Не смотри на горизонт никогда

– Вот кого не ожидал увидеть здесь, так это тебя, – сказал Див, спрыгивая в снег и наматывая поводья на руку. Корвус выгнул шею и взбрыкнул. – Почему ты мне ничего не сказала? Я бы печь протопил к вашему приезду. Я попыталась взять себя в руки. Вроде непохоже было, что Див прямо сейчас на Генри накинется и прикончит. Генри тоже никакой агрессии не проявлял; Дива он рассматривал с самым живейшим любопытством на лице, которое только был способен выразить. – Для того, чтобы тебя предупредить, надо хотя бы знать, что ты здесь, – сказала я. И добавила, чтобы быстрее покончить с неясностью, указав на Генри: – Генри де Боэн, – затем, указав на Дива: – Див Мирославич. Заклятые враги с минуту внимательно смотрели друг на друга. Можно было додумывать сколько угодно, но не видела я на лице князя признаков недовольства. Даже в его взгляде, обычно холодном, сейчас, скорее, было лёгкое любопытство. Конечно, из этого ещё ничего не следовало, Див мог придать своему лицу какое угодно выражение, только не возникало чувства, что атмосфера наэлектризовалась и эти двое сейчас поубивают друг друга. Генри так вообще смотрел на Дива чуть ли не с восхищением. Див чуть прищурил глаза. – Можно просто Див, – сказал он, протягивая Генри руку. По обыкновению, князь был без перчаток. И я только в этот момент заметила, что вместо форменного камзола на нём была довольно кокетливая чёрная дублёнка с белой меховой оторочкой. Что я только что говорила? Не наэлектризовалась атмосфера? Она это сделала сейчас! Генри любые контакты с посторонними сводил к минимуму, даже разговаривая со своим помощником, он неизменно был в перчатках и заматывался шарфом. Да, сейчас он не закрыл лицо шарфом, ну и что? Перчатку он и не подумает снять! Див, разумеется, воспримет это как оскорбление и мигом казнит обидчика… В ту минуту, когда я живописала в уме распростёртое безжизненное тело в луже крови, Генри медленно стянул перчатку и пожал Диву руку. Я едва не села в снег. – Я догадался, что это вы, – сказал Генри со своей очаровательной непосредственностью. – Вы невероятно красивы, и вы не поздоровались. Так вот что испытывают родители, когда их драгоценные чада посвящают малознакомых людей в подноготную семейной жизни! Меня ещё ни один из друзей не ставил столько раз в неловкое положение, сколько это делал Генри. Который, похоже, был избавлен не только от чувства стыда, но и от неловкости. – Между нами много общего, – ответил Див, снова слегка прищурившись. Они несколько секунд смотрели друг на друга, после чего князь спросил: – Надолго? Так как было непонятно, к кому именно он обращается, мы с Генри ответили одновременно: – На пару дней. – На месяц. И уставились друг на друга. – На какой месяц, Генри?! – опешила я. – Ты здесь столько не выдержишь! Генри свёл брови: – Почему? – Ты ещё спрашиваешь?! Одна крохотная, по сравнению с твоими хоромами, комнатёнка! Никакой ванны, в которой ты отмокаешь два часа три раза в неделю! Печка, которую надо топить дважды в день! Сажа в самых неожиданных местах! Пауки, в конце концов! Паутина с дохлыми сушёными мухами! И живые мухи, которые по дурости проснулись! И туалет, туалет на улице! Да там ночью можно к сидению примёрзнуть на фиг… – Ты там была? – спросил Генри. – Где?! – В туалете. – Представь себе, неоднократно! Особенно поздней осенью хорошо. Выдираешься из тёплой постели в семь утра, потому что на работу три часа добираться. В избе зябко – печка к утру остыла. Быстренько одеваешься, влезаешь в зимнюю куртку и выходишь на крыльцо. Термометр показывает ноль. Руки мёрзнут. Тащишься через весь огород к туалету, иней вокруг больше снег напоминает. Солнце, которое тоже только что встало, освещает это безобразие. В туалете пытаешься себя