Не смотри на горизонт никогда

      Я терпеть не могу сборы. В голове нужно держать массу самых разных вещей, упаковывать в сумки и рюкзак всё, что может понадобиться, в том числе неожиданно. Крутишься как белка в колесе и в итоге обязательно что-нибудь забываешь – как правило, наиболее необходимую и незаменимую вещь, причём вспоминаешь о ней в лучшем случае в середине пути. Однако на сей раз я не усердствовала. Какой смысл собирать уйму чемоданов, если в деревне мы пробудем самое большее пару дней? И это ещё при удачном раскладе. Скорее всего, будет так: мы подъезжаем к дому, Генри вылезает из машины, оглядывается по сторонам, морщась в брезгливой гримасе, и мы уезжаем назад в Москву. Я понятия не имела, в каких условиях рос Генри, но ведь даже рабов не всегда держали в грязи и в холоде. Если моему другу не повезло, вряд ли он захочет возвращаться к прошлому. Не возьмусь назвать себя закалённым невзгодами человеком, и всё же всё моё деревенское детство и юность я провела в самом обычном сельском доме с печкой и без каких-либо удобств, кроме электричества. Я умела экономить воду и прекрасно помнила то время, когда терраска была заставлена вёдрами, из которых два больших железных ведра с крышками предназначались для питьевой колодезной воды, а остальные – для прудовой. С последней было проще, пруд находился от дома в двух шагах, а вот на колодец приходилось идти за километр, а иногда больше, если вдруг вода мутнела. Каково делить дом с крысами, я тоже знала, а туалет на улице до сих пор не представлял для меня особенного неудобства. Несколько лет как воду провели в дом, и крыс давно уже не было, тем не менее изба уступала в комфортабельности квартире. Особенно зимой, так как ванная располагалась на неотапливаемой терраске. Поэтому я заранее смирилась с тем, что поездка обречена на провал. Генри, несмотря на мои предупреждения, готовился к предстоящему путешествию очень тщательно. Бедный Эдвард приезжал ежедневно и по часу, а то и по два пропадал в кабинете хозяина. Вид у него был измочаленный, и как-то раз, улучив момент, когда Генри вышел, чтобы ответить на телефонный звонок, я принесла страдальцу чай и тарелку с несколькими кусками пирога. (Во время отъезда Генри я столкнулась на кухне с поваром, мне удалось обуздать мой чрезвычайно слабый английский и выразить искреннее восхищение его стряпнёй. Повар у Генри был итальянец, внушительный дядечка с длиннющими усами, английским он владел на моём уровне, и тем не менее он меня понял. Отныне в доме не переводилась выпечка и всевозможные десерты). Эдвард уныло склонился над раскрытым талмудом, собранном из листов формата А4 с мелким шрифтом на обеих сторонах. Чашку, пирог и меня он заметил не сразу. – Здравствуйте, Эдвард, – сказала я. – Судя по вашему виду, вы неделю не спали и не ели. Выпейте хотя бы чаю. Эдвард с благодарностью кивнул и взял чашку. – Вы меня спасли, – сказал он, сделав глоток и даже прижмурившись от удовольствия. – Голодал я, конечно, не неделю, но со вчерашнего дня. Или с позавчерашнего?.. Он задумался и взял кусок пирога. Я заглянула в талмуд. Мало того, что шрифт обеспечивал резью в глазах и головной болью, так впридачу текст был на английском языке. Хотя последнее не должно быть для Эдварда проблемой. – Как вы можете это читать, – вырвалось у меня. – У меня нет выбора, – грустно ответил Эдвард. – Это инструкция по уходу за котом, и с каждым годом она становится всё толще. – Простите, что это? – не поверила я своим ушам. – Инструкция по уходу за котом, – терпеливо повторил Эдвард. – Я буду присматривать за ним на время отъезда милорда. – Понятно, – сказала я и села в кресло. – Я вам сочувствую. – Спасибо, – ответил он. – Я третий день пытаюсь её выучить, но всегда сбиваюсь на списке полезных продуктов. Никак не запомню, какие следует давать постоянно, а какие – время от времени. – А нельзя закупить продукты заранее? – Что вы, – печально вздохнул Эдвард. – Кот должен получать всё самое свежее. Мне оставалось только повторно выразить своё сочувствие. – Знаете, Анна, – сказал Эдвард, посвятив несколько минут пирогу и чаю, – я люблю кошек. Но иногда мне кажется, что милорд приютил чудовище. Кот меня терпеть не может. – О, не переживайте, он всех терпеть не может, кроме Генри. Вы пробовали с ним поиграть? – Это входит в мои обязанности, – сказал Эдвард. – Во время визита милорда в Бразилиа на мою правую руку наложили пять швов. Ой… – Мне жаль. – Спасибо… Вошёл Генри и сразу уставился на чашку и тарелку с остатками пирога. Эдвард инстинктивно втянул голову в плечи, а я быстро сказала: – Это я принесла. Генри посмотрел на своего помощника взглядом, который я перевела как «ладно, живи пока», и сел в кресло. – Энн, сколько в деревенском доме комнат? – спросил он, протягивая руку и доставая из ближайшего книжного шкафа книгу с затейливыми буквами. – Хм… в самом доме одна комната. И к дому пристроена терраска. Неотапливаемая. Заодно она является кухней и ванной комнатой, так что