Не смотри на горизонт никогда

Генри был занят своими мыслями и тем, чтобы не налететь на вороного жеребца, поэтому не сразу заметил подмогу – Див убирал снег с противоположной стороны подъезда. Собственно, Генри его заметил, потому что вороной внезапно перестал ему мешать и теперь скромно копал ямки в сторонке. Генри не ожидал увидеть Великого Князя Чёрного Крыла, который преспокойно сгребал снег. Пару секунд полюбовавшись этой картиной, он вернулся к своему занятию. Со снегом было покончено за четверть часа. Генри загнал машину, закрыл ворота и буркнул: – Спасибо. – Пустяки. Английский лорд по колено в сугробе, убирающий снег, – весьма занимательное зрелище. Не смог пройти мимо. – Уверяю вас, Великий Князь Братства Чёрного Крыла по колено в сугробе, убирающий снег, – зрелище не менее занимательное. – У меня своё представление о том, что подобает и что не подобает Великому Князю. Вы, кажется, хотели со мной поговорить? – Да, хотел. Я три раза приезжал в Ставку, и три раза ваш секретарь мне сказал, что вы заняты и в Ставке не появляетесь. – Там был мой помощник, князь Серебряный. Почему вы не обратились к нему? – Я думал, что у него недостаточно полномочий для решения моего вопроса. Див легонько вздохнул. – Генри, давай на «ты». У меня возникло стойкое ощущение чопорной беседы двух высших эльфов. – Хорошо, – ответил Генри, несколько выбитый из колеи. По его мнению, разговор шёл так, как должен, а «тыкать» Великому Князю крайне неправильно и неприлично. – Прекрасно, – сказал Див, который внутренних сомнений Генри как будто не заметил. – Князь Лед обладает такими же правами, как и я, и он так же тебе отказал бы в получении куска земли между Чернавкой и Стальной, как это сделал бы я. Ты ведь об этом хотел поговорить? Они оставили лопаты у крыльца и прошли к поленнице. Собственно, другого ответа Генри не ждал. – Насколько я знаю, деньги тебе неинтересны? – спросил он, снимая шифер. – Совершенно. И торговаться я не намерен. Генри молча уставился на дрова. Див обладал неиссякаемым запасом терпения, если это было нужно, но, когда прошло десять минут, а его собеседник не пошевелился, не отвёл от поленницы взгляда и забыл о том, как моргать, он решил, что надо, пожалуй, что-то делать. Див посмотрел на дрова. Дрова как дрова, берёзовые. Поколоты отвратительно. Большей частью короткие, для Аннушкиной печки с глубоким устьем это неудобно. Ничего занимательного в них не было. Можно было бы подумать, что Генри впервые в жизни увидел дрова, но с учётом того, что тому было сто шестьдесят четыре года, предположение выходило весьма сомнительное. Див заглянул в глубину поленницы. Оттуда, ругаясь, выскочила беленькая ласочка, увидела князя и застыла. Див аккуратно посадил её на снег, и она шмыгнула под пихту. Так как Генри зверька не заметил, дело было не в нём. Див ещё раз окинул взглядом поленницу и спросил: – Что случилось? Генри посмотрел на него взглядом, полном невыразимой муки. – Они все разные, – трагически прошептал он. У Дива даже бровь не дрогнула. – Дорогой мой, я тебе больше скажу – деревья в лесу тоже все разные. Если меня не подводит память, в начале своей карьеры в Нижнем Пределе ты был разнорабочим. Никогда не приходилось дрова колоть? – Приходилось, – с достоинством ответил Генри. – Я их колол… одинаково. – У таджиков, которые кололи эти, явно не было твоего глазомера. – I think, they were blind , – проворчал Генри. – And one-armed. Див сдержал смех. Генри решительно повернулся и зашагал по прокопанной в снегу дорожке. – Ты куда? – поинтересовался Див. Генри остановился – не на ходу же разговаривать с Великим Князем! – За топором. Тем, что здесь, топить нельзя. – Тем, что здесь, топить можно, – возразил Див. – И Аннушка уже топила. А если ты их переколешь, получится лучина, а не дрова. Вот ей топить точно будет нельзя. Генри тяжело вздохнул и сумрачно взглянул на поленницу. Див, пожалуй, прав, для одного полена эти оковалки или слишком толсты – но не настолько, чтобы превратить их в два полноценных полена, – или слишком тонки. Генри сел на корточки и стал копаться в куче вкривь и вкось порубленного