институте нас учили видеть в произведении то, чего нет, говоря при этом, что оно гораздо шире задумки автора. Наверное, здравое зерно в моей позиции было, но была и обратная сторона медали – я ограничивалась первым впечатлением. Рочестер мне казался интересным, ярким мужчиной с непростой судьбой – сглупил в молодости и оказался прикован к сумасшедшей жене. Какого было моё удивление, когда Генри заявил, что он эгоист, позёр и манипулятор, и смог доказать свою правоту! Потом я удивлялась, как этого раньше не заметила. Чего стоит представление, которое Рочестер устроил с Ингрид Бланш! По сути, он ради своего удовольствия морочил голову и Ингрид, и Джен. Бог с первой, она та ещё штучка, но Джен такого обращения не заслужила. Генри не понял, почему она так переживала из-за того, что её любимый хозяин симпатизирует другой, но по-своему жалел её, доказывая мне, что нельзя так обращаться с девушкой, которая тебе дорога, тем болен когда видишь, что ей это приносит боль. А ведь Рочестер прекрасно знал, что Джен мучается. А сцена, когда Рочестер тащит невесту, священника, адвоката и Мэзона к своей помешанной жене! Мало того, что он позорит Джен перед чужими людьми, вдобавок её жизнь подвергается опасности. Вместо того, чтобы подумать о дорогой ему женщине, Рочестер произносит пафосный монолог, цель которого – вызвать сочувствие к своей особе. Генри был настолько возмущён поведением Рочестера, что большей частью говорил сам, а я только глазами хлопала. И этому человеку я объясняла, что такое жалость и дружба? Ведь я была уверена, что Генри – эгоист и о других вообще не думает, а до чего его задело обращение Рочестера с Джен! Что касается Сент-Джона, Генри ожидаемо воспринял его как сумасшедшего, который ради собственного честолюбия готов пожертвовать жизнью, причём не только своей. Я не стала спорить. Сила воли Сент-Джона вызывала уважение, но истинные причины, по которым он отправлялся в Индию, лишали его образ величия и героизма. Эти любопытные беседы заняли у нас день, после чего жизнь потекла своим чередом. Генри то пропадал в мастерской, то работал с многочисленными заказами. Время было горячее, новогодние праздники на носу, продажи шли бешеные. Я постоянно ждала сеансов взимания «дополнительной платы», но, насколько мне удалось понять, Генри брал её далеко не со всех и не всегда. Так вот, через пару дней после наших обсуждений романа Шарлотты Бронте мне вдруг вспомнились слова Генри о том, что Ладимира не интересует его ориентация. Позвольте, а откуда он это знает? Он, простите, обсуждал свою тягу к мужчинам с шестью предполагаемыми злоумышленниками, вломившимися в его сад? Как они на эту тему сползли вообще?! Я представила развернувшийся дискурс так ярко, что у меня появились большие вопросы по поводу ориентации моих «спасателей», за исключением Леда, и решила узнать у Генри, как было дело. Однако на полдороге к мастерской я сообразила, что концы не сходятся. Генри говорил только о Ладимире, следовательно, свою ориентацию он обсуждал не со всеми шестерыми, а только с ним. И вряд ли лорд отвёл Ладимира в сторонку, чтобы поговорить на эту животрепещущую тему. Значит, он встречался с ним отдельно и, судя по внезапно возникшему интересу к моим знакомым из Братства, недавно. Каким образом и, главное, зачем?!. Кстати, касательно интереса Генри к Братству. Неизвестно, что сказал Див Эдварду, пока я возилась с чаем, но вряд ли нечто приятное. Сомнительно, что Эдвард не рассказал об этом своему хозяину. И нельзя утверждать, что Грей Дива не знает / не слышал о нём / не узнал. Если это действительно так и Генри в курсе, что сюда заявлялся сам «хозяин болота», у меня могут быть неприятности. Только, если бы Генри меня в чём-либо подозревал, он сказал бы сразу. Тут, пожалуй, единственная опасность в том, что он поймёт, что мне известно про оборотней и эльфов. Хотя… какая же это опасность? С ним, наоборот, станет проще разговаривать. И всё равно мне эта ситуация не нравилась. Довольно странный интерес к организации, которая Генри может легко и просто уничтожить. Поведение Дива меня беспокоило ещё больше. Поиграть с Генри, как кошка играет с мышью, а потом его прикончить – князь легко мог это сделать. Предсказать его действия мне было не по силам. Согласно моей логике, Див должен был убрать Генри, едва тот решил приобрести кусок земли в двадцать первом секторе. Итог: две экспедиции жестоко уничтожены, Боэн жив и здоров и сейчас… тишина? Во всяком случае, о новой экспедиции я ничего не слышала. Только бы Генри отказался от своей затеи! Он упрям, как осёл, но должен уметь здраво оценивать риски. Див его с землёй смешает и не поморщится.