возможности ни что-нибудь приготовить, ни нормально помыться не будет. Обогреватель нагреет её в лучшем случае градусов до пяти тепла. Я при каждой возможности описывала Генри, какие ужасы его могут поджидать в деревне, мне казалось, что он почему-то никак не может до конца понять ситуацию. Вот Эдварду, например, хватило только моего краткого рассказа про терраску: он посмотрел на хозяина с явным недоумением. Генри же преспокойно зарылся в свою книгу. Ну ладно, пусть на месте убедится. Итак, вещи собраны. У меня – сумка и рюкзак, у Генри – чемодан из тех, которые обычно берут в путешествия. Мы едем завтра утром. Я доплетаю на ночь косу. Генри расположился у свечки, стоящей на подоконнике, и в её свете подпиливает ногти. Как он ухитряется это делать при таком свете, не знаю, наверное, сказывается привычка. И опять бросает на меня эти странные взгляды… Меня это уже подбешивает, потому что началось не вчера. Уже вторая неделя этих, как обычно, нечитаемых взглядов. Будь на месте Генри более или менее нормальный человек, я бы решила, что он хочет о чём-то спросить, но стесняется. Стеснение с милордом де Боэном никак не сочеталось. «Господи, что тут непонятного? – зевнул ёж и лениво махнул лапкой. – Втюрился он в тебя и теперь понятия не имеет, что с этим делать». «А он сам-то знает, что втюрился? – подозрительно спросила я. – У него с любовью должна быть такая же ситуация, как с другими чувствами: что-то слышал, но понятия не имеет, что это такое. И даже хуже, потому что не все люди признают существование любви, в отличие от, скажем, жалости или дружбы». Ёж пожал плечами: «Любви абсолютно безразлично, признают её существование или нет. Она накрывает, и всё. Так что ожидай вопросов вроде: «Ты не знаешь, почему мне хочется на тебя смотреть? Почему, находясь рядом с тобой, мне так хорошо, как не было никогда? Почему, когда мы лежим в постели, моё сердце стучит быстрее, а к члену приливает кровь?..» «Так, стоп! – запротестовала я. – У него даже утренней эрекции не бывает, что вызывает большие сомнения в его… пригодности как мужчины. У меня вообще есть подозрение, что возбуждается он только от боли и страха, которые испытывает жертва». «Я бы поспорил, – сказал ёж. – Касательно первого пункта – он всегда просыпается раньше тебя и потом просто валяется рядом с тобой в постели. Естественно, к тому моменту, как просыпаешься ты, сложно сказать, была эрекция или нет. Касательно второго – а он вообще возбуждается? У него, простите, член отдельно от мозгов работает. В том плане, что его, в отличие от Геральта, никогда не охватывает похоть настолько, что он ничего не слышит, не видит и никаких желаний, кроме как оттрахать кого-нибудь, у него в этот момент нет. И непонятно, то ли это особенности эльфийской физиологии, то ли последствия его далёкого от нормы взросления». «Ну хорошо. Похоже на правду. И тогда из этого следует, что секса с ним быть не может. Какой, блин, секс, когда ты от страсти с ума сходишь, а он заинтересованно за тобой наблюдает? С выражением тухлой селёдки? Бррр…». «А о сексе речи не было, – забавлялся ёж. – Будете нежно держаться за ручки и трепетать от платонической любви…». «Да пошёл ты!». – Энн… «О, – поднял вверх указательный пальчик с неожиданно устрашающим когтем ёж, – дозрел. Сейчас спрашивать начнёт. Приготовься объяснять ему, почему, когда он с тобой, то забывает обо всём на свете, кроме того, что пора кормить кота». Я отмахнулась от ежа и посмотрела на Генри. Он закончил маникюр и теперь сидел в своей обычной позе – выпрямив спину и поставив руки на колени. Во взгляде его читалась тревога и… мне мерещится, что ли? Испуг? Да что с ним такое, в конце концов?! Я напряглась, он, конечно, заметил и окончательно замялся, что ему вообще не было свойственно. Он, похоже, очень хотел сказать: «Так, ничего», – и, вероятно, именно это бы я и услышала, будь Генри настоящим мямлей. Но целеустремлённость Генри никуда не делась. Он коротко взглянул на меня снова, тяжело вздохнул и спросил без единой запинки: – Энн, ты можешь меня поцеловать? Я пристально смотрела на него. Он – на меня. Ну ладно. Делов-то. Я, в конце концов, целовала Великого Князя Дива, мне ли бояться какого-то Генри де Боэна. Я поднялась, подошла к нему, чмокнула в правую щёку и вернулась на место. Ёж был впечатлён. Я тоже, потому что Див не Див, но для того, чтобы поцеловать в щёчку эльфа-садиста, нужна определённая смелость. Генри застыл. По опыту я знала, что он может просидеть так час, и решила ложиться спать. Уже на пути к гардеробной меня остановил его голос: – Я не это имел в виду. Я повернулась к нему, а Генри с прежней решительностью сказал: – Поцеловать так, как написано в книге. Сначала я подумала, что ослышалась. Потом не поверила своим ушам. Но Генри сидел так же неподвижно и смотрел на меня так же твёрдо. Ну почему, почему, почему я сразу не выбросила эту макулатуру к лешему?! – Тебе не понравится, – ляпнула я первое, что пришло в голову. – Я ещё не пробовал. – То