убедить, что там теплее, чем на улице. А ведь ещё, простите, штаны снимать надо! Бездна непередаваемых ощущений! Генри внимательно выслушал мой монолог. – Сегодня ты там была? – спросил он. – Нет ещё! И я не думаю, что там стало лучше по сравнению с поздней осенью! Тут я сообразила, что привёз он три обогревателя, а в доме пристроил всего два. Причём все обогреватели обходятся без электричества. – Ты повесил в туалете обогреватель? – Да. – Генри, он будет греть улицу. Ты видел, какие там щели в полу? Генри вздохнул, как всегда, когда сталкивался с моей тупоголовостью. – Он не греет улицу. Он греет помещение. Можешь убедиться, – и спросил без всякого перехода: – Пауки разве не твои домашние животные? Див не выдержал и рассмеялся в голос. Как меня угораздило про него забыть? Я ведь ещё слышала какое-то пофыркивание на протяжении всего разговора с Генри, но приписала его Корвусу. Будто Корвус здесь без Дива! Я решила не обращать внимания на князя, хотя складывалось впечатление, что Див и Генри вместе – это уже перебор. – Нет, Генри, – сказала я, гордо задрав голову. – Пауки не мои домашние животные. Они поселились в избе совершенно самостоятельно. Генри подумал. – Их надо выгнать? – уточнил он. – На улице холодно. Они замёрзнут, – заметил Див. Генри серьёзно посмотрел на него: – Согласен. Я злобно взглянула на Дива. По его глазам было видно, что он развлекается вовсю. – Нет, мы не будем никого выгонять. Я считаю, что они полезные. Мух и комаров едят. – Сушат и украшают ими интерьер, – негромко добавил Див. Вот ведь зараза, а! – Князь, а вы по делу или как? – поинтересовалась я. – Второе, – ответил Див. – Проезжал мимо, услышал голоса и заехал поздороваться. Хорошо, что вы приехали. Брацлав решил, что я здесь голодаю, и еды у меня на несколько гренадёрских полков. Он вскочил в седло, кивнул нам на прощание и исчез в клубах снежной пыли. Мы побрели домой. Хотя никакой враждебности Див не проявлял, я встревожилась. Разительный контраст с таким далёким сейчас августом – тогда его присутствие меня успокаивало. Но сейчас я ощутила, что совсем его не знаю. Что ему стоит мило улыбаться Генри, а потом спокойно его прирезать? А вот Генри вообще не тревожится! Спокоен, как танк! Он не знает, что на Дива не действует магия? И вообще, что это за представление было с рукопожатием? Может, он его соблазнял? Я даже остановилась. Генри удивлённо взглянул на меня. Мысль дебильная, но почему нет? Див произвёл на него впечатление, это я заметила. Вот ещё беда… ох, надеюсь, что это не так. Хотя бы потому, что Генри не способен на такие вещи. По этикету при рукопожатии, если у партнёра рука голая, перчатку требуется снять. Вот он и снял… Если рассуждать логически, на кой ему соблазнять Дива, раз секс у него вызывает отвращение? – В чём дело? – спросил Генри. – Всё нормально, – буркнула я и продолжила путь к крыльцу. На терраске было жарко. Окна заледенели. Мы сняли верхнюю одежду, переобулись, и Генри взялся разогревать ужин. Я села на диванчик, и у меня появилось подозрение, что Генри хозяйничает по той же причине, по которой всегда сам кормит своего кота. – Мне показалось, ты испугалась, когда приехал Див, – сказал Генри, вытаскивая тарелку из микроволновки и ставя следующую. Я отнесла тарелку в избу, поставила на печку, чтобы не остыла, и вернулась. – Я бы спросила по-другому. Почему ты так спокоен? – Я должен беспокоиться? – не понял Генри. Я тяжело вздохнула. То, что я сейчас собиралась сделать, грозило разрушить нашу дружбу с Генри. Но как ещё его обезопасить? Никогда бы не подумала, что он способен на подобную беспечность. Он же не доверяет людям! Откуда столько благожелательности к Диву? – Я случайно слышала твой разговор с одним человеком… Ну с тем, который головы в мешке