дерева. – Плохо, – сказал он в своей излюбленной манере разговора. – Я не отступлю. Див кивнул, каким-то чудом догадавшись, что эти слова относятся не к дровам, а к его фразе о том, что он не намерен торговаться. – Как ты себе это представляешь? Будешь забрасывать двадцать первый сектор наёмниками? – Да. Пока у тебя не закончится терпение. – Интересная позиция. Ты никогда не задумывался, почему я до сих пор не брался за тебя? Брес, старший Охотник, жаловался, что он и его ребята в этой глуши совсем хватку потеряли. И тут подарок судьбы в виде эльфа-геммолога, жаждущего получить именно эти земли. Брес меня просил, чтобы я повременил с расправой, предоставив им таким образом возможность вернуть былую форму. Разумеется, я согласился. Так что тут вопрос не в моём терпении, а в терпении Бреса и его подчинённых. Генри сосредоточенно взвешивал поленья на руках. – Когда оно закончится, делом займёшься ты? – спросил он. – Я восхищён твоей проницательностью. Генри встал, закрыл поленницу шифером и положил на неё тщательно отобранные дрова – разные по размеру и толщине, но сравнительно одинаковые по весу. Затем он повернулся к Диву. – Ты в невыгодном положении. Див вздёрнул левую бровь. Генри покопался в памяти и определил это движение как вопросительное. Но, боги, что за мерзкая человеческая манера говорить шевелением лицевых мускулов… – Я немного знаю о тебе. Я знаю, как ты расправляешься с теми, кто мешает. Что ты можешь сделать со мной? Див склонил голову набок. Генри продолжал: – Убить меня? Я не боюсь смерти. Пытать? – правый уголок его рта дёрнулся в тщетной попытке изобразить усмешку. – Тебе придётся постараться, чтобы придумать боль, которую я не смогу перенести. У меня были… very inventive… очень изобретательные хозяева. Див усмехнулся, словно отзеркалив неудавшуюся усмешку Генри: – Кажется, я имею дело с непобедимым титаном. Как будто у тебя нет слабого места? – Есть, – сказал Генри, собирая дрова в охапку. – Только ты сам убьёшь того, кто причинит вред Энн. Ты ничего не можешь со мной сделать. Совершенно невозмутимо он прошёл мимо князя и поднялся на крыльцо. С трудом разувшись и протискиваясь в дверь, он услышал смех Дива. С юмором у Генри тоже было не очень. Что означает этот заливистый хохот? Разве Генри сказал что-то смешное?

***

Я забралась в кресло-качалку с ногами и мучилась от угрызений совести. Перед всеми я была виновата – обидела Генри, обидела Дива… последнего совершенно ни за что. Что теперь делать? С Генри я, конечно, поговорю. А как быть с Дивом? После моей отповеди он здесь не появится. Но, строго говоря, с Дивом будет проще, если, конечно, удастся с ним встретиться. Тут хотя бы знаешь, что говорить. Что говорить Генри – загадка… А где он, кстати? Он ведь за дровами пошёл? Долго, однако, ходит. И Див… он сразу уехал? Или нет? У меня прервалось дыхание от ужаса, я сунула шар на подставку, выбралась из кресла… и в этот момент раздался скрип двери и звонкий перестук сваливаемых в ящик поленьев. В комнату, расстёгивая пиджак, вошёл Генри. От него повеяло холодом. От облегчения и стыда я чуть не расплакалась. До каких пор Див будет оставаться врагом? – Ты долго. – Нужно было расчистить заезд в ворота и загнать машину, – тихо ответил он. Я взяла его за руку, подвела к дивану, села и потянула его к себе. Он послушно сел рядом. Что ж… знаешь, что говорить, или не знаешь, но нужно начинать. – Генри, я подумала над тем, что ты сказал. И… нельзя сказать, что ты совсем не прав. Понятное дело, что на работу к тебе я пришла из-за денег. И осталась в каком-то смысле тоже из-за них. Понимаешь, мне всегда не хватало уверенности в завтрашнем дне, хоть какого-нибудь мало-мальски приличного запаса на чёрный день… хотя в нашей стране такие запасы делать не очень благоразумно… Ну и, в конце концов, просто хочется покупать, чего душа пожелает, а не прикидывать, сколько денег осталось до зарплаты. Только, знаешь… когда я бежала на твой крик, меньше всего думала о том, сколько ты мне за это заплатишь. И сейчас, когда я с тобой… я не думаю о деньгах. Генри, я не могу сказать, как отношусь к