***

Генри внимательно рассматривал только что огранённый камень. Без сомнения, это должен был быть кабошон. И даже сейчас понятно было, что Генри не ошибся. Роскошный образец, с потрясающей сумрачной игрой, с искрами, похожими на звёзды в долгие ночи, предшествующие зимнему солнцестоянию, когда боги начинают творить… Да, это именно он. Не напрасной была поездка на Камчатку. Генри выпрямил спину, потянулся, разминая затёкшие суставы. Успеет ли он? Два дня с Энн, в которых он так нуждался, были получены. Пора возвращаться к работе. Так вот, радоваться было нечему. Наблюдательный Эдвард, обладающий хорошей памятью, в подробностях рассказал о визите Великого Князя Дива на Соловьиную улицу. И теперь Генри пытался понять, что вообще происходит. Итак. Великий Князь Ворон Серебряный явился на помощь к Энн. Именно к ней, не попроси она его спасти Грея, остался бы Генри без помощника. Князь вообще с ней мил и обходителен. Выводы Грей сделал вполне определённые: – Не думаю, что это лишь хорошие манеры, сэр. Манерами князь отличается весьма своеобразными и дамским угодником, насколько мне известно, не был никогда. Самое меньшее – он весьма к ней расположен, сэр. И, кроме того, потрясающе красив. Почему Энн здесь? Может быть, Грей ошибся? Генри прошёлся из стороны в сторону, проклиная свою неспособность различать человеческие эмоции. Если бы он лично присутствовал при этой сцене, то всё равно ничего бы не понял. Но, всё-таки, вдруг Грей ошибся? Если отбросить личные переживания, игра Великого Князя была неясна. Вся борьба с наглым захватчиком земли Русской сводилась к тому, что люди Дива с изощрённой жестокостью уничтожали разведывательные отряды. Понятно, что переговоры с захватчиком Див вести не желал, но даже на жизнь Боэна с его стороны покушений не было! Мало того, этот странный князь спас Грея, правую руку Генри! Попытки Генри добиться аудиенции окончились неудачей. Вежливый секретарь раз за разом отвечал, что Див Воронович чрезвычайно занят и в Ставке почти не появляется, но его помощник князь Лед Серебряный готов принять англичанина в любое время. Будь Генри спесив, он оскорбился бы тем, что Див спихивает его на своего помощника, не желая разговаривать лично. Генри спесив не был, однако сомневался, что из разговора с помощником будет толк. Знай он, что Лед Серебряный – тот самый приятный блондин, он бы передумал. Генри оставил попытки поговорить с князем и решил подождать. Див никуда не торопится – отлично! Генри тоже. Самое главное, Энн ничего не угрожает. А уж со своими проблемами Генри как-нибудь разберётся. Лишь бы она его не оставила…