приволок. Так вот, за этот неизвестный мне двадцать первый сектор глухой тайги ты бодаешься с Дивом. – В переносном смысле, – быстро добавила я, увидев, как дрогнули его брови. Он вытащил тарелку из микроволновки и пошёл в избу. Логичнее было бы сначала поесть, а не портить человеку, то есть эльфу, аппетит, но сейчас мне было не до логики. Я пошла следом за Генри, и мы сели ужинать. Мой сосед по столу задумчиво смотрел в тарелку и иногда дотрагивался то до вилки, то до ножа. Так как стейк с гарниром из зелёного горошка и молодого картофеля был, на мой взгляд, безупречен, причина крылась в моём внезапном признании. Особенно меня напрягли ножи. Да, это были обычные столовые ножи с закруглённым лезвием, но всё равно. – Генри, я понимаю, что виновата перед тобой и что мне следовало сказать об этом раньше. Просто… просто ни в дела Ладимира, ни тем более Дива я никогда не лезла. Я вообще избегаю лезть в то, что меня не касается. Но сейчас мне страшно за тебя. Меньше всего я хочу, чтобы эта поездка для тебя стала последней. Генри легонько прикоснулся к ножу, покосился в мою сторону и спросил: – Почему в этом доме нет одинаковых тарелок и столовых приборов? Посмотрев на него пару секунд, я вдруг поняла, что приличных слов у меня почти не осталось. – Блин, Генри! Речь идёт о твоей жизни, а тебя волнует только разнокалиберность нашей посуды?! – Но ведь это неправильно. Посуда должна быть из одного набора, и один набор должен быть для завтрака, второй – для ланча, третий – для чая, четвёртый – для обеда, пятый – для ужина. И несколько особых для приёма гостей. Меня распирало от злости, но только дурак бы не понял, что Генри не переключится на другие вопросы, пока не выяснится причина посудного безобразия, то бишь разнообразия. – Эти тарелки, – сказала я, еле сдерживаясь, – в большинстве своём старше меня. А некоторые старше тебя. Мы простые люди, Генри, мои предки – вчерашние крестьяне. Посуда собиралась с бору по сосенке. Я тебя предупреждала, что тебе здесь придётся не по вкусу. Генри поправил вилку и вздохнул. – Мы съездим за правильной посудой? – осторожно спросил он. – Нет! – Почему? Я из последних сил держала себя в руках. – Потому что это не мой дом, Генри, а моих родителей! Они решают, как тут и что будет. Мы от себя добавлять ничего не станем. – Они будут против одинаковой посуды? – Генри!! Он не спеша принялся за еду. Я пару секунд сверлила его взглядом, соображая, как вернуться к куда более важному, по моему мнению, вопросу. Может, правда отложить разговор до конца ужина? Тем более что собеседник мой, столь настойчивый, когда ему не отвечали на вопрос, как-то не стремился отвечать мне. Мы поужинали, я собрала тарелки и отправилась на терраску мыть посуду. Всё-таки тёплая кухня – это большое дело… Генри вышел следом, сел на диванчик и наблюдал за мной. У него появились подозрения, что, если так и дальше пойдёт, за посудой всё-таки придётся ехать, чтобы она вообще была. Он встал, забрал у меня губку и тарелку, которую я уже успела уронить в раковину, и мягко оттеснил меня от мойки. Раз в этом доме так любят неправильную разную посуду, он не станет идти против правил. Я взяла полотенце и стала вытирать тарелки. – Это очень странно, – задумчиво сказал Генри. – Что странно? – мрачно спросила я, ожидая подвоха. Что на этот раз его заинтересует? Обувь стоит не по порядку, а куртки висят не так, как надо? Ещё можно отсутствие посудомоечной машины обсудить, ведь это так неправильно – мыть посуду руками! – Когда за тебя боятся. За меня никто ещё не боялся. Мне расхотелось на него злиться. – Когда ты привязываешься к кому-то, это нормально. Генри домыл последнюю чашку и забрал у меня полотенце. – Энн, тебе не стоит волноваться, – сказал он тем мягким тоном, который