тебе. Обычно ты мне нравишься, реже от тебя хочется взвыть и полезть на стенку. Но сейчас я с тобой далеко не из-за денег. С тобой интересно. Ты потрясающе талантливый ювелир. Ты красивый… Генри посмотрел на меня огромными от удивления глазами. – Да, красивый! – упрямо сказала я, не давая ему возразить. – Если… если у тебя будут дети… и они будут похожи на тебя… у тебя будут красивые дети! У бедняги даже челюсть отвисла. Он явно никогда не думал о своей внешности в таком аспекте. – И… никто обо мне не заботился так, как ты, Генри. Так что ты неправ. Деньги – приятное дополнение, но не единственная причина, по которой можно с тобой жить. Генри дотронулся до левой щеки. – Ты правда считаешь меня красивым? – нерешительно спросил он. Похоже, это моё заявление засело в его голове крепче прочих. – Да, правда. Генри, – я осторожно обхватила ладонями его лицо и бережно, невесомым движением провела большим пальцем по его левой щеке, – если это тебя так беспокоит… почему ты не сделаешь операцию? С твоими возможностями легко найти первоклассных пластических хирургов. И ведь это не просто недостаток внешности. Каково жить с таким нарывом? Я не сразу заметила, что Генри практически никогда не дотрагивается до лица, а если нужно прикоснуться к левой щеке, делает это крайне аккуратно. Он никогда не спит на левом боку и не носит ничего, что нужно было бы надевать через голову. Настолько у него это вошло в привычку, что заметить нелегко. И даже я, хотя едва коснулась его изуродованной щеки, почувствовала, как подалась кожа под моим пальцем. – Мне не поможет операция, – тихо сказал он. Ох, сколько у меня было вопросов! Почему я не могу ему сказать, что знаю, что он не человек? Знаю про оборотней? Знаю о Запределье? Или… могу? Чем я рискую? Он уже знаком с моими странными друзьями. Да, но… точно нет последствий, которые я не могу просчитать? К тому же, вряд ли Генри сейчас настроен говорить об этом. Я взяла его за руку. Он легонько сжал мои пальцы и спросил: – Я правда тебе нравлюсь? – Правда. Я не один раз говорила тебе об этом, Генри. Ты больше не обижаешься на меня? – Обижаюсь? – снова легкое движение бровей. Похоже, я вызываю его недоумение не реже, чем он вызывает моё. Может быть, ему тоже иногда хочется лезть от меня на стенку? – За что? Я не обижался на тебя. Начинается. – Как же нет? Ты считал, что я живу с тобой только ради твоих денег! – Да, считаю… считал, – быстро поправился он в надежде, что я спишу его оговорку на нетвёрдое владение русским языком. Я смотрела на Генри. Генри – на меня. – Ну? – сказала я. – Что? – осторожно спросил он. – Если ты считал, что я с тобой из-за денег, значит, ты на меня обижался! – Я не вижу связи, – помолчав, сказал он. – Как же нет?! – опешила я. – Очень приятно думать, что с тобой живут исключительно из-за твоей обеспеченности! – Это нормально. – Что нормально?! – Жить с кем-то из-за денег. В этом нет ничего обидного. Приехали. В его параллельной вселенной жить с человеком только ради выгоды – нормально. Естественно. Гармоничный порядок вещей! Нет, люди нередко живут друг с другом, потому что это выгодно, но в системе традиционных ценностей такой подход всячески порицается. – Ладно. Тебе нормально было так считать? Генри помолчал. – Иногда, – признался он, – было… неприятно. Но ты в этом не виновата. – Я тебя не убедила? Он вздохнул. – Я тебя понял. Это… It's hard to accept. – Трудно принять? – Да. Что ж, я сделала всё, что могла. – Генри, давай ложиться. День сегодня выдался нелёгкий. Я хотела встать, но Генри удержал меня. – Ты тоже мне нравишься, – тихо сказал он. Я не ожидала такого заявления. Что он подразумевает под «нравишься»? Ему приятно находиться со мной рядом? Ему нравится моя внешность? Он в меня влюбился? Он хочет заняться со мной сексом? Столько вопросов – и ни одного ответа, который объяснил бы его слова. И заодно – как мне себя вести. Нет, он или перепутал значение слова, или имел в виду что-то иное. Разве я могу ему нравиться? Эльфийские девушки (и парни, кстати) – безусловно. А я-то чем могла его зацепить? Генри наклонился ко мне. Я, занятая своими