***

Когда я зашла, Генри сидел перед станком в своей любимой позе – с идеально прямой спиной и лежащими на коленях руками. Судя по пыли, он только что работал с камнем, однако самого камня видно не было. Ну и Бог с ним, я пришла не за тем, чтобы разглядывать его работы. Хотя не отказалась бы. – Не отвлекаю? Он взглянул на меня с тем выражением лица, которое я решила считать улыбкой. – Ты никогда меня не отвлекаешь. Я села на стул, поставленный в углу мастерской специально для меня рядом с Люциферовым пуфиком. Пуфик был занят, однако, стоило мне устроиться рядом, как котище распахнул глаза, уселся и вытаращился на меня. Я была слишком озабочена разговором с Генри, чтобы обращать внимание на что-то другое. – Генри, мне вспомнился наш разговор, когда ты сказал, что Ладимира не интересует твоя ориентация. – Я помню. – Скажи, пожалуйста, когда ты с ним обсудил этот интересный вопрос? – Я не обсуждал, – ответил Генри. – Как человек относится к таким, как я, видно сразу. Стоило мне открыть рот, как Люцифер настойчиво потыкал меня лапкой. Я, выругавшись про себя, встала, и он мгновенно занял стул, а мне пришлось удовольствоваться пуфиком. – Генри, – спросила я в упор, закончив с перемещениями, – ты с ним встречался? – Конечно. Кажется, Генри удивил мой вопрос. – Что значит «конечно»? Была жёсткая необходимость с ним встречаться? Генри помолчал, обречённо вздохнул и сказал: – У меня много врагов. («Экое открытие», – подумала я). Я не хотел оставлять тебя одну и решил на всякий случай обратиться за помощью к Ладимиру. Он не отказал. – Откуда у тебя его номер? На этот раз Генри взглянул на меня с откровенным непониманием: – Что значит «откуда»? Он есть у тебя. – Ты влез в мой телефон?! – завопила я. Хотя чему я удивляюсь? Как будто он не пытался его экспроприировать! – Да, – ответил Генри, по-прежнему недоумевая. – Ты не знаешь, что брать чужое нехорошо? – Телефон был твой! – Вот именно! Мой, а не твой! – Damn it, Энн! Какая разница? – Так, – сказала я, усилием воли взяв себя в руки и заодно пересев с пуфика на стул, после того как Люцифер снова потыкал меня лапкой. – Попробуем зайти с другой стороны. У тебя есть роскошная коллекция камней. Её собрал ты, она находится в твоём доме, помещение под неё оборудовал тоже ты. Если следовать твоей логике, я могу брать оттуда камни когда угодно и какие угодно. – Разумеется, – ответил Генри, и я уронила челюсть. – Только из дома их вынести не получится. Я, радуясь, что сижу, попыталась осознать полученные сведения. Не получилось, зато стало ясно, что убеждать его не пользоваться моим телефоном должен кто-то куда умнее меня. Ладно, оставим эту тему. – Ну и как прошла встреча с Ладимиром? – Хорошо, – ответил Генри. – Он оказался… more reasonable… более разумным, чем я думал. Он очень к тебе привязан. – Я знаю, – буркнула я, пытаясь отгадать, почему Ладимир-то мне ничего не сказал. Очень странно с его стороны. То он жаждет крови Генри, то договаривается с ним о встрече и даже ему помогает. С чего так быстро отношение изменилось?