вкупе с особенной бархатистостью голоса заставлял меня подумать о том, не зря ли я так рьяно отказываюсь от секса с его обладателем. – Это моя проблема, и я её решу. Он поставил чашку в кухонный шкафчик, повесил полотенце на крючок, и мы вернулись в избу. – Генри, я понимаю. Все свои проблемы ты решал сам. Но сейчас, по-моему, ты преуменьшаешь её масштабы. – А ты, наоборот, преувеличиваешь. У князя было много возможностей меня убрать, но он этого до сих пор не сделал. Значит, ему нужно, чтобы я оставался в живых, и с ним можно будет договориться. – Насколько мне известно, он никогда ни с кем не договаривается, – возразила я. – Скорее, он ведёт с тобой одному ему известную игру, и проигравшим в ней будешь ты. – Не думаю. Я тяжело вздохнула. – Генри, я понимаю, что ты во всём привык полагаться только на своё мнение. Сделай, пожалуйста, единственное исключение и послушай меня. Див – не милый ласковый котёнок. Он способен на всё, и убрать тебя в том числе. И сделать это так же, как ты избавляешься от надоедливой мухи. Если ты о себе не желаешь думать, подумай обо мне хотя бы. Я покинула диван и пошла к печке. Пора было топить во второй раз. Генри пошёл за мной и сел в кресло, которое стояло у двери. – Я о тебе не забывал. Див не представляет для тебя угрозы. Я остервенело оторвала огромный кусок газеты, кое-как скомкала его и отправила в печку. – Блин, Генри! При чём тут это? Конечно, он меня не тронет! Ты подумал, что будет со мной, если тебя не станет? – Не беспокойся. Все деньги отойдут тебе. Я оформил завещание. Я застыла, глядя в печку и сжимая в руках обрывки газеты. Через пару минут, которые были потрачены на то, чтобы успокоиться, обрывки были отправлены в печку, и я принялась аккуратно укладывать дрова на газету. Затем подложила к поленьям берёсты, подожгла и закрыла заслонку. Успокоиться все эти манипуляции не помогли. Я вскочила с воплем: – Генри, леший тобой подавись!! На кой ляд мне нужны твои деньги, если тебя не будет?! – Не нужны? – недоумённо нахмурился он. – Тебе не нужны мои деньги? В моём мозгу забрезжила догадка, которая раньше не приходила мне в голову из-за своей абсурдности. Но Генри – один сплошной ходячий абсурд. – Ну-ка подожди, – сказала я. Генри зачем-то встал и на всякий случай подвинулся к двери. – Ты считаешь, что я живу с тобой из-за денег? Генри нутром чуял, что сейчас снова будет ссора. А ведь так всё хорошо начиналось, о Диве разговаривали, он бы с удовольствием ещё что-нибудь о нём узнал… Но врать Энн не хотелось. – Да, – признался он. Ну правильно, как он и ожидал. – Леший тебя забери, Генри!! Из-за денег я носилась с тобой после твоих ночных кошмаров?! Из-за денег терплю твои дикие способы расплачиваться?! Ты всё это время считал, что я живу с тобой из-за денег?! Я не сразу заметила, как потемнели его глаза и сжались кулаки. А когда заметила, поняла, что мне крышка. Может, не так уж плохо, что Див здесь. Генри прожигал меня тяжёлым взглядом, и я напряглась в ожидании крика. – Из-за чего ещё со мной можно жить? – тихо произнёс он, цедя каждое слово. Наступило молчание. Он смотрел на меня. Когда стало ясно, что ответа ждать бесполезно, он сказал: «Пойду принесу дров», – и вышел. Я села на диван в своём закутке. На меня вдруг навалилась страшная усталость. Наверное, надо было остановить его и объяснить, что он не прав. Однако было два момента. Первый – относящийся непосредственно к Генри. Если подумать – а из-за чего ещё, правда, с ним можно жить? Возьмём стандартную ситуацию, сказку о красавице и чудовище. Да, у заколдованного принца внешность была не ахти, но он обладал неплохими задатками и уж что-что, а такой дикой жестокости к окружающим не проявлял. Калечить других и получать от этого извращённое… даже не