размышлениями, недоумённо посмотрела на него. Его губы прикоснулись к моим, и через секунду я почувствовала, что его язык осторожно размыкает мои губы. От изумления я приоткрыла рот. Его язык скользнул внутрь, коснулся моего, я ему ответила… и на следующее мгновение выпала из реальности. Не существовало ничего, кроме осторожных, ласковых влажных касаний, неторопливых, но… отчаянно возбуждающих. Я не сразу поняла, что поцелуй прекратился… а когда поняла, в полном изумлении уставилась на Генри. Он смотрел на меня, и в его взгляде всё явственнее проступала тревога. Я была не в том состоянии, чтобы это понять, однако меня хватило на то, чтобы пролепетать ещё непослушными губами: – Ты быстро учишься. Он немного расслабился и ответил: – Я способный. Я провела рукой по его правой щеке, он прикоснулся губами к моим пальцам, и в следующий миг я накрыла его губы своими. Не могу сказать, сколько это продолжалось. Способность здраво мыслить меня оставила, как и ощущение реальности. Остались только его объятия, жар его тела, мягкое скольжение его языка… Очнулась я, тяжело дыша, отчаянно пытаясь собрать остатки мозгов в кучу и сообразить, что только что сейчас было. В светильнике на столе догорала свеча, и в её пламени появились малиновые нотки. Генри держал меня на коленях. Как это вышло, понять не получалось. Да, он обнимал меня… прижимал к себе… и, похоже, в какой-то момент ничтоже сумняшеся усадил меня к себе на колени. В этом инициатива была не моя, но сопротивляться мне в голову не пришло. Осознать произошедшее не получалось. Неужели я с этим человеком целовалась накануне? Откуда что взялось? Помнится, целуясь со Шваром, я не проявляла и десятой доли такой прыти. А Генри… Да, поначалу в его движениях сквозила неуверенность… и твёрдость, казавшаяся на фоне неуверенности весьма странной. Как будто он был не вполне уверен, что и как надо делать, зато знал, ради чего он это делает. А потом… потом мне было не до того, чтобы оценивать его технику. Я хотела только одного – чтобы он не останавливался, и, похоже, наши желания совпадали. Но как такое возможно? Он почитал обучающие статьи в интернете и посмотрел парочку роликов? С его дотошностью вполне возможно. Но из этого следует… – Не думала, что тебе понравился… наш первый поцелуй, – выдохнула я в его шею. – Я была уверена, что ты после этого никогда в жизни не решишься повторить. – Это было странно, – ответил он. – Я никогда раньше не испытывал ничего похожего. Мне… I've never been driven crazy before . – Генри, я сейчас не в том состоянии, чтобы разгадывать твой английский. – Ты говорила, что от поцелуев может «сносить крышу». Я думал, что ты преувеличиваешь. Но со мной получилось именно так. Я пристально посмотрела на Генри. Он никогда не врал, но… Да ёжкин кот, от такого недопоцелуя только терпение снести может! – Тебе на самом деле понравилось? – не веря, спросила я. – Это слово плохо описывает то, что я почувствовал. «Снести крышу» подходит больше. – Ты мне не сказал… – Тебе не понравилось, ведь так? Зачем было говорить? – Но ты всё-таки решился поцеловать меня. Он мгновенно ослабил хватку. – Очень хотелось испытать это снова. Тебе не понравилось? Больше этого… – Мне понравилось, Генри. Мне очень понравилось. Он смотрел на меня сияющими глазами, и я снова его поцеловала. Новый круговорот сплетений языков, касаний губ, вздохов… и, если так пойдёт дальше… Нет, нет, нет, нет! К сексу я ещё не готова! И плевать, что об этом думает моё тело! Я нехотя оторвалась от него и положила голову на его плечо. Даже просто так сидеть, ощущая щекой шероховатую ткань его пиджака, хорошо… чувствовать его объятия… и странный солоноватый привкус на губах. На кровь похоже. Он прикусил мне губу? Нет, боли я вообще не испытываю. Я прикусила? Я посмотрела на него… и заметила в трещинах корки, наполовину покрывающей его губы, красные капли. – Генри, прости… я не хотела… Генри наслаждался так неожиданно свалившимся на него счастьем и не понял меня. – У тебя кровь на губах. Он коснулся губ и посмотрел на пальцы. – Не обращай внимания. Ерунда. – Неужели тебе не больно? – Это