Не смотри на горизонт никогда

      Генри жалел, что заговорил с Энн на эту тему. Он забыл о её манере всё сказанное примерять на себя, хотя её он вовсе не имел в виду. Ему бы в голову не пришло причинить ей боль. Более того, он никогда не спал с представителями человеческой расы, потому что для него это было всё равно что скотоложество. А теперь Энн грустила. Он ни о чём её не спрашивал, зато прекрасно видел, что она пытается общаться с ним, как прежде, но получается у неё это плохо, и ему снова было больно и тревожно – как тогда, когда Энн едва не ушла от него из-за Амавелона. И Генри представить не мог, что ему нужно делать. Как и в тот раз, он постарался как можно меньше попадаться ей на глаза и то сидел в мастерской, доводя кольцо до совершенства, то бродил по «сокровищнице», ни на чём не задерживая взгляд. Генри понимал, что это не выход, но что ему ещё оставалось? Поговорить с ней? А что он мог сказать ей нового? В прошлый раз всё было сказано – и с его, и с её стороны. Совершенно отчаявшись, Генри вдруг вспомнил, что давно хотел посмотреть ноутбук Энн, но никак не мог выкроить время. Сейчас, когда у него душа не лежала что-либо делать и он переложил всю бумажную часть своей работы на Эдварда, а ювелирную – на штатных ювелиров, время найти было можно. Особенно на фоне того, что Энн скоро от него уйдёт.

***

Я старалась относиться к Генри как раньше, но безуспешно. Для меня он окончательно превратился в маньяка, и мне самой было жалко нашего прежнего общения. Была в нём какая-то трогательность… Я не знала, что делать, тактика взять и откровенно поговорить здесь не работала, потому что всё было сказано. И мне больно было видеть, с какой тоской смотрит на меня Генри… когда случайно попадается на глаза. Он снова стал пропадать в сокровищнице. …Стояло серое, промозглое утро. Или день. Или вечер. По свету за окном не определишь. Я пришла в библиотеку исключительно из-за того, чтобы чем-то себя занять и попытаться не думать о Генри. Иногда, если не знаешь, как решить проблему, надо забыть о ней, и решение придёт само собой. Но не в этот раз, потому что проблема сидела за столом перед ноутбуком. Генри бросил на меня быстрый взгляд, однако вместо того, чтобы уйти, снова уставился на экран. Вид у него был несчастный и одинокий, и я поймала себя на мысли, что хотела бы поцеловать его в щёку. Если бы не давешний разговор, возможно, я бы так и сделала, однако теперь старалась как можно меньше его касаться. Привело это к тому, что Генри спал, сжимая в руке кончик моей косы. Нет, это не дело, и всё-таки проблему надо решать. Было бы куда проще, если бы его напрягала я… Время шло. Я расставляла книги, пытаясь выкинуть из головы проблему, чтобы её решить. Генри сидел за ноутбуком, как изваяние. Пришёл Люцифер, потёрся о хозяина, потом о меня, вернулся к хозяину, запрыгнул на стол и устроил толстую пушистую попу на клавиатуре ноутбука. Генри ссадил его на пол. Вторая попытка покорить стол была пресечена сразу. Тогда неутомимый Люцифер взгромоздился на колени к Генри и устроил там засаду на курсор. Я увлеклась сортировкой книг и далеко не сразу заметила, что Генри, похоже, вовсе не работой занят. Мышка щёлкала очень редко, а клавиатуру не было слышно вовсе. Я подумала, что он просматривает очередную партию камней, хотя Генри предпочитал смотреть их вживую. На всякий случай я оглянулась. Генри сидел с идеальной осанкой и пялился в экран. Что-то там его заинтересовало настолько, что он напрочь забыл о том, чтобы моргать, и даже слегка склонял голову, чтобы получше