удовольствие, скорее, удовлетворение – для него это звучало бы так же дико и неприемлемо, как и для меня. Мы воспитывались в приблизительно одной системе ценностей и в этом плане существовали на одной волне. Но Генри в человеческом мире выглядит так же чужеродно, как, например, здесь, среди снегов, полей и изб Подмосковья. Жертва жестокого лабораторного эксперимента, очутившаяся на свободе. Интересно, будь он обычным эльфом из нормальной, по эльфийским меркам, семьи, с неизуродованным лицом, дело обстояло бы так же? Второй момент касался меня. А из-за чего, правда, я до сих пор с ним? Уж точно не из-за денег, на наследство от него я совершенно не рассчитывала. Из-за чего же тогда? Будем раскладывать по полочкам. Он добр ко мне? Да, это так. Лично мне никакого зла он не причинил. Напротив, старается изо всех сил, чтобы моя жизнь с ним была как можно более удобной. Он меняется. Взять хоть эту последнюю стычку – ведь он не закричал на меня. Он был в ярости, но сумел сдержаться. Он изо всех сил пытается вести себя так, чтобы соответствовать тому, что считаю нормой я. И это лучшее доказательство того, что я ему дорога. Подобные перемены любят изображать в книгах и в кино. Герой был такой гад, потом встретил Её и резко стал хорошим. В жизни я никогда ещё такого не видела. И потом, насколько глубокие эти перемены? Разве можно быть уверенной в том, что ему не надоест? Мне его жалко? Да, несмотря на его дикие выходки. И что же, только жалость держит меня рядом с ним? Наверное, жалость и его хорошее ко мне отношение. Мне удобно жить с ним. Он настолько ненавязчиво держится, что никогда не раздражает своим присутствием. Его объятия и прикосновения не вызывают отвращения, наоборот. Что скрывать, мне и самой нравится прикасаться к его необычайно нежной коже и мягким волосам… Я преспокойно могу не работать. В общем-то, могу исполнить любую свою прихоть, он мне ни в чём не откажет. Может, не так уж он не прав? С другой стороны, Сваромир предлагал то же самое. Даже лучше, потому что он собирался стеснять меня своим присутствием не более двух раз в год. Положим, он менее обеспечен, чем Генри, зато абсолютно адекватен и неплохо целуется. Это очевидно более выгодный и безопасный вариант. Но я даже не думала на него соглашаться. Было ещё третье. Я очень консервативна и в жизни люблю стабильность, определённый порядок. Зацикленный на порядках и ритуалах Генри, тем не менее, превратил мою жизнь в цепочку непредсказуемых событий. Сначала его эмоциональная неполноценность вызывала у меня жалость. Потом выяснилось, что она прекрасно дополняется дикими, чудовищными умопостроениями, которые с его точки зрения нормальны и прекрасно отражают его жуткую картину мира. И страшно становилось от того, что ему крайне сложно что-либо доказать. У него есть свои доказательства его правоты. В итоге рядом со мной существовал монстр, сильно ко мне привязавшийся, который, тем не менее, не будет ради меня пересматривать своё мировоззрение и отношение к другим. Да, он пытается. Но невозможно увидеть краски рассвета, если у тебя нет глаз. Закончится тем, что он махнёт рукой на свои тщетные попытки. Когда это произойдёт, для меня ничего не изменится. Ко мне Генри будет относиться по-прежнему, разве что станет задавать намного меньше вопросов. И, естественно, у него уже не будет шансов жить нормальной человеческой жизнью. А так ли уж нужна ему эта «нормальная человеческая жизнь»? Даже я, выросшая в сравнительно нормальной семье, проживающая «нормальную» жизнь, в которой есть место родственникам и друзьям, в один не самый лучший момент осознала, что могу существовать одна. Вообще. Да, поначалу будет очень тяжело, но я сумею привыкнуть. Тогда я была в шаге от того, чтобы это произошло. Если даже мне при жёсткой