не боль, – презрительно сказал он. – Пройдёт. Он снова попытался поцеловать меня, но я удержала его. – Сначала надо разобраться с твоими губами. Это не дело. – Всё в порядке, – упрямо сказал он. – Так часто происходит. – Тем более! Надо бы с Дивом посоветоваться, может, он что-нибудь придумает. – Он врач? – заинтересовался Генри. – Да, и очень хороший. А, японский городовой… Я ударила себя ладонью по лбу. Генри посмотрел на это и привлёк меня к себе, так что моя голова вновь оказалась на его плече. – Что случилось? – Я с ним поссорилась. Точнее, я его обидела. – Обидела? Зачем? – Дура потому что. Я была уверена, что он хочет тебя убить. А он, похоже, не хотел… – Энн, я же сказал тебе. – Снова этот мягкий бархатный тон! Как будто мало его поцелуев и объятий! – Свои проблемы я решу сам. Я говорил с ним, и мы обо всём условились. Тебе не нужно беспокоиться. – Когда вы успели? – удивилась я. – Когда я расчищал ворота от снега. Он мне помог. – Помог?! – Да. Див выбирает оригинальные способы решать проблемы… И, самое главное, он это сделал, когда от меня вышел. То есть уже после того, как я наговорила ему кучу вздора. – Надо будет извиниться. Свеча погасла, и нас укрыла темнота. – Первая йольская свеча, – пробормотала я. – Зажечь новую? – спросил Генри. – Нет, не надо. Сегодня первая йольская ночь. Всего их двенадцать, и на каждую ночь полагается по одной свече. Все они горят внутри светильника, кроме последней. Последняя зажигается внутри и переносится на верх башенки. Это символизирует победу солнца над тьмой. Знаешь, мы очень удачно попали с тобой в деревню. Всегда хотела побывать здесь на зимнее солнцестояние. Самое волшебное время года. Кожей чувствуешь, как где-то там, за лохматыми облаками, творится сила, которая вольётся в озябший мир весной… Извини, куда-то меня понесло не туда. Пора всё-таки ложиться. Как я говорила, кушетки в доме уже не было. Мы купили два дивана, так что со спальными местами был полный порядок. Только со своим диваном я немножко просчиталась: он отличался завидной шириной, и разложить его в моей комнатушке было нельзя. Меня это не обрадовало, но в тот момент я махнула рукой: Геральт никогда не вернётся, для кого мне его раскладывать? Откуда же мне было знать, что меньше чем через полгода я приеду сюда с Генри? Оставалось только стелить диван в комнате. Генри сказал, что справится сам, и отправил меня в ванную. Я несколько минут разглядывала себя в зеркале. До последнего меня не покидала уверенность, что привязанность Генри ко мне больше похожа на привязанность к домашнему питомцу, чем на ту, которую испытывают друг к другу люди. Да, были моменты, заставляющие в этом усомниться, но всё же… всё же… Генри, помешанный на красивой внешности. Генри, обожающий порядки и ритуалы. Генри, одетый всегда с иголочки… и… я? Вот я смотрюсь в зеркало. Не уродина, но далека от нынешних стандартов красоты. Нет ни ярко выраженных скул, ни точёного носа, ни чётко очерченных губ. Нарисованных бровей и наращённых ресниц тоже нет. Зато есть лишние килограммы, которые сейчас не приветствуются. Они не превращают меня в хранилище жира, но они есть. Подводя итог – не похожа я на эльфийку никоим образом. Неужели Генри с его культом красоты это не волнует? Да, я первая отнеслась к нему по-человечески, но разве этого достаточно, чтобы… Господи, он ведь правда в меня влюблён. А я? Нет, целуется он… Я настолько ярко вспомнила, как он целуется, что пришлось срочно лезть под душ. В жизни бы не подумала, что он способен на такое. Надо бы у него спросить, как ему удалось так быстро выучиться, что теперь он не уступает Швару да и, откровенно говоря, Геральту тоже. И теперь я вообще не представляю, как быть дальше. Потому что не стоит сомневаться, что дальше он заговорит о сексе. И если кое-как поцеловать я его первая смогла, то тут всё намного сложнее. У меня нет опыта, чтобы вести от начала до конца, Геральт рано или поздно перехватывал инициативу. И потом, если поцелуй кое-как можно осуществить без ответной реакции партнёра, то здесь так не получится, хоть ты тресни! А с ответной реакцией у Генри очень