есть… ты хочешь сказать, что никогда в жизни не целовался? Что за дурацкие вопросы! Конечно, он не целовался. Стоит только вспомнить его рассуждение о телесных жидкостях. И не мне удивляться, я сама впервые поцеловалась три месяца назад. Правда, мне не сто пятьдесят лет, однако в масштабах эльфов Генри вполне себе молодой человек. – Нет, – ответил Генри. – Я ведь говорил тебе. Это отвратительно. – Так, я не поняла. Я помню, что ты мне говорил. И, несмотря на своё отношение к сексу, ты хочешь, чтобы я тебя поцеловала? – Это не секс, – возразил Генри. – Это поцелуй. – Генри, не секс – это тот невинный поцелуй в щёчку. То, чего ты сейчас хочешь, всегда имеет сексуальную подоплёку. Или это прелюдия к сексу, или весьма неполноценная замена, если нет возможности продолжить. Генри глубоко задумался. Похоже, он наконец понял, что не с его брезгливостью практиковать подобные вещи. Я села на постель, раздумывая, не возобновить ли путь в гардеробную. Когда я решила, что можно, Генри спросил: – Значит, если ты меня поцелуешь, мы потом займёмся сексом? У меня упала челюсть. В полном обалдении я повернулась к Генри и спросила: – Извини, что ты сейчас сказал? Генри добросовестно повторил. Не послышалось, японский городовой! Одним из главных достоинств Генри было то, что он никогда не торопил с ответом. Вот и сейчас он терпеливо ждал, пока его драгоценная подруга разморозится, приведёт в порядок мысли и заговорит. Ждать пришлось немало, потому что секс с чокнутым эльфом – как раз то, чего я всеми силами хотела избежать. – Генри, откуда такой вывод? Собеседник посмотрел на меня с очаровательным недоумением: – Это не мой вывод. Это твой вывод. Я усилием воли попыталась убрать с лица выражение глубокой степени кретинизма. Не получилось. Генри внимательно следил за мной и решил, что не мешает дать объяснения. – Ты сказала, что поцелуй, при котором язык одного партнёра проникает в рот другого, является прелюдией к сексу или неполноценной его заменой, если обстоятельства не позволяют продолжить. Так как у нас таких обстоятельств нет, ты после того, как поцелуешь меня, займёшься со мной сексом. Сначала я обалдела. Потом испугалась. Потом всё же поняла, что приказного тона не было – Генри просто сделал выводы и делился ими, принуждать меня он не собирался. Я глубоко вдохнула. Выдохнула. Посмотрела на Генри – он глядел на меня со своим обычным благожелательным любопытством, – убедилась, что поняла его правильно. Даже жалко его разочаровывать. – Генри, прости. Никаких поцелуев у нас не будет. И секса тоже. Ну вот, так и знала. На его лице снова появилась каменная маска. Он носил её изо дня в день, но, чем дольше я жила с ним бок о бок, тем лучше начинала понимать, что каменная она не всегда и даже из такой скудной мимики можно выцепить эмоции. Сейчас он расстроился, и его лицо намертво закаменело. – Почему? – Генри, я тебе уже говорила. Тебе это не понравится. Двух недель не прошло, как ты называл сцены из дрянного любовного романчика… судя по твоей интонации, тошнотворными. Он молчал. Смирился? Ладно, пусть думает. Почему я сижу на постели в штанах и футболке? А, я же в гардеробную собиралась… Я дошла наконец до гардеробной, переоделась и вернулась в спальню. Генри стоял у окна. Я тихонько прошла за его спиной и села на постель. Он повернулся ко мне. – Я ненавижу, когда до меня дотрагиваются. Но мне нравится, когда ты прикасаешься ко мне. Я подумал… возможно, и с поцелуем будет так же. Я знала, что он любит, когда я обнимаю его. Но одно дело – вот такие прикосновения, и совсем другое – французский поцелуй. Не всем людям это по вкусу, что уж говорить об исковерканном эльфе… Экспериментировать я не буду. Пытаться ему объяснить – бесполезно, ведь «он же ещё не пробовал» и «ему нравятся мои прикосновения». – Генри, нет. Целовать тебя я не буду. Он сказал не сразу: – Ты говорила, что я тебе нравлюсь… – Ты мне нравишься. Но не настолько. Он тихо вышел. «Нехорошо получилось», – заметил ёж. «Получилось отвратительно, но у меня выхода не было. Теперь он не станет лезть с дурацкими просьбами и расспросами, от которых уши краснеют. Ну да, пообижается малость. Потом оттает». «Выход был, – возразил ёж. – Взяла бы да поцеловала его». «Я об этом без содрогания думать не могу! Не стану…». «Подожди, – сказал ёж. – На самом деле, твоя неопытность в данном случае огромный плюс. Чем хуже ты его поцелуешь, тем лучше. Ему станет противно, он поймёт, что был не прав, и всё замечательно. И он не обижен, и ты не виновата». «Да ты понимаешь, что несёшь? Как я это буду осуществлять, подумал? Я целовалась только с двумя мужчинами, которые были намного опытнее меня! Этот же понятия не имеет, что делать! Мне для него пошаговую инструкцию сочинить?!». «Не надо, – сказал ёж. – Просто поцелуй. Какая бы ни дрянная была книжонка, понять из неё, что нужно делать, можно было, а память у Генри хорошая». Я послала ежа очень далеко, не желая признаваться себе, что в его словах было рациональное зерно.