необходимости удастся обойтись без друзей, зачем Генри, который один фактически с рождения, менять свою жизнь? И тогда мы возвращаемся к тому же самому вопросу: зачем мне с ним жить? Див застал меня сидящей на диване с мрачным выражением лица. Он тихо прикрыл дверь, бросил взгляд на печку, которая пока ещё довольно бойко горела, и вошёл в комнату. – Привёз еду, как и обещал, – сообщил он, садясь рядом со мной. – Можете здесь хоть на полгода оставаться, если Генри изъявит такое желание, с голоду не умрёте. Кстати, где он? – За дровами пошёл, – буркнула я, почему-то не выразив никакого восторга по поводу избавления от голодной смерти. – Странно, возле поленницы его не было. Правда, я ехал через деревню, возможно, не заметил… Не знаю, к чему была сказана последняя фраза: Див замечал всё, всех и всегда. Не дождавшись ответа, он спросил: – У тебя всё в порядке? Ты какая-то напряжённая сегодня. Мне на секунду показалось, что у Генри обнаружился брат-близнец. – Див, а какой мне ещё быть? Генри захотел поехать в деревню – ради Бога. Но я никак не думала, что ты здесь! Знала бы, отказалась от поездки. – Я заметил, что ты мне не рада, но не думал, что настолько… – Интересно! С чего мне радоваться, если ты можешь в любой момент прикончить Генри? У меня уже голова идёт кругом! Сначала Ладимир со своими приятелями жаждал его убить, и я не могла придумать, как его уберечь, тем более что именно в тот момент он резко захотел познакомиться с моими друзьями. Потом с Ладимиром он каким-то образом договорился, и Лад сказал, что без твоего приказа Генри никто не тронет. И теперь мне остаётся только гадать, не привезла ли я Генри на смерть. – С какой стати мне его убивать? – холодно спросил Див. – Я дал повод для таких предположений? – Конечно, нет! Вы мило побеседовали. Вот только ты можешь придать своему лицу и голосу какое угодно выражение, и не мне понять, что у тебя на уме. Тебе ничего не стоит приятно беседовать с Генри, а в конце разговора прирезать его с тем же приятным выражением лица. – Не думал, что ты обо мне такого хорошего мнения, – сказал Див и встал. – Не буду обременять тебя своим присутствием, тем более раз оно вызывает у тебя такие мысли. Всего хорошего. Он ушёл. За что я на него взъелась? Может, Генри прав. Раз Див не убрал его сразу, зачем-то Генри ему нужен. Князь вроде не склонен к долгим утомительным играм, и интриги, если судить по рассказам Лада, не его. Если ему кто-то мешает, он избавляется от помехи сразу. Да и Генри не маленький мальчик, у него своя голова на плечах. С чего я вообще стала подозревать, что Див – интриган и манипулятор? У него, откровенно говоря, гораздо больше было причин прикончить Геральта, чем убивать Генри, и, тем не менее, он ведьмаку помог. Я почувствовала себя виноватой перед ним. Он столько для меня сделал, мчался на помощь по первому зову, а я подозреваю его теперь во всех смертных грехах… Вот, спрашивается, зачем он спас Эдварда? Я ведь попросила его об этом… Была у меня мысль по этому поводу, которую я упорно от себя прятала, и теперь она с таким же упорством пробивалась к свету. Когда мои отношения с Генри только начались, я как могла, ограничивала его общение с воинами Братства, но в такую истерику, как сейчас, не впадала. Нечто из области «не мои проблемы, сами разберутся». После спасения Эдварда состоялась весьма примечательная беседа, из которой я сделала вывод, что Див – такая же похотливая скотина, как и подавляющее большинство мужчин. Вывод довольно спорный, но тем не менее. И сейчас, когда, по сути, веских доказательств нет, я делаю из Дива чудовище макиавеллиевского толка. И следует из всего этого только одно. Я зашла в закуток, взяла шар с турмалином и села в кресло-качалку. Подумать определённо следовало.