***

Случай вышел весьма примечательный. Когда Генри осенило связаться с Ладимиром, Энн он, разумеется, не предупредил – незачем было её тревожить. Перед сном, когда его подруга была в душе, Генри взял её телефон, нашёл контакт Ладимира и внёс его в свой телефон. Рано утром Генри позвонил, ругая себя за то, что додумался до этого так поздно – времени до вылета оставалось в обрез. К счастью, Ладимир ответил. Голос у него был заспанный и мало походил на его голос вживую, но Генри не заострил на этом внимания. Он представился и, похоже, ошеломил собеседника просьбой о встрече, потому что тот молчал с минуту перед тем, как ответить. Ладимир согласился. Встретиться было решено перед въездом в посёлок. Ранним утром (по факту, это была ночь) «ягуар» выехал из посёлка, и водитель по просьбе Генри остановил машину. Ладимир был на месте, но стоял не возле фонарей, а поодаль, под деревьями, и Генри обнаружил его по мелодичному позвякиванию серебряных подвесок конской амуниции, доносящемуся оттуда. И увидел он сначала жеребца странной светлой масти, названия которой Генри, по своему невежеству в иппологии, не знал. А потом он увидел… собственно, то, что увидел. Генри в некотором недоумении разглядывал маленького уродливого визитёра. Рассчитывать на встречу с высоким рыжим красавцем и обнаружить это – так себе подарочек. Черноволосый тоже был не в восторге. – Мне нужен Ладимир, – сказал Генри на всякий случай. – Это я, – ответил черноволосый хрипловатым голосом, не оставлявшим сомнения в том, что звонил Генри именно этому неприятному типу. – Вероятно, я ошибся. Я не знал, что это имя настолько распространено в России. Тот человек высокий с рыжими волосами. Черноволосый нахмурился. – Рыжий? Который в прошлый раз с нами был? – Да. – Так это же Шугор. – Мне он представился Ладимиром, – сухо сказал Генри. – Когда он успел?! – удивился черноволосый. – Он привёз Анне вещи, когда она болела. – Шугор?! – Мне он представился Ладимиром, – холодно повторил Генри. – Подожди… Черноволосый достал телефон и позвонил. – С добрым утречком… Да плевать я хотел, что ты выходной, мне самому два часа назад позвонили. Скажи-ка, дорогуша, это ты Аннушке вещи отвозил?.. А то, что я, блин, не могу теперь Боэну доказать, что я – это я! Что значит «сам виноват»?!.. Так именно что я Бесу это говорил, а не тебе! Ты-то какого хрена поехал?!.. А меня слабо было предупредить?!.. Блин… ну да, я недалеко от Уренгоя был, связь там… Нет, ладно, ты её родителям мной назвался, я об этом и просил, но Боэну-то зачем? Я вообще не знаю, как ему буду доказывать, что я – это я!.. Чем мне удостоверение поможет, если они у нас без фоток? Чтоб у меня кисточки с ушей осыпались… короче, если у меня не получится, сам ему доказывать будешь, что ты – это не я! Черноволосый убрал телефон в карман, тяжело вздохнул и мрачно посмотрел на Генри из-под чёлки. К счастью, Генри был неглуп и несколько странноватую историю, которую поведал ему новый знакомый, понял с первого раза. По-своему она была логична. Когда вопрос с выяснением личности Ладимира был улажен, Генри объяснил, чего он, собственно, хотел. Ладимир слушал, временами поглядывая на него из-под чёлки, глупых вопросов не задавал и согласился сразу. Когда они разъехались, Генри подумал, что с его новым знакомым приятно иметь дело. Вопросы строго по существу, никаких оскорблений или открытой неприязни, какие были в первую встречу… впрочем, раз он и впрямь брат Энн, то это всё объяснимо… и воспринимал его Ладимир совершенно нормально. Это-то и понравилось Генри: хотя с Чёрным Крылом отношения у него были напряжённые, это забылось, когда возникла сторонняя проблема. При этом Генри прекрасно понимал, что в других условиях Ладимир может его убить и не поморщиться. Вот только посвящать Энн во все эти подробности он не собирался. Хорошо, что она не стала его допрашивать и, похоже, решила расспросить Ладимира.