***

В сокровищнице Генри нервно прошёл из стороны в сторону и остановился у окна. Опять он всё испортил. Опять напугал её. Разобраться в хитросплетениях торговли и ювелирного дела оказалось проще, чем разбираться в чувствах. Генри привык надеяться только на себя. Оказавшись в Нижнем Пределе, он всему учился сам, не брезгуя чужими примерами. Благодаря наблюдательности, уму и хорошей памяти ему это давалось легко. Но сейчас он жалел, что у него нет никого, с кем можно было бы посоветоваться. Всё-таки друзья, похоже, не такое уж глупое изобретение человечества. Он понимал, в чём причина его неудач: пытаться умом понять то, что понимают, по человеческому выражению, «сердцем» – пустая затея. Но что же остаётся делать, когда «сердце» молчит? Может быть, у него и вовсе нет «сердца»? Энн не любила зашторенные окна, и сейчас Генри мог сколько угодно любоваться своим отражением. Он покачал головой: да, глупо было ждать, что она захочет целовать такого урода. Но ведь… она же говорила ему, что он ей нужен? Что он ей нравится? «Не настолько», – услужливо подсказала память, и Генри стало совсем паршиво. Он отвернулся от окна. Сейчас он впервые жалел о том, что сам себя лишил возможности обрести прежнюю внешность. Люди придумали много книг, картин и фильмов, пытаясь доказать, что если человек уродлив внутренне, никакая внешняя красота не спасёт. И тщетно, потому что любому, живущему в человеческом мире, становилось ясно, что это пустые слова. Красота преобладала над всем прочим в обоих Пределах. Только она помогла ему выжить. Только она помогла бы наладить отношения с Энн. А сейчас? Что ему остаётся? Лишь молчать. Если он хочет, чтобы Энн оставалась с ним, лучше держать рот на замке. Зачем ему понадобилось, чтобы она его целовала? Захотелось ощутить то, что доступно любому человеку? Генри покачал головой, снова посмотрел в окно и опустился в кресло, закрыв лицо руками.

***

В дорогое нутро ванны лилась вода. Вода лилась в каменную раковину. Девушка бездумно глядела в зеркало в дорогой золотой оправе. Итак, начнём с конца. Девушка если и глядела в зеркало, то вряд ли что-то там видела, стекло при таком количестве воды запотело бы. Это первое. Второе – девушки не было, зато была я, приученная экономить воду, поэтому ничего никуда не лилось. Третье – шут его знает, из чего сделана ванна. Раковина точно не каменная. Ну и ни золотой, ни серебряной оправы у зеркала не было. Оно вообще было без оправы. В ванную я забрела, когда прошёл час, а Генри всё не было. Значит, расстроился он сильно и всерьёз, наверняка торчит в сокровищнице. Можно было сколько угодно убеждать себя, что я поступила правильно, что он вернётся (всегда ведь возвращается), но совесть всё равно начинала грызть. Предложение ежа, хоть и сумасшедшее, всё же было гуманнее того, что учинила я. Повздыхав, я отправилась на поиски Генри.

***

Конечно, он был в сокровищнице. Слухом он обладал поистине эльфийским, мне никогда не удавалось приблизиться к нему незаметно. Однако сейчас он то ли не слышал меня, то ли не захотел услышать, и, когда я его увидела, у меня сжалось сердце. Генри сидел в кресле у окна, поставив локти на колени и закрыв лицо руками. Я видела его каким угодно – заботливым, бешеным, раздражённым, обиженным, – но никогда не видела в горе. И предпочла бы не видеть. Ты, наверное, этого хотела, да? Можешь быть уверена, с дурацкими просьбами он больше лезть не будет. Разворачивайся и иди себе. Он же пообижается да и перестанет, что ты здесь забыла? Я тяжело вздохнула и удержалась от того, чтобы постучать головой о косяк. Что мне всегда отлично удавалось – причинять другим боль и портить с ними отношения. Нельзя сказать, что я была в восторге от этой своей способности. Ладно, надо пытаться исправить положение. Я вздохнула снова, набираясь мужества, подошла к Генри и провела рукой по его гладким тяжёлым волосам. Он – наконец-то! – отнял руки от лица и посмотрел на меня. И тогда я его поцеловала – так, как он этого хотел.