***

Генри спокойно относился к поездкам. Значительную часть жизни он проводил в разъездах, обычно с января по ноябрь или декабрь, в зависимости от количества предпраздничных заказов. Однако предстоящее путешествие в деревню он ждал. Или, как ещё говорят, предвкушал. Почему-то ему казалось, что в деревне произойдёт что-то такое, что окончательно укрепит его связь с Энн. Может быть… нет, на это он не будет надеяться. Глупо и… будет слишком больно, когда это не случится. Такое радостное, в общем-то, совершенно Генри не свойственное настроение имело свою причину. Генри недавно убедился, что действительно любит свою Энн. С некоторых пор ему стало тесно в рамках тех эмоций, которые он испытывал. А надо сказать, что, когда Генри удалось сбежать от хозяев и оказаться в Нижнем Пределе, испытывал он очень мало. Бояться ему было уже нечего. К людям ничего, кроме презрения, он не чувствовал. Собственно, презрение – громко сказано. Никто не будет чувствовать презрение, например, к навозной мухе. Равнодушие, брезгливость – но не более. Выжить с таким багажом в новых условиях было затруднительно, однако Генри помогло то, что он с младых ногтей научился скрывать свои чувства, а также его любопытство, дотошность и умение работать на износ. Работать он умел и совершенно не умел отступать. Достигнув вершины, Генри оказался в эмоциональной пустоте. Люди вызывали у него лёгкое подобие любопытства, когда приходилось с ними общаться. Научиться распознавать их незатейливые страстишки, вроде любви к деньгам и плотским удовольствиям, ему не составило труда, а больше и не нужно было. Страх он без усилий определял безошибочно. Теперь Генри мог полностью отдаться работе – только здесь ещё встречалось что-то новое: новые минералы, новые способы обработки камней, новые месторождения. Генри привык к такой жизни и жил спокойно до тех пор, пока у него не появилась Энн. И ему всё чаще и чаще начало казаться, что его жизнь убога. Появление Энн нарушило рутину. Даже не столько само её появление – вероятнее всего, не заболей она и останься приходящим библиотекарем, ничего бы не было. Да, она заинтересовала Генри, когда он впервые её увидел, но в большей степени как возможный источник магической Силы. Едва бы он убедился, что цитрин – явление одномоментное, Энн стала бы ему безразлична. Поворотной оказалась ночь, когда она прибежала к нему на помощь. Даже не столько ночь, сколько следующее за ней утро. Когда он понял, что сам тянется к её ласковым рукам, вместо того чтобы отпрянуть в омерзении. От её объятий в груди поднималось незнакомое тёплое чувство, такое непривычно новое на фоне обычного холода. Сейчас Генри сам не смог бы сказать, когда у него появилось странное желание испытать, что такое поцелуй. Скорее всего, после того, как Энн сказала, что он ей нравится. Решился Генри на это не сразу. Во-первых, он не хотел напугать свою подругу, во-вторых, чувствовал, что это совсем не то же самое, что ласковые прикосновения и объятия. Это что-то другое, неизведанное, что-то, от чего холодело и ныло в груди… И Генри не ошибся. Энн говорила ему, что от поцелуев может «сносить крышу». Генри тогда не совсем понял, что она имела в виду, и потом на всякий случай посмотрел, что означает это выражение. Посмотрел, хмыкнул и решил, что это очередное преувеличение, которые так любимы человеческой расой. Оказалось, не преувеличение, а преуменьшение. Когда Энн поцеловала его, сердце замерло, и в груди всколыхнулось новое, незнакомое прежде чувство, внезапное, как будто морская волна накрыла его с головой. Он был ошеломлён, уничтожен – и одновременно поднят в сияющую высь, из которой не хотелось возвращаться. Он даже не понял толком, когда именно Энн ушла, переживая это странное, неведомое ощущение. Оно пропало не сразу, оставив странное томление, как будто что-то не было завершено. И теперь Генри страстно желал почувствовать его снова. Вот только его ощущения, похоже, шли вразрез с ощущениями Энн. Он почему-то был уверен, что она испытывала то же самое, и далеко не сразу понял, что это для него первый поцелуй, а у Энн партнёр уже был, и куда лучше него. Судя по поведению Энн, от восторга она была далека, как никогда раньше, и повторять опыт не спешила. Чёрт, снова он всё испортил… У него начало складываться убеждение, что лучше не пытаться узнать неведомое и довольствоваться тем, что есть. Не сосчитать, сколько раз из-за своей эмоциональной неуклюжести он попадал впросак. Самое плохое заключалось в том, что его огрехи пугали Энн или внушали отвращение к нему… как и получилось с тем несчастным поцелуем. Строго говоря, большой беды в этом ещё не было. Генри мог бы извиниться, пообещать, что с его с стороны никогда подобного не повторится, плюнуть на опасные эксперименты и вернуться к обычным объятиям и прикосновениям. Только, во-первых, вряд ли стоит напоминать подруге, как он опозорился, а во-вторых… Во-вторых, Генри, надо было хорошенько подумать, перед тем как просить о поцелуе! Долго, тщательно, просчитав все возможные последствия, а не кидаться с головой в омут! Проблема заключалась в том, что Генри и правда думал, но просчитать последствия неизведанного действия не сумел. Всё, на что хватило его прежнего опыта – предположить, что он не отпрянет от Энн и не кинется в ванную полоскать рот, отплёвываться и чистить зубы. Объятия её ему приятны, значит, и поцелуй он сможет самое меньшее стойко перенести. Откуда же ему было знать, что от тошнотворного в описании действа ему, выражаясь словами Энн, «снесёт крышу»? И что смутное томление, которое оставило ощущение языка Энн в собственном рту, будет возникать всякий раз, когда он прикасается к своей подруге… или она прикасается к нему? И с каждым разом, чёрт возьми, всё хуже! Он теперь едва удерживался, чтобы ночью не запустить руку под тонкую ткань её ночной рубашки. Собственно, что такое возбуждение, Генри знал не понаслышке. И усвоил накрепко, что всеми силами его надо убивать на корню, иначе придётся плохо. Он видел рабов, которые со временем превращались в похотливых животных и не могли думать ни о чём ином. Они возбуждались от боли и в конце концов или умирали от истязаний, или их отправляли развлекать других рабов, занятых на тяжёлых работах. Игрушки, получающие удовольствие, хозяевам были не нужны. Генри, к счастью, обладал редкостным самоконтролем и уже в подростковом возрасте разучился возбуждаться от того, что с ним делали. В Нижнем Пределе он оказался с запасом самоконтроля, который выходил далеко за рамки даже эльфийских представлений, а также асексуальности, делающей его почти импотентом. Впрочем, вопрос о своей мужской состоятельности Генри никогда не занимал. Даже тогда, когда он изобрёл дополнительную плату, потому что выяснилось, что он асексуал, но не импотент. А теперь, чёрт побери, с ним творилось вообще что-то невообразимое! Не разочаруй он Энн, в этом не было бы большой беды, но от последствий его необдуманного поступка приходилось избавляться. И ему это удалось. Почти. Потому что в деревне, куда Генри так рвался, он вдруг обнаружил самое прекрасное существо, какое только видел в жизни. И плевать, что Корвус оборотень, какое это может иметь значение при такой красоте? Разглядывая князя, Генри с удивлением поймал себя на мысли, что, будь у него такой хозяин, никуда бы он не сбежал. У него даже мысли не возникло уклониться от рукопожатия, наоборот, он сам хотел прикоснуться к этому чуду. И, самое странное, его вовсе не разочаровало то, что рука Дива, покрытая шрамами и рубцами, нежной и мягкой отнюдь не была. Поистине, неприятности сыпались на него, как из рога изобилия! Был ли причиной такой реакции тот треклятый поцелуй, Генри не знал, зато знал, что теперь ему снова придётся избавляться от неясного тёплого чувства, потому что ему оно приносит только беды, а остальным и вовсе безразлично. Особенно безразлично Энн. Иначе зачем она ему лгала? Конечно, она с ним из-за денег, больше у него ничего нет… Теперь он усиленно помогал самоконтролю лопатой, расчищая заезд в ворота, и даже надоедливый вороной жеребец не мог его от этого отвлечь. К чёрту, всё к чёрту! Счастливой концовки у этого романа всё равно не предвидится.

***

Див вышел на крыльцо. Не зря он думал, что слухи, ходившие в Братстве (и не только в Братстве) о его невероятном уме, сильно преувеличивают факты. Див часто убеждался в обратном. Сегодня, например. Какого беса он обрадовался, когда увидел здесь Русалку? Сам этому удивился, но зато успел возвести грандиозные воздушные замки, пока ездил за едой. Правда, дурак. Заканчивать надо с женщинами, не зря он всегда считал, что подобные интрижки пагубным образом сказываются на уме. Он огляделся. На этот раз Генри долго искать не пришлось. Английский лорд эльфийского происхождения чрезвычайно энергично (слишком энергично, по мнению Дива) раскапывал подъезд к воротам. Корвус крутился рядом, внимательно наблюдал за ним, рыл ямки якобы для того, чтобы добраться до мёрзлой травы, – короче говоря, всячески мешал. Генри не обращал на него внимания. Для того, чтобы игнорировать дубину ростом в холке метр семьдесят восемь, требуется известная выдержка. Див пару секунд полюбовался этой картиной и спустился с крыльца.