***

Я не стала требовать у Генри подробного рассказа – с ним было не так-то просто разговаривать, – поднялась к себе и позвонила Ладимиру. Он оказался вне доступа. Как чувствовал, паразит… Я отправила ему сообщение с просьбой позвонить, когда сможет. Ладимир смог через четверть часа. – Привет! Что хотела? – Привет, Лад. Скажи-ка мне пожалуйста, почему ты не рассказал мне о том, что встречался с Генри? – Ну это… мы вообще-то не хотели тебя беспокоить. А что такого? Твой Генри, кстати, нормальным парнем оказался. Он очень к тебе привязан. – Рада слышать! Я постоянно переживаю, что кто-нибудь из ваших прикончит Генри, а вы, видите ли, общаетесь, как ни в чём не бывало. – Мы разговаривали по иному поводу. С какой стати мне было его убивать? И вообще, ты зря беспокоишься. Без приказа Дива его никто не тронет, а Див приказа не давал. – Это-то меня и тревожит! Я не понимаю поведение Дива. Он по всем законам должен был его давно убрать. Как бы он не придумал что-нибудь изощрённее, чем просто его убить… – А это ты уже с Дивом разговаривай. Меня он в свои планы не посвящает, а тебя вполне может, раз вы с ним так часто видитесь. – Да я его видела в последний раз… Так, стоп. Ты на что это намекаешь?! – Тебе лучше знать. – Да иди ты! Это ж надо было до такого додуматься! Кто Див и кто я! – Он к тебе на помощь в первых рядах примчался. – Можно подумать, ты после разговора с Генри ничего ему не сказал! – Ну… предупредил, конечно… – Тогда какого лешего ты предъявляешь такие идиотские подозрения?! – Ну ладно, ладно… можешь считать, что я пошутил. Ну что ж… можно сказать, что Ладимиру я всё же позвонила не зря. По крайней мере, стало ясно, что судьба Генри зависит только от Дива. Ладимир явно не намерен Генри убивать.

***

Когда Энн ушла, Генри проводил её взглядом, достал камень и задумался. Нет, не годится здесь громоздкая оправа. Эскиз, который он набросал вчера, был очень красив, но всё же не для этого камня. Металла должно быть как можно меньше, и вместе с тем слишком простая оправа не подойдёт. Что ж, кажется, он уже знает, как она должна выглядеть…

***

Я возилась в библиотеке, когда пришёл Генри – в свежем костюме и с влажными волосами. Он явно был чем-то очень доволен. Моё настроение упало – никак, очень удачная продажа прошла. Но Генри ничего об этом не сказал. Он постоял у окна, полюбовался на парк, который в голубовато-белой подсветке сильно напоминал кладбище, подержал в руках каждого из трёх котов и каждого аккуратно посадил на прежнее место. Затем он открыл один из книжных шкафов, и стало слышно, как он там копается. Выбрав книгу, Генри уселся на стул и погрузился в чтение. Я не обращала на него внимания. Меня на днях осенило, что, когда я закончу приводить библиотеку в порядок, смогу вести жизнь, о которой всегда мечтала – ничего не делать и получать при этом деньги. Можно будет довести до ума шедевр, вернуться наконец к рисованию, заняться верховой ездой… Можно, кстати, заняться фитнесом в каком-нибудь суперпрестижном клубе с индивидуальным тренером. Глядишь, тогда и впрямь Див обратит на меня внимание… Да ну на фиг! Какого лешего, о чём бы я ни думала, в конце концов оказывается, что я думаю о Диве? Я же его не люблю! Ведь не люблю, правда? Не дай Бог в него втюриться… Да нет, вряд ли до этого дойдёт. Он слишком умён, слишком красив и выбирает слишком красивых женщин. «Ну не знаю, – сказал ёж. – Мы же с тобой об этом говорили. Странновато он себя ведёт для… равнодушного человека». «Он всегда странно себя ведёт», – возразила я. Ёж пожал плечами, давая понять, что не согласен, я, в свою очередь, не стала спорить. «Лед лучше, – заметила я после небольшой паузы. – То есть… я не знаю, конечно, так это или нет, но возникает впечатление, что он не станет искать красотку по типу тех, которые заполняют инстаграм и снимаются в порно. На Дива всегда женщины вешались, он сам об этом говорил, и он, особенно если судить по недавнему разговору, здорово избалован в этом плане. А Лед… не знаю наверняка, но как-то непохоже, чтобы ему женщины прохода не давали». «Так надо действовать, а не сидеть сиднем, – оживился ёж. – У тебя телефон его ведь есть. Напиши ему и предложи встретиться! Или нет… так сразу нельзя, спугнуть можно. Напиши ему и попроси отвезти к родителям. Он точно не откажет. А на обратном пути скажи, что обожаешь ездить по ночной Москве, и построй ему глазки!». «Если я буду строить ему глазки, точно его спугну! И потом… здесь сидит весьма ощутимая причина, из-за которой не получится строить глазки и пытаться наладить личную жизнь…». «Ты собираешься оставаться с ним всю жизнь, что ли?» – возмутился ёж. «Нет, но я не представляю, что делать. И потом… каким бы психом он ни был, всё равно он меня цепляет. Не могу понять, жалость это или что-то другое…». За раздумьями и разговорами с ежом я позабыла о Генри, а между тем вёл он себя не так, как всегда. Поначалу он смирно сидел за столом, внимательно читая книгу. Потрясающее умение сидеть совершенно тихо было его коньком, и очень легко было забыть, что ты здесь не одна. Однако через некоторое время с его стороны стали доноситься шорохи и неопределённые звуки, словно он то ли фыркал, то ли хмыкал. Окончательно вспомнить о нём нас с ежом заставило гневное восклицание: – What unimaginable nonsense! Я оглянулась, недоумевая, что могло произвести на Генри такое впечатление – мне его слова были непонятны, зато отлично понятна интонация, с которой они были произнесены, – а мой сосед вновь негодующе фыркнул, вскричал: «Нет, ты только послушай!» – и зачитал: «Его мускулистые руки обхватили моё хрупкое тело и властно привлекли к себе, оставляя следы на нежной коже. Жёсткие губы смяли мои, он углубил поцелуй, и его язык пробежался по моим зубам и обвил мой язык одним длинным страстным объятием. Я задрожала от острого наслаждении в ожидании ещё большего восторга, который был способен подарить этот невероятный мужчина». Я свалилась на ступеньку стремянки, выпучив глаза и открыв рот, и готова поспорить, что мои щёки были краснее любого красного помидора, который вам, уважаемый читатель, довелось встречать на своём веку. На обложке книжонки, которую держал Генри, знойная блондинка в спущенном до талии платье льнула к мощной груди брюнетистого мачо с весьма любопытной анатомией. В моей голове молнией мелькнула мысль о том, что надо было эти отходы литературного промысла выбросить без лишних вопросов на помойку. Генри между тем возмущался: – Неужели люди могут верить такой чепухе? О каком «невероятном наслаждении» может идти речь, когда во рту оказывается чужой язык? Это же омерзительно до тошноты! Пока он разглагольствовал, я слегка очухалась, и мой мозг уловил в его рассуждении некий диссонанс. Только я хотела попытаться его анализировать, как Генри воскликнул: – А это?! Это просто nauseating! – и мне пришлось выслушать следующее: «Я, сгорая от нетерпения, широко развела ноги, и его орган, покрытый вздувшимися венами, вошёл в меня одним мощным движением. Как же он огромен! Не дав мне привыкнуть, он сразу стал двигаться во мне. Резкие подёргивания его роскошного пениса пронзали меня до самой глубины моего женского естества, я начала задыхаться и стонать. Его движения ускорились, и наслаждение накрыло меня, как цунами, снося всё на своё пути. Я выгнулась, прижимаясь к его мускулистому телу, закричала, ощущая, как меня до краёв заполняет его горячая сперма, и потеряла сознание от невероятного восторга». Я сползла на ступеньку ниже и уронила «Исповедь» Августина Аврелия. Где-то на заднем плане ёж катался по полу и визжал от смеха: «Ой, не могу… «подёргивания пениса»… как изящно! А как героиня теряет себя от всего невероятного! До чего ей повезло, уму непостижимо: и мужик у неё невероятный, и язык у него невероятный, и пенис роскошный, а какое невероятное и роскошное наслаждение она испытывает от его языка и пениса! Ой, унесите меня куда-нибудь… я хочу знать, кто это написал! Народ должен знать своих героев! Со всех невероятных сторон!». На обложке красовалось имя автора в облезшей позолоте: Розалия Роуз. Похоже, это не кривой перевод романа сомнительных художественных достоинств. Скорее всего, какая-нибудь из моих соотечественниц решила прославиться… Генри был уверен, что я полностью разделяю его точку зрения и пребываю в шоке от непотребств, которые он зачитал. Он принёс мне стакан воды и терпеливо ждал, пока я оправлюсь, так что времени привести свои мысли в относительный порядок хватало. И первая упорядоченная мысль была такая: какого лешего я размышляю о художественных достоинствах романчика и национальности автора? Какого лешего я оставляю без внимания, что вызвало такое возмущение у мистера де Боэна? Явно его разгневала не безнравственность произведения! Ну, в общем, тут всё было логично. Естественно, что всевозможные проникновения вызывают у него омерзение. Слышь, ёж, любовник из него никакой. «Хм, – сказал ёж, подпирая лапкой щёчку. – Меня вот какой вопрос занимает. Понятно, что, когда проникают в него, он не в восторге, мягко говоря. А когда наоборот?». «С «наоборот» у него как раз всё в порядке! Тебе память отшибло?». «Нет», – ехидно ответил ёж и хотел что-то добавить, но Генри решил, что пора бы мне от шока отойти. Он пододвинул ко мне стакан и сказал: – Я рад, что иногда наши мнения совпадают. Я взяла стакан, зачем-то посмотрела в него и поставила на место. – Ну… боюсь, что не совсем. – Что ты имеешь в виду? Я вздохнула, жалея, что у меня нет Ладимировой (и Боэновой, кстати) способности непринуждённо рассуждать о сексе. Честное слово, не думала, что придётся говорить с Генри на эту тему! – Зависит от партнёра. Если он тебе неприятен, от него даже поцелуй в щёчку будет мерзок, но если он хотя бы нравится… а уж тем более если ты его любишь… ты, наоборот, хочешь его прикосновений. И таких, о которых ты читал, в том числе. Генри сверлил меня взглядом. – И это будет приятно? – И это будет приятно. Более того, от этого может сносить крышу. – Не понимаю. Эти… – Генри был настолько взбудоражен, что его левая рука изобразила какой-то невнятный жест, словно он хотел развести руками, но оборвал движение в зародыше. – Конечности… жидкости чужого организма, которые попадают в тебя… Это не может быть приятно! – Генри, я понимаю, почему ты так считаешь. Но согласись, когда ты… гм… занимаешь ведущую позицию, ты получаешь удовольствие и явно не думаешь, что испытывает… гм… твой партнёр от… от… попадающих в него жидкостей. Последними словами я едва не подавилась и снова густо покраснела. – Удовольствие? – спросил Генри. – Что ты хочешь этим сказать? Я посмотрела на него как на идиота. За что мне это? – Я хочу сказать, что, когда ты… занимаешься сексом… ты… Да что ж это такое, в конце концов? Блею, как невинная девочка, хотя сама мало что далеко уже не девочка, но и не невинная! Я набрала в грудь воздуху и закончила: – Когда ты занимаешься сексом, ты получаешь удовольствие от того, что твои жидкости так или иначе попадают на партнёра и в него, и тебе плевать на ощущения самого партнёра. – Удовольствие? – переспросил Генри. – Даже в ведущей позиции приходится соприкасаться с чужими жидкостями. Это отвратительно независимо от того, сверху ты или снизу. Я вытаращилась на него. Высказывание Генри отдавало настолько явной чушью, что даже моя стеснительность улетучилась. – Японский городовой, Генри! Тебя послушать – ты вообще сексом не занимаешься! Либо делаешь это через силу, претерпевая невообразимые мучения. Я дико извиняюсь, но при таком положении вещей у тебя бы ничего никогда ни на кого не встало! А с этим у тебя нет абсолютно никаких проблем! – Это никак не связано! – рявкнул Генри, но меня так понесло от его откровенного и совершенно неожиданного вранья, что на его тон я не обратила внимания. – Как это может быть не связано?! Ты занимаешься сексом, получаешь от этого удовольствие и утверждаешь, что секс и получаемое от него удовольствие никак не связаны! Ты себя слышишь вообще? – Я не выжил из ума! – огрызнулся Генри. – Сам по себе секс отвратителен. Удовольствие, которое можно от него получить, не физическое. Мне на секунду показалось, что моя крыша помахала мне крылом. Секс не связан с физическим удовольствием! Это как так?! Ведь секс – одна сплошная физиология, низменные инстинкты, которые настолько сильны, что нередко рушат жизни даже возвышенным духовно людям! Генри, или ты вдруг с чего-то стал мне врать, или… А Генри продолжал, не подозревая о моих внутренних стенаниях: – Это удовольствие ментальное. Его приносят унижение и боль, которые испытывает принуждаемый. Физиология лишь помогает их причинить. Весь мой напор мгновенно рассеялся, и меня охватил страх. На мгновение мне показалось, что в глазах Генри появилась зловещая одержимость. Но страшно было не только из-за этого. Ничего уже не сделаешь, и ничем ему не поможешь. Как я ни пыталась погасить крохотный огонёк надежды, сейчас он потух окончательно, не осталось даже тлеющих углей. Генри реагировал на ужас мгновенно, можно было подумать, что его специально натаскивали. Передо мной внезапно, без всякого перехода, оказался не безумный маньяк, а чуткий заботливый друг. – Энн, – он протянул было ко мне руку, но сообразил, что лучше сейчас меня не касаться. – Это не имеет отношения к тебе. Я никогда не причиню тебе боль. Кажется, он хотел ещё что-то добавить, но промолчал и снова подвинул ко мне стакан. На этот раз я его взяла и отпила немного. В общем-то… в общем-то, чего я испугалась? Всё встало на свои места. Он эльф, скорее всего, и хозяева его были эльфами. Див ведь говорил, что садизм – норма для общества, в котором жил Генри. Им Генри, так сказать, возвращает долг. Так как мне мстить ему не за что, он и не думает использовать меня так, как использует своих клиентов – не всех, само собой. Его странное поведение получило исчерпывающее правдивое объяснение, до которого я бы никогда не додумалась. И никто бы не додумался. Разве что Див. Потому что то, что садизм приносит удовольствие некоторым психически неполноценным личностям, менее противоестественно, чем получать от извращённого секса «ментальное» удовольствие. Удовольствие не от физических ощущений, которые пронизывают тело подобно электрическим разрядам и отключают разум, а от сознания боли, ужаса и унижения, которые испытывает жертва. И мне совершенно не хочется знать, что представляет собой ментальный оргазм. – Всё в порядке, Генри, – сказала я. – Просто для меня невозможен подход, о котором говорил ты. Генри мои слова не успокоили, и он следил за мной встревоженным взглядом до ночи. Только в постели, когда я обняла его, он расслабился и уткнулся носом в мою ключицу. Через десять минут он уже спал. А я мучилась непривычной бессонницей, пытаясь решить, кто сейчас щекочет мою кожу тёплым дыханием – жертва или маньяк?