***

Ёж хохотал не переставая уже двадцать минут. Будь у меня обычное настроение, я бы начала опасаться за его здоровье, но мне было не до него. Моим единственным желанием сейчас было не вылезать из-под одеяла ближайшие сто лет Уважаемые читатели, вам доводилось когда-нибудь целовать бревно? Надеюсь, что нет. А вот мне довелось. Генри опешил и от изумления приоткрыл рот, а дальше то ли его память подвела, то ли у него не вышло так быстро прийти в себя, поэтому мне пришлось делать всё самой. Когда твой язык блуждает в чужом рту, не встречая вообще никакой ответной реакции, удовольствие, мягко выражаясь, сомнительное. Я, разумеется, не ждала, что начну задыхаться от страсти и желать, чтобы на этом дело не закончилось, как было с Геральтом (преимущественно с ним, на поцелуи Швара тело отвечало мягче), цель моих действий была иная. Но я явно переоценила свои силы и слишком понадеялась на Генри. Поцелуй я его сразу после его просьбы, возможно, он попытался бы ответить, но сейчас моя настойчивость застигла его врасплох, и он растерялся, а вслед за ним растерялась и я. Кое-как закончив поцелуй – если то, что получилось, можно было так назвать, – я позорно сбежала в спальню, нырнула в постель и укрылась одеялом с головой. Нет, нет, нет! Никакого секса! Никаких даже намёков на секс! Если бы я с Геральтом провела полгода, а лучше год, можно было бы взять на себя смелость попытаться превратить бревно в пылкого любовника, но сейчас это была совершенно безумная выходка. У меня горело лицо, мне было стыдно, как никогда в жизни. И, словно нарочно, память подсовывала мне самые подробные моменты. Гладкость его зубов. Лёгкий мятный привкус – не от зубной пасты. Царапающая мои губы корка его ссохшихся наполовину губ – и как ему удаётся внятно говорить? Ох, как бы мне хотелось, что всего этого не было! Он, бедняга, был так поражён, что даже не побежал в ванную отплёвываться, а только смотрел на меня в немом изумлении… Я уткнулась лицом в подушку и почувствовала, как Генри лёг рядом и обнял меня поверх одеяла. Не ожидала, что он так быстро придёт. Я даже сомневалась, придёт ли он вообще… а он, похоже, сразу после того, как я сбежала, отправился сначала в душ, а потом – сюда. Я развернула свой кокон и укрыла одеялом Генри, в ответ на это он сразу придвинулся ближе и притянул меня к себе. Так как смотреть на него было выше моих сил, я уткнулась лбом в его грудь. Я думала, что самая паршивая ночь в моей жизни была, когда Геральт сломал мне руку. Ничего подобного. Она была сейчас! Ты лежишь вплотную к человеку, от которого хочешь находится километрах в десяти, и изображаешь глубокий сон. То есть не сопишь и не шевелишься. Подробности неуклюжего поцелуя сами собой всплывают в памяти, так что от стыда тебе хочется провалиться не то что сквозь землю, а как можно дальше и глубже. Самое плохое, что Генри не спит. Ну что ты мучаешься, иди в ванную сходи уже часика на два, авось я усну за это время. Но нет. Судя по тому, что Генри начал гладить меня по голове теми же движениями, какими гладил кота, он о чём-то задумался. Видимо, до него медленно доходило, что далеко не всё, написанное в сомнительных любовных романчиках, следует воспринимать как руководство к действию.

***

– Энн… Лёгкое касание и едва ощутимый поцелуй в щёку. – Энн… Каким-то поистине немыслимым образом я заснула под утро, и теперь мне снилась очередная ерунда. В моих снах никогда не было много смысла, но утренние отличались особенно высокой степенью сумасшествия. Кто в доме Генри может целовать меня в щёку? Люцифер? Значит, снова нелогичная чушь. Однако этот кто-то отступать не собирался и опять осторожно коснулся моего плеча. Я приоткрыла глаза и обнаружила рядом Дива в строгом костюме. А, нет, это мне сослепу показалось. Генри. Полностью одетый, умытый и причёсанный. – Что случилось? – сердито спросил я. – Ты говорила, что нам надо выехать рано, чтобы протопить дом. Сейчас девять часов утра. Ах, да. Мы же сегодня собрались ехать в деревню. Я очень неохотно рассталась с уютным одеялом и поползла в ванную. Выбираться из постели, когда за окном висит сырой туман, снег подтаивает и хватает только одного взгляда в окно, чтобы понять, насколько там зябко и промозгло… и делать это ради того, чтобы через несколько часов оказаться в промёрзшем насквозь доме – для этого нужна определённая доля мужества. Я чистила зубы и лениво вспоминала о дорогом нутре ванны, в которое весьма неэкономно льётся вода. Чего ради прицепилось ко мне это нутро? Из какой очередной книги вылезло? А, я вроде торчала вчера в ванной… и… Батюшки!!! Щётка упала в раковину. Я вспомнила, почему вчера торчала в ванной. Нет, ну это же надо быть такой дурой! Зачем, ну зачем я это сделала?! Как теперь Генри в глаза смотреть?! Ой, позорище… Нет, я больше никогда отсюда не выйду. Поселюсь здесь. Что у меня было в голове, когда я решила его поцеловать? Да, я сильно его обидела, но можно же было извиниться на словах! Ведь он не рассматривал меня как сексуального партнёра! Скорее всего, на просьбу о поцелуе его сподвигло любопытство – «как это?». Ничего, обошёлся бы без этого знания. Ой, батюшки, как же теперь с ним общаться… Гигантским усилием воли я вытолкала себя из ванной. Только бы его не было в спальне, только бы не было… Но Генри был. Он тихо-мирно сидел у окна и рассматривал мои камешки с большим удовольствием – брал каждый по очереди и долго-долго крутил в руках. Даже моё появление не отвлекло его от этого занятия. Я вздохнула и взялась за расчёску. По характеру я паникёрша, склонна делать из мухи слона. И сейчас выходило так, что я снова преувеличила масштабность катастрофы. Генри вёл себя как обычно, у него, похоже, даже настроение было хорошее. Он спросил, возьму ли я кого-то из камешков, и стал откладывать в сторону тех, которых, по его мнению, взять было необходимо. Выбор пал на натролит, шуршунчик и кварц с турмалином. Последний его покорил, даже неидеальная полировка теперь не мешала. Нет, ну правда, чего ради я переживаю? Разве я виновата перед ним? Ведь Генри сам меня попросил о поцелуе, я всего лишь выполнила его просьбу. Не понравилось ему – я же его и предупреждала. Мне стыдиться нечего, а Генри не знает, что это такое. Ну и всё, забыли эту кошмарную неловкость. Ведь меня сегодня ждёт увлекательное приключение – посмотреть на Генри в дикой природе. Я взглянула на эльфа, который с детской радостью перебирал камешки. Сейчас он снова казался ангелом, и я даже почувствовала гордость от того, что поцеловала его. Да, не особо удачно, но всё-таки. За завтраком я сказала Генри, что надо будет заехать к моим родителям за ключами от дома и сходить в магазин. Генри спросил, что нам понадобилось в последнем. Я ответила, что надо купить еды. – Что-нибудь такое, знаешь, что можно просто разогреть. Готовить же не будет возможности. – У меня есть повар, – напомнил Генри. – Ты хочешь взять его с собой? Генри тяжело вздохнул. – Энн, – начал объяснять он терпеливо-снисходительным тоном, который появлялся у него, когда я, по его мнению, проявляла чудеса глупости, – нам каждый день будут привозить горячую еду, какую ты захочешь. Может быть, её потребуется только подогревать, чтобы не видеть шофёра слишком часто. Магазин нам не нужен. Да, у богатых свои причуды… Что ж, мне же лучше. Не могу сказать, что у «лексуса» Генри был вместительный багажник, но и вещей у нас было немного. Загрузили их слуги. Приехал Эдвард, которому надлежало жить в доме хозяина и присматривать за котом, пока лорд не вернётся. Мы попрощались с Люцифером – его разлука с хозяином нимало не тревожила, – Генри в последний раз проэкзаменовал Эдварда, дабы убедиться, что тот усвоил все нюансы обеспечения коту счастливой жизни, и мы тронулись в путь. Сначала ко мне. От родителей я вернулась с ключами и отвратительным настроением после очередного нагоняя за то, что так редко приезжаю. Я сбросила пальто, отправила его на заднее сидение и уселась рядом с Генри. – Учти, у меня топографический кретинизм. Проводник из меня тот ещё. Могу только сказать, что по платным дорогам мы не ездим. Генри не стал никак комментировать мои слова. Он просто забил адрес в навигатор, и мы поехали. В дороге большей частью мы молчали. Я пригрелась и, борясь с дремотой, с интересом смотрела по сторонам. Долго тянулась сырая Москва, за ней – чёрные леса в белом снегу, по-зимнему пустые деревеньки и посёлки. – Знаешь, Генри, я обожаю ездить на машине. У меня мечта отправиться в автомобильное путешествие по России. Потихоньку, не торопясь. Посмотреть старинные города – только чтобы без экскурсовода, заповедные места… Я же почти нигде не была, кроме Москвы и деревни. Пару раз на море ездила в детстве, и всё. И да, в Крым я тоже хочу… Чтобы тепло, и луна, и можно было бы гулять по берегу и любоваться лунной дорожкой в море… Генри подумал. – С тобой это будет интересно, – сказал он. – То есть… ты не против попутешествовать? – Нет. Тебе же этого хочется. Может ли он хоть в чём-нибудь мне отказать? – Генри, ты, наверное, весь свет объездил? – Я был везде, кроме Антарктиды. – А в какой стране тебе нравится больше всего? Его брови чуть шевельнулись. – Нравится? – Ну да. Ведь есть страна, в которой тебе приятнее всего жить? Я не ожидала, что столь незамысловатый вопрос поставит его в тупик. Генри долго думал и наконец сказал: – Я не понимаю. Удобнее жить там, где это выгоднее. Сейчас, например, мне удобнее жить в России. После падения Советского Союза появился доступ к месторождениям драгоценных и полудрагоценных камней, и их здесь ещё хватает. Кроме того, здесь есть интересные минералы вроде александрита, чароита и мариинскита. Меня особенно интересует последний. – В России тебе удобно жить, потому что сейчас твой бизнес связан с Россией. А где тебе хотелось бы жить для души, а не для работы? Вот, скажем, я терпеть не могу Москву. Здесь очень много народу, и, по-моему, Москва нынешняя прекрасно иллюстрирует эксперимент с крысами, в котором животным позволяли бесконтрольно