туго. Взять хотя бы наши пылкие поцелуи на диване, из-за которых пришлось торчать в душе больше, чем надо, предаваться жарким фантазиям и проклинать слабый напор воды. Не приходится сомневаться, что, будь я с Геральтом, до душа я дошла бы только затем, чтобы помыться. Или, если бы Геральт составил мне компанию, затем, чтобы продолжить. Наши поцелуи быстро перетекли бы из вертикальной плоскости в плоскость горизонтальную и дальше, как поётся в песне: «Чем выше любовь, тем ниже поцелуи». Но у меня ведь не крайне темпераментный Геральт, а Генри, лишённый, по-видимому, какого бы то ни было темперамента! Если после наших страстных объятий на диване моё нижнее бельё можно было выжимать, у Генри, простите, там ничего даже не шевельнулось! Я это хорошо заметила, потому что сидела на его коленях в одном домашнем платьице, а на нём были тонкие брюки. Здесь самый искусный минет (на который я, разумеется, не способна) может не прокатить, если моего эльфа возбуждают только страдания партнёра. Ой, не надо было с ним целоваться… как ему объяснить, почему я отказываюсь от продолжения? Ну правда. Если в чём я и убедилась за нашу совместную жизнь, так это в том, что врать ему нельзя. Он сам никогда не врёт и болезненно воспринимает даже то, что я пытаюсь утаить. И как это будет выглядеть? «Генри, извини, секса у нас не будет, потому что у тебя, прошу прощения, не встаёт». Фраза изящна до невероятия и объясняет всё с лихвой. Возразить нечего. Только… ну… как бы Генри мужчина всё-таки. А мужчины, насколько мне известно, очень трепетно относятся к своей потенции. Если заявить такое среднестатистическому мужику, можно легко нарваться на обвинения в фригидности. Конечно, Генри ничего подобного не скажет, но ведь обидится… Ёжкин кот, должен же он понять, что секса в принципе быть не может, если мужчина… гм… в этом месте не возбуждается?! Ладно, в конце концов… можно ведь сказать правду, но перевёрнутую. Честно ответить, что у меня недостаточно опыта. И никаких обидных намёков нет. Точно, если Генри заведёт речь о поцелуях с продолжением, так ему и скажу. Тем не менее, из ванной я вышла в сомнениях. Самым паршивым было то, что Генри меня заводит. Остаётся только надеяться, что он этого не поймёт. Я вошла в избу и обнаружила в своём закутке разложенный и застеленный диван. Генри сидел в комнате и трагически смотрел на него. Да, диван занял всё свободное место, но он был разложен! Генри только повернул журнальный столик! – Как тебе это удалось?! – спросила я, не веря своим глазам. – Что именно? – грустно спросил Генри. – Разложить диван! – Это было несложно… – Здорово… –Я подошла к нему, наклонилась и поцеловала в щёку. – А почему у тебя такой убитый вид? Он поднял на меня глаза. – Энн… давай хотя бы постельное бельё купим? Мне стало стыдно. Традиционно в моей семье считалось, что деревенский дом – это кладбище старых вещей. Только наволочки выглядели сносно. Простынь и пододеяльник были штопаны-перештопаны и всё равно расползались. Для меня раньше это не составляло проблемы, главное, чтобы бельё было чистое. Ладимир, похоже, считал так же, а для Геральта было важно, что оно вообще было. Но перед Генри захотелось под землю провалиться. – Конечно, Генри, – сказала я. – Завтра же можем съездить и купить. Он просветлел и пошёл в душ, а я взялась за расчёску. Сегодняшний день был насыщен впечатлениями, и в сон уже клонило. Я заплела косу и легла. Вскоре пришёл Генри в халате (надо же, даже халат сюда взял! И кучу косметики тоже: шкафчик в ванной был весь ею заставлен), тщательно расчесал волосы – гребнями с разной частотой зубцов и щёткой с натуральной щетиной, – и лёг рядом со мной. Он обнял меня и поцеловал в губы, но углубить поцелуй я не позволила. – Генри, я тебе говорила. Сначала вылечишь губы. Он с досадой вздохнул. – Это не вылечишь. – Ладно. Давай хотя бы подождём, пока они заживут. – Энн… пожалуйста. Он всё же меня поцеловал, потому что сразу выяснилось, что невозможно ему отказать, когда он просит таким мягким тоном. К счастью, удалось ограничиться одним поцелуем. Я, как обычно, прижалась к его груди и уснула.