рассмотреть изображение. Мне тоже стало любопытно, что же такое завораживающее он там разглядывает, и ещё вчера утром я бы непременно подошла к нему, но сейчас не решилась и снова повздыхала об утрате наших прежних отношений. Собственно, ещё вчера утром Генри сам бы меня позвал… И потом, вдруг это вовсе не каталог самоцветов, а фотоперечень кандидатов на «дополнительную плату»? Ёжкин кот, как мне сразу в голову не пришло… ведь наверняка так и есть! Что ещё можно настолько увлечённо изучать? Насколько по-разному можно относиться к одному и тому же… Невзирая на то, что до тридцати с лишним лет я оставалась девственницей, красивые мужчины меня интересовали лет с тринадцати. Сначала нравились худощавые подкачанные мальчики, потом – мускулистые красавцы вроде Генри Кавилла. Геральт для меня оказался идеалом привлекательного, по моим меркам, мужчины. Но, как бы ни менялись со временем предпочтения, я, разглядывая мускулистое подтянутое мужское тело, думала о том, как здорово было бы к нему прикасаться и какое удовольствие от него можно получить в постели. А о чём думает Генри? Как будут хрустеть тонкие запястья очередной жертвы или как она будет кричать, когда он, стиснув её упругие ягодицы, будет брать её сзади? Мне стало противно, и я вернулась к книгам. Увлечённость работой вытеснили невесёлые мысли, и поэтому дело пошло медленнее. Вдобавок что-то маячило в мозгу, какая-то мелкая несуразность, которая мешала сосредоточиться… Так, стоп. Это что ещё такое?! Я круто обернулась. Да, вот она, та самая мелкая несуразность. Все ноутбуки, которые я видела в этом доме, гордо носили на крышке значок надкушенного яблока. На крышке ноута, за которым сейчас сидел Генри, красовалась надпись ASUS. Я завопила, как мать, у которой украли ребёнка. Генри от неожиданности подскочил, мышка дёрнулась, кот мгновенно атаковал курсор и устроил хозяину внеплановый сеанс иглотерапии, а ноутбуку – вынужденную перезагрузку. К слову, меня всегда восхищала способность кошек между делом набирать столь замысловатую комбинацию клавиш, что потом требовалось полдня, чтобы удалить её последствия. Генри тяжело вздохнул, как человек, который заставляет себя проявлять ангельское терпение, взял Люцифера на руки, отнёс в пледовое гнездо, вернулся и посмотрел на экран. Ноутбуку шёл второй десяток, поэтому перезагружаться он не торопился. Генри снова вздохнул, печально взглянул на меня и хотел обратиться ко мне со словами мягкого укора, но не тут-то было. – Генри!!! Какого хрена ты взял мой ноут?!! Тебе что, своих мало?!! У тебя их целый выводок!! А ну, живо вернул на место!!! Генри встал и вышел, лишив меня объекта претензий и тем самым возможности орать. Я заткнулась и обалдело воззрилась на дверь, за которой он скрылся. Когда ко мне вернулся рассудок в такой степени, что я хотела забрать свою собственность, явился Генри. Он вручил мне стакан воды, сел на место и убедился, что ноутбук наконец-то ожил. Активно защёлкала мышка, и узурпатор, сосредоточенно глядя в экран, сказал: – Я ещё не досмотрел. – Какого фига ты там разглядываешь?! – заорала я, сунула стакан на стремянку, ласточкой подлетела к столу и… увидела, что привлекло такое внимание Генри. Во весь экран была развёрнута фотография восхода. По привычке я отметила, что фото октябрьское из серии тех, которые снимались при помощи замёрзших рук. Мой гнев мигом угас, но удивление осталось. Совсем недавно Генри говорил, что только идиот может мёрзнуть ради красивого вида, а теперь он эти виды внимательно изучает! Где логика вообще? Я села на стол и сказала: – Генри, ты утверждал, что для того, чтобы природа была красива, с ней надо работать. Сейчас ты изучаешь фотографии самой что ни на есть необработанной природы и, наверное, понимаешь, что эти фотографии были сделаны застывшими от холода пальцами. Зачем? Прикидываешь, как можно улучшить вид? Скажем, вот эту осинку срубить? Или поле выкосить, а то трава торчит совсем негармонично? А может, заасфальтировать дорогу, а то грязь и лужи стоят? Пока я говорила, Генри пристально смотрел на мою нижнюю часть и боролся с желанием ссадить меня со стола так же, как он ранее ссадил кота. Когда я замолчала, он вновь тяжело вздохнул и уставился на фотографию. – Я говорил тебе, что я тебя не знаю. Я пытаюсь понять, ради чего надо выходить из тепла и замерзать. Мне стало неловко. – Получается? – спросила я, соскочив со стола. – Нет, – грустно ответил он. – Может быть, я могу помочь? – Нет, – ещё грустнее ответил он. – Это нельзя объяснить. Надо почувствовать. Ничего себе. Он уже признаёт, что не всё можно объяснить. – Хочешь, вместе посмотрим? – предложила я. – Я бы тоже с удовольствием пересмотрела. Генри взглянул на меня: – Хочу. – Только пойдём наверх. Там можно пледом укрыться, а то холодно, как в погребе… При моих первых словах Генри поднялся и взял ноутбук, но стоило мне сказать про погреб, как он замер. – Dammit! Энн, ты мёрзнешь всё время, пока живёшь здесь?! Кажется, я опять попала. – Ну… да… Он повернулся ко мне: – Почему ты мне сразу не сказала? – Ну, – мямлила я в его спину, пока мы шли по коридору, пересекали холл и поднимались на второй этаж, – я думала, что ты не любишь жару. Люди разные бывают. Некоторые все окна в мороз открывают, чтобы посвежее было, а некоторые, вроде меня, любят тепло и ненавидят сквозняки… – Странно это слышать от человека, который поднимается на рассвете, когда холоднее всего, и час проводит в поле, чтобы заснять пейзаж. – Красота требует жертв. – Это правда, – тихо сказал он, касаясь изуродованной щеки. Привёл он меня не в спальню, а в гостиную, где стоял в высшей степени удобный диван. Мы сели, Генри поставил ноутбук на колени (само собой, подключив его перед этим к специальной подставке, потому что иначе ставить ноутбук на колени нельзя), а я села рядом с ним. Через несколько секунд мне вдруг стало ясно, что проблема решилась сама собой. Я придвинулась ближе, приникла к нему и положила голову на его плечо. Конечно, Генри заметил. Он склонил голову и будто случайно коснулся щекой моих волос. На экране очень медленно проплывали фотографии. Генри погрузился в их изучение, я – в раздумья. Прежде всего, мне было стыдно за то, каким тоном я с ним говорила, когда выяснилось, что он захотел посмотреть фотографии. Интересно, у всех женщин есть склонность превращаться в стерв, когда с ними мягко и заботливо обращаются, или это только я скотина? Как бы там ни было, надо искоренять эту склонность… Кстати, в гостиной заметно потеплело. Никак не привыкну к ультрасовременной технике… у Генри же наверняка «умный дом», одно слово или движение рукой – и пожалуйста, свет включается, батареи сильнее греют… правда, я не заметила, чтобы он что-то такое делал или говорил, но мне было не до того. Да, так вот. Размышления меня накрыли о том, кто я для Генри. Домашнее животное? Может быть, так и было. Сначала. Пока я не додумалась попытаться спасти его от одиночества. После этого и начались странности. Безусловно, люди, которые любят своих питомцев, пытаются сделать всё для их счастливой жизни. Только никто из них не попытается пожить хотя бы день жизнью собаки, кошки или рыбки, чтобы их понять. Но Генри… Можно даже оставить в стороне, как он показывал мне договоры, которые, стоило бы им попасть не в те руки, вполне могли бы лишить его состояния, а то и жизни. Вот нынешний свежий случай. Он второй раз сказал мне, что ничего обо мне не знает. Вместо того, чтобы просить рассказать о перенесённой в детстве ветрянке и подростковых комплексах, он рассматривает мои фотографии. Для него понять меня – значит понять, что я чувствую. И этот человек… да, я помню, что он эльф, но так привычнее… этот человек, который не знает никаких чувств, кроме страха и ненависти, пытается сейчас сделать невозможное. Ради чего? Ради того, чтобы узнать своего домашнего питомца? «Ну нет, конечно, – сказал ёж. – Похоже, он в тебя влюбился». Я не красавица. Я не умна и даже не молода. Что он мог во мне найти? «Вопрос не в том, что он в тебе нашёл, – заметил ёж. – Вопрос в том, что ты ему дала. А вот из этого уже можно строить предположения, что он нашёл в тебе помимо человеческого отношения. Ты, может, не так красива и умна, но мало кто сделал бы для Генри то, что сделала ты. Я даже рискну утверждать, что никто бы этого не сделал. Его бы в полицию сдали, и всё». Из чего следует, что у меня просто не всё в порядке с головой… Ладно. Значит, выходит, что Генри в меня влюблён. Любопытно, как эльфы относятся к людям. Не слишком ли много нравственных проблем для одного? Чирикнул мой телефон. Я взяла его и обнаружила сообщение. От Сваромира. «Я здесь. Ты не могла бы выйти на пару минут?». Извинившись, я встала и пошла к лестнице. Генри, которому очень уютно было так сидеть, проводил меня недоумевающим взглядом. Я не торопилась. Меньше всего я думала о Шваре… правду сказать, после того, как мы поняли, что не созданы друг для друга, я о нём не вспоминала. И вот… как снег на голову. И явно хочет меня видеть, в то время как я не уверена, что хочу видеть его. Я спустилась в гардеробную на первом этаже, надела пальто и, тяжело вздохнув, вышла из дома. И обалдела. Швар поджидал меня, сидя на каменных ступенях. И первое, что я увидела – его голое плечо. Он сидел вполоборота и смотрел на меня. И одет был ровно так же, как и летом. Да, Ладимир говорил, что Охотники так ходят в любую погоду. Но сложно принять эту информацию, когда на землю тихо ложится пушистый снег, вместе с дыханием вырывается пар, а ты сама одета в пальто и тебе не слишком жарко. Сваромир улыбнулся и поднялся. – Привет. – Привет. Пойдём в дом, на тебя очень холодно смотреть. Он прошёл за мной в библиотеку и сел рядом на диванчик. Люцифер, похоже, отправился к хозяину требовать очередную порцию еды. – Какими судьбами? – спросила я, вспомнив, что Охотники годами безвылазно живут в лесах. – Были кое-какие вопросы к Диву, и я не захотел ждать, пока он найдёт время, чтобы приехать, – уклончиво ответил Швар и спросил: – Как у тебя дела? – В порядке, спасибо. Уволилась и теперь живу интересной, насыщенной жизнью, которая каждый день преподносит сюрпризы. – Приятные? – улыбнувшись, спросил Швар. – Странные. Чай будешь? Он кивнул, и мы отправились на кухню. – Мне жаль, что Геральт ушёл, – тихо сказал Сваромир, пока я возилась с чайником. – Что поделать, – ответила я, мимоходом отметив, что могу говорить о Геральте, не захлёбываясь слезами. – Иначе не могло получиться. – Могло, – возразил он. – Он боялся попробовать. – Как бы там ни было, он ушёл, и этого не исправить. Травяной? – Пожалуйста. Я залила сбор кипятком, поставила чайник и чашки на поднос, и мы вернулись в библиотеку. – Ты не спрашиваешь, почему я живу у Генри, – сказала я, наблюдая за тем, как Швар ставит поднос на стол. – Значит, ты уже говорил на эту тему с Дивом. Швар усмехнулся и сел рядом со мной. – Кто я такой, чтобы обсуждать это с Дивом? Я говорил с Ладимиром. Он сказал, что Боэн скорее убьёт себя, чем причинит тебе вред, и я ему поверил. У Лада неплохое чутьё. – Я рада. Особенно тому, что ты не попытаешься убить Генри. Пока Ладимир не признал, что Генри очень ко мне привязан, я боялась, что он его прикончит. – Я не стану его убивать, – заверил меня Швар. – Див не давал приказа. – Прекрасно! А ты, кстати, не знаешь – случайно, разумеется, – что за игру затеял Див? Я голову сломала, пытаясь понять, почему он щадит Генри, хотя должен был давным-давно его убрать. Сваромир пожал плечами и достал из сумки полотенце, резец и очередную деревяшку. – Ты же знаешь, про мотивы Дива никогда ничего нельзя сказать наверняка, – сказал он, расстилая полотенце на коленях. – Дива привлекают… необычные личности. А Боэн… личность в высшей степени необычная. – Что не помешает ему убить Генри в любой момент. – Само собой, – спокойно согласился Швар. Я наблюдала, как деревяшка обзаводится оперением. – Послушай… ты ведь, скорее всего, знаешь… как эльфы относятся к людям? – Какие именно? – Ээээ… – о том, что существует несколько разновидностей эльфов, я позабыла. – Меня интересуют те эльфы, к которым относится Генри, и, соответственно, те, среди которых он жил. – Генри – полукровка, – сказал Швар, не отрываясь от своего занятия. – Его отец был Высшим эльфом, мать – принцессой Тёмных эльфов, которую взяли в рабство. По мнению Высших и Серых, которые близки к Высшим, это даже хуже, чем если бы мать Генри была… человеческой женщиной. – Из чего я делаю вывод, что к людям эльфы относятся не очень хорошо. – Как к животным. А животные… для Высших и Серых… это бездушные автоматы, у которых нет ничего, кроме инстинктов. – И это эльфы?! – поразилась я. Хотя мне-то как раз не следовало удивляться. Ведь я прекрасно знала, что эти самые эльфы, которым полагалось быть мудрыми, добрыми созданиями и любить всё живое, сделали из Генри вещь. Швар пожал плечами: – Неприятные существа, согласен. Люди… им интересны, как людям – попугаи или обезьяны, которые… развлекают их своими ужимками. – Понятно, – пробормотала я. – Спасибо. Неутешительные сведения. Генри долго прожил среди людей, но вряд ли научился относиться к ним иначе, чем его хозяева – а можно не сомневаться, что их отношение к людям он позаимствовал. Правда, не похоже, чтобы он сейчас относился ко мне как к кошке... Я испытывала смущение, сидя так близко к Швару. Я не любила его, но отлично помнила, как мы с ним целовались. И сложно сидеть бок о бок с красивым мускулистым мужчиной, не испытывая влечения. При всём при том я не хотела тащить его в постель. Полностью логичные ощущения. Надо было продолжать разговор, и я снова почувствовала неловкость. О чём с ним говорить? Швар, Геральт, конечно, меня бросил, и целовались мы с тобой отлично, но продолжать роман я не хочу. Кстати… это не очень хорошо с моей стороны, но я же обещала. – Швар, ты не хотел бы познакомиться с Генри? Швар удивлённо взглянул на меня: – Я не против, но разве Боэн захочет? – Он уже захотел, – ответила я, разливая по чашкам чай. – На днях предъявлял мне претензию, почему я не знакомлю его со своими друзьями. Подразумевались сородичи Ладимира. Мы порешили на том, что при случае я обязательно его познакомлю с кем-нибудь из вас. – Я думал, что Боэн нелюдим. – Я тоже так думала, пока он не пожелал узнать вас получше. – Откуда такой интерес… – пробормотал Швар. Я не стала ему рассказывать, что таким странным образом Генри пытается меня понять. К тому же, я подозревала, что это не единственная причина. – Так я схожу за ним? Швар кивнул, и тут же выяснилось, что никуда идти не надо. Генри пришёл сам и сразу же укоризненно посмотрел на меня. – Ты мне обещала… – Генри, я как раз хотела к тебе идти. Познакомься, это Сваромир. Сваромир, это Генри де Боэн. Ну… вы тут общайтесь, а я пойду ещё чаю заварю. И я самым позорным и очевидным образом сбежала, прихватив чайник. Сваромир не обладал беспринципностью Ладимира и с незнакомцами чувствовал себя скованно. С Генри он вообще не знал, как себя вести. Зато Генри никакого стеснения не испытывал. Он сел за стол, разглядывая Сваромира. Его чрезвычайно заинтересовал специфический внешний вид нового знакомого. – Приятно познакомиться, – сказал он. – Взаимно, – осторожно ответил Сваромир. – Профессиональная работа, – заметил Генри, указывая на деревяшку в руках Сваромира, которая уже отчётливо напоминала сову. – Спасибо… – Прошу извинить меня за любопытство. Это не вы уничтожили моих людей в двадцать первом секторе? Швар посмотрел на него с большим подозрением. – Очень аккуратная и качественная работа, – безмятежно продолжал Генри. – Не я, – ответил Швар. – Хотите взглянуть? Когда я вернулась с чаем, Генри и Сваромир сидели бок о бок на диванчике. Первый держал в руках планшет, а второй тыкал в экран и говорил: – …между пятым и шестым позвонком. На самом деле, это не так страшно, как кажется. Учёные склоняются к тому, что этот ритуал – форма жертвоприношения, на который жертва идёт добровольно. Она умирает часто на стадии снимания кожи от болевого шока… Генри внимал. Я поставила чайник на стол и осторожно вытянула шею, пытаясь понять, что они так заинтересованно обсуждают. От увиденного мне поплохело. Вот тебе и чуткий заботливый Швар… Справедливости ради надо заметить, что при моём появлении они замолчали, и чаепитие проходило вполне мирно. «В общем-то, ничего непонятного, – сказал ёж. – Дело Охотников не только избавлять лес от браконьеров, но и устрашать, чтобы в другой раз двести раз подумали, прежде чем соваться. Это не садизм, а… как бы это выразиться… профессиональная деформация». «Мне от этого не легче, – огрызнулась я. – Я предположить не могла, что Швар на такое способен». «Не только он. И Ладимир. И Мстислав. И Белослав. Скорее всего, даже Шугор и Лед. Люди не настолько мягко и осторожно вели себя с животными, чтобы природа начала защищаться гуманными способами». Да, всё правильно. Но всё же, когда я общалась с Ладимиром и его друзьями, эта сторона службы мне не была видна. Сваромира мы провожали вместе. Он странно посматривал на меня, и мне показалось, что ему нужно поговорить со мной. – Генри, можно, я задержусь на пару минут? – Конечно. Я буду в столовой. Пора кормить Люцифера. Генри попрощался со Сваромиром и оставил нас одних. Мы медленно побрели к воротам. – Ладимир оказался прав, – заметил Швар. – Генри очень к тебе привязан. – Возможно. Ты что-то хотел мне сказать? Он улыбнулся: – Не знаю, насколько это сейчас… актуально. Видишь ли, я хотел предложить тебе… если вдруг ты захочешь… или тебе понадобится… Понимаешь, у меня много денег. Жалование Охотников такое же, как у остальных воинов. Только, в отличие от остальных, мне их не на что тратить. В тайге деньги не нужны. Так вот, я хотел предложить тебе… Он вздохнул и помолчал. Я не торопила его, чувствуя, что мне становится малость не по себе. – Я мог бы купить квартиру или дом, – заговорил он. – Для тебя. Ты могла бы там жить, а я бы приезжал… раз или пару раз в год. По моему молчанию Сваромир решил, что я глубоко оскорблена. – Я вовсе не предлагаю тебе со мной… заниматься сексом, – заторопился он. – То есть, если… если ты захочешь, я не откажусь, конечно. Я… Понимаешь, мои чувства к тебе не изменились. Нет, я не прошу взаимности. Мне хватит того, если я просто смогу видеться с тобой хотя бы раз в год. И, само собой, я обеспечу тебя… материально. – Ты меня покупаешь? Швар посмотрел на меня: – Зачем ты так? Вовсе нет. Ты можешь встречаться, с кем захочешь, с какими угодно мужчинами. Я лишь прошу взамен, чтобы одни сутки в году ты проводила со мной. Я тяжело вздохнула. – Швар, извини, но я тебя не люблю. Если бы любила, согласилась бы. Но так… прости, но нет. Мы дошли до ворот. Там стоял жеребец, который приветственно пофыркал хозяину. Швар потрепал его по холке и стал подтягивать подпруги. – Я не думал, что ты согласишься. Особе нно после того, как увидел твоего Генри. Просто… хочу, чтобы ты знала. Если вдруг понадобится помощь, обращайся. – Нелегко к тебе обратиться, – грустно улыбнулась я. – Скажешь кому-нибудь из ребят, они передадут. – Спасибо, Швар, – искренне поблагодарила я. Он быстро обнял меня, поцеловал в щёку, вскочил в седло и сразу переместился в Запределье. Я побрела к дому. По сути, я ни в чём не была виновата. Я не давала ему ложной надежды, мы обо всём поговорили ещё в августе. И всё равно я чувствовала свою вину за то, что он меня любит. Генри встретил меня в холле. – Ты чем-то расстроена, – озабоченно сказал он. – По сути, ничего не случилось, – ответила я. – Швар любит меня, а я его нет. И теперь я чувствую себя виноватой перед ним. – Ты ни в чём не виновата. – Я знаю. Но не очень это помогает. Генри помрачнел. Ну вот, теперь и ему ещё настроение испортила. Только между нами всё стало налаживаться… Когда перед сном я доплетала косу, пришёл Генри и сел на кровать. Он был в костюме для сна, то есть полностью голый. Стыдить его было бесполезно, и я попыталась не смотреть на него так, чтобы он не обиделся. – Энн, я хотел спросить, – сказал Генри, видимо, не заметив, что мои щёки начинают пылать. – Возможно съездить туда, где ты делала фотографии? Я мигом забыла о том, что мне стыдно на него смотреть. – Ты хочешь туда съездить? – спросила я, не веря своим ушам. – Да. Тебе же там очень нравится? – Да… очень. – Я хотел бы посмотреть. Я села рядом с ним. – Генри, тебе там не понравится. Там холодно. Туалет на улице. На улице, Генри, вдумайся. В доме одна крохотная, по твоим меркам, комнатушка, которая отапливается только печкой. Вот… я сейчас найду фотографии. Я нашла фотографии дома и показала ему. Генри внимательно посмотрел все. – Тебе там нравится? – снова спросил он. – Да. – Я хочу туда поехать. Это возможно? – Да… конечно. – Когда? Что ж… может быть, и правда неплохо было съездить? Там всё пронизано воспоминаниями о Геральте… но это не повод, чтобы отказаться туда ездить. – Как я понимаю, зимнее солнцестояние на носу… можем как раз на него туда и поехать. А если не замёрзнем и если тебе там будет не совсем противно, можно будет даже задержаться до Нового года. – Не замёрзнем, – уверенно сказал Генри и осторожно обнял меня. Я тихонько прижалась к нему и почувствовала, как он зарылся носом в мои волосы. – Мне этого очень не хватало, – прошептал Генри. – Мне тоже. Ладно, съездим в деревню. Ведь оттуда в любой момент можно будет уехать, правда?