размножаться в ограниченном пространстве… извини, опять меня в зоологию сбивает. Так вот, я ненавижу Москву, хотя и родилась в ней. Здесь есть только три места, которые мне нравятся. Я не уезжаю лишь потому, что работаю здесь. А для души мне гораздо лучше жить в деревне, где людей не в пример меньше. То есть… то есть можно так спросить: где ты отдыхаешь от работы? – Отдыхаю? – переспросил он. – Я от неё не устаю. Бесполезно. У Генри, кроме работы, в жизни ничего нет. Любопытно… помнится, в ранних повестях Стругацких жизнь героев – это их работа, и наоборот, работа – это их жизнь. В книжке это выглядит неплохо, а на деле – жутковато… Знакомый поворот, который появляется так неожиданно, что его очень легко проскочить. Генри – внимательный водитель, поэтому мы повернули вовремя. Теперь до деревни осталось чуть-чуть. Я уже заметила, что за пределами Москвы зима больше похожа на зиму. В частности, снега заметно больше. Но я ощутила эту разницу в полной мере, когда «лексус» остановился перед домом и мы вышли из машины. Оттепель? Какая оттепель? У меня мгновенно замёрзли руки, и я бросилась скорее надевать пальто. Небо расчистилось, сквозь дымку светило невысокое солнце, и в его свете искрились гигантские сугробы. Помните песенку про трёх белых коней? «Это в городе тепло и сыро, а за городом зима?». Именно это я здесь и увидела, словно мы уехали не за сто километров от Москвы, а в какой-нибудь Новый Уренгой, Анадырь или Оймякон. К воротам было не подобраться, потому что трактор, расчищая дорогу, сдвинул снег именно к ним. Открыть калитку также было сложновато. Генри с любопытством осматривался, подтягивая перчатки. Он выглядел очень элегантно в шерстяном пальто, но на фоне сельского пейзажа смотрелся, мягко выражаясь, странно. Я предупреждала его, что изящный английский стиль не подходит для подмосковных морозов, но он сделал по-своему. И ему отнюдь не было холодно, ёжкин кот! – Генри, я тебя просила захватить лопату. Генри достал из багажника инструмент. Это была обычная автомобильная лопата с коротким черенком. Копать ей придётся долго. Я пролезла к калитке и принялась её раскапывать. Генри наблюдал за мной пару минут. На большее его не хватило, он забрал лопату, выставил меня из сугроба и принялся за дело сам. Дело у него спорилось. Надо сказать, что в деревню стоило ехать уже для того, чтобы посмотреть на эту картину: аристократического вида англичанин по колено в снегу бодро орудует лопатой. Когда ещё мне бы выпала такая удача? Калитка вскоре была освобождена от снега настолько, что её можно было открыть, и Генри принялся за дорожку к крыльцу. Мне заняться было решительно нечем, и я удивлялась дому, утонувшему в снегу почти по окна, и любовалась пейзажами. Кстати, насчёт пейзажей. Да-да. Дом, построенный у пруда год назад. Серый такой. Где он? Я, не веря своим глазам, пялилась на то место, где должен был быть дом, несколько минут. Я даже вышла за калитку и подошла ближе. Здесь был огороженный участок! Здесь был дом! Куда это делось?! И ладно бы, валялся сломанный забор и кучи строительного мусора, так нет же! Участок был абсолютно чист, как будто на нём никто никогда ничего не строил! Я потрясла головой. Пощипала себя за руку. Сфотографировала на телефон место, где полагалось быть дому. Телефон дома тоже не видел. У меня помутился рассудок?! В полном ошеломлении я подняла голову и уставилась на противоположный берег пруда. Он зарос липами, утопающими в снегу. За липами виднелась полянка. Так, стоп! Стоп! Какая, на фиг, полянка?! Там был огромный несуразный домина, который я обозвала «караван-сараем». И его нет! Его тоже нет! Я хотела выйти на берег пруда, но увязла в снегу и стала рассматривать липы оттуда. Ну нет там ничего, хоть ты тресни! Липы, снег – и больше ничего! Вообще! Как будто домище в воздухе растворился! Так. Ещё был замок. Натуральный такой замок, его с помощью вертолёта строили и подъёмных кранов. Я повернулась влево. Та-дам! Ни ши-ша. Нет замка. Как корова языком слизала. Я побрела к дому – Генри уже почти достиг крыльца. Это что за массовые исчезновения частной собственности? Такое я видела впервые в жизни. Обычно застраивают каждый клочок земли, а если что-то и сносят, то ради того, чтобы отгрохать хоромы вдвое больше. Но ведь здесь нет никаких признаков строительства! Решительно ничего не понимаю! Я поднялась на крыльцо и стала греметь замёрзшим замком. Генри внимательно смотрел на меня. – Что случилось? – спросил он, поднимаясь ко мне и отбирая у меня ключ. Замок открылся сразу. Я ткнула рукой в ряд стройных берёзок за дорогой. – Генри, ты видишь там дом? Генри посмотрел туда, куда указывала моя рука. Потом на меня. – Нет. – А на той стороне пруда, за деревьями? Генри бросил взгляд поверх пруда. – Нет. – А на другом берегу слева четырёхэтажный кирпичный замок видишь? – Нет. – Значит, мне не померещилось. Генри, здесь был дом. Там – уродливое серое здание, которое я обозвала караван-сараем, потому что именно на него оно и было похоже. А там – замок в современном стиле. И все они стояли ещё в сентябре! Даже в октябре! – Я думаю, из-за этого не стоит так волноваться, – успокаивающе сказал Генри. – Построят что-нибудь другое. – Скорее всего, просто странно, что этим одновременно решили заняться три разных владельца, и они даже заборы посносили. Я с усилием открыла дверь, и мы зашли на терраску. После долгого отсутствия терраска почему-то выглядела особенно уныло, и я открыла дверь в дом. Здесь было стыло и чуть ли не холоднее, чем на улице. Странно и заброшенно выглядела такая уютная летом мебель в промёрзшей насквозь избе. Я увидела на столике возле своего дивана (он заменил кушетку, которая осенью отправилась в сарай) засохший лопушок в высоком стакане, тихонько вздохнула, включила электричество и занялась печкой. Пришёл Генри, обошёл комнату, украдкой взглянул на меня и отправился разгружать машину. Газета прогорела мгновенно. Я набросала в печку ещё газеты, сунула шесть поленьев и подожгла берёсту. Огонь занялся сразу, и печка утробно загудела, словно соскучившись без дела. Я пошла за новой порцией поленьев. К моему возвращению продукты были аккуратно положены в холодильник, шары посажены на полочку в моём закутке, а Генри распаковывал три одинаковых плоских коробки. – Генри, ты не мог бы включить воду и прокопать дорожку к туалету? – Я включил воду, – ответил Генри, освобождая от бумаги три больших матово-чёрных овальных пластины. – Где туалет? Я показала. – Хм, – только и сказал Генри. – Сейчас. Он взял одну из пластин и отправился в ванную. Я заинтересовалась и пошла за ним. В ванной Генри поднёс пластину к стене, прижал, и она осталась там висеть как приклеенная. – Что это? – удивлённо спросила я. – Обогреватель. – Больше на камень похоже. – Это и есть камень. Гагат. – Чёрная яшма? – Да, хотя фактически это уголь. – Каменный обогреватель?! – Да, – невозмутимо ответил Генри, вышел, взял вторую пластину и отправился с ней в избу. Я хотела закидать его вопросами, что же это за инновация такая, но вовремя вспомнила, что техника здесь может быть ни при чём. Ведь Генри маг. Раньше я воспринимала это абстрактно – ну, маг и маг, подумаешь. Для меня в первую очередь Генри был геммологом и ювелиром. Мне не приходило в голову, что у магии может быть чисто бытовое применение, и я ни разу не видела, чтобы Генри колдовал. Ого… так, может, мы и вправду тут не замёрзнем? Даже на терраске? Генри вернулся, взял лопату (лопату я ещё с осени принесла на всякий случай из сарая) и пошёл на улицу. Я вышла за ним, чтобы показать, где под снегом грядки и где копать, соответственно, не надо, и принялась заниматься домашними делами. Сначала надо было подложить ещё дров. Набив печку до отказа, я принесла новые дрова и принялась вытирать пыль, с удовольствием слушая, как трещат поленья. Изба медленно прогревалась. Магия магией, но привычным средствам я доверяю больше. Пыль была вытерта, пол выметен, и я перешла на терраску. Из открытой двери ванной сильно тянуло теплом. Окна запотели. Я заглянула в ванную – там было просто жарко. Плитка гагата на стене на ощупь была тёплой, но не раскалённой. Магия в действии. Когда Генри пришёл за третьей плиткой и заодно наведался в избу, я в изнеможении сидела на диване. То ли благодаря печке, то ли камню в избе температура быстро становилась пригодной для жизни. Генри сочувственно посмотрел на меня. – Скоро будем ужинать, – пообещал он и ушёл. Я решила немножко проветрить голову, вышла на – какое счастье! – тёплую терраску, влезла в унты, надела зимнюю куртку и покинула дом. За мной на улицу вырвались клубы пара. Уже стемнело. Голубой снег искрился, и на огороде было поразительно светло. Я добрала до задней калитки. Она тоже была раскопана, а за калиткой стоял Генри и оглядывался по сторонам. – Пытаюсь понять, ради чего люди мёрзнут ночью, вместо того чтобы находиться в тёплом доме, – сообщил он. Я фыркнула и взяла его под руку. Он осторожно освободил руку, обнял меня и притянул к себе. Было фантастически, неправдоподобно тихо. Из снега торчали чёрные спящие деревца. Над головой раскинулся звёздный купол, звёзды сверкали, ощетинивались острыми сияющими иглами, так что глазам было больно, и спускались до самой кромки далёкого леса. Я умиротворённо вздохнула. Нет, сюда стоило поехать хотя бы для того, чтобы отдохнуть от Москвы. Да, в особняке Генри столица не так уж чувствовалась, но коттеджный посёлок – не настоящая деревня. Век бы так стояла и смотрела на звёзды… Раздался глухой топот. Я удивлённо посмотрела в поле и, чем дольше вглядывалась, тем больше мне становилось не по себе. В искрящемся звёздном сумраке вырисовывалась фигура всадника. Взмётывались облака снежной пыли. Вспыхивали на лбу и груди коня серебряные бляшки. Осыпав нас колкой холодной пылью, жеребец затанцевал на месте, сдерживаемый железной рукой, и я почувствовала, как от страха у меня подогнулись колени и замерло сердце. Перед нами был Великий Князь Братства Чёрного Крыла Див Ворон Серебряный.