***

В моей жизни такие уютные утра были только с Геральтом. Нет, даже с ним не было, потому что наш роман пришёлся на конец августа – начало сентября, когда погода стояла ещё летняя. А зима – настоящая, с короткими днями, морозами и сугробами до окон – самое уютное время года. Избу наполнял мягкий серовато-белый свет. Тёплый воздух окутывал, словно одеяло. Я лежала, уткнувшись в шею Генри и, как обычно, положив руку на его грудь. Пожалуй, самым удивительным было то, что Генри не проверял почту и не корпел над очередным эскизом. Он просто лежал рядом со мной, поглаживая мои пальцы. Я сонно поцеловала его в шею. Вставать не хотелось. Хотелось валяться в постели и обмениваться нежными, лёгкими поцелуями с Генри, который – вот диво! – не тревожился из-за пропущенного завтрака, не мчался сломя голову кормить кота и не погружался, едва проснувшись, в работу по уши. – Генри, давай сегодня не будем вставать. Лучше поленимся и не вылезем из постели до следующего утра. – Нам нужно в город, – напомнил этот неисправимый трудоголик. – Купить постельное бельё, подушки и одеяло. – Так, стоп, – сказала я, делая малоудачные попытки приобщиться к реальности. – Вчера речь шла только о постельном белье! – Мне не нравятся перьевые подушки. И, Энн, это одеяло… Оно странное и маленькое. Зачем на нём молния? – Не зачем, а почему. Потому что это бывший спальный мешок моей бабушки. Наступила тишина. Я плотнее уткнулась Генри в шею, а он, казалось, был в полном ступоре. Через несколько минут он не выдержал. – Энн, я не понимаю. Зачем делать одеяло из спального мешка? Разве нельзя было купить нормальное одеяло? Я вздохнула. – Генри, видишь ли… Моя бабушка, как и многие наши старики, была приучена экономить. Ну и денег было не так чтобы очень много… Если есть возможность не покупать одеяло, зачем тратить деньги, которых без того нет? Тем более, когда мне шили это одеяло, я была ребёнком, так что оно мне полностью подходило. – Не было денег на одеяло? – Не в том дело. Лишних денег не было. А тут был ненужный спальный мешок, который можно превратить в одеяло и не тратиться. – У меня деньги есть, – упрямо сказал Генри. – Одеяло тоже купим. – Как скажешь, Генри. Как ни уютно лежать, привалившись к тёплому Генри, нужно вставать. Этот самый уютный тёплый Генри не успокоится, пока не съездит в город. Но всё-таки вставать стало гораздо лучше. Мало того, что обогреватели работали, Генри, который, очевидно, проснулся раньше меня, протопил печку. Я никогда бы не подумала, что он способен на такое, но, как-никак, печка была горячая. На терраске и в ванной было очень тепло. Да, в таких условиях и на месяц остаться можно, даже при уличном туалете, в котором, в конце концов, тоже тепло. Я умылась, причесались, мы позавтракали свежей выпечкой (повар Генри расстарался) и поехали в город. Город встретил нас чистенькими, засыпанными песком улочками. В крупном торговом центре мы отыскали магазин постельного белья, и Генри принялся выбирать. Я посмотрела на цены, мне стало нехорошо, и я скромно встала в сторонке. – Только, Генри, не белое и лучше вообще тёмное… Уходили мы оттуда с семью хлопковыми комплектами – двумя тёмно-синими, тёмно-зелёным, двумя густо-фиолетовыми, тёмно-бордовым и чёрным, – и двумя подушками. Шёлка на придирчивый вкус Генри не оказалось. Затем пришлось объездить полгорода в поисках подходящего одеяла. Когда одеяло было найдено – тяжёлое, ватное, – я спросила: – Всё купили, что ты хотел? – Да, – ответил Генри, удовлетворённо поглядывая на заднее сидение, где лежали наши покупки. – Теперь поехали тебе за валенками. Генри помолчал. – За валенками? – недоумённо спросил он. – Да, Генри, за валенками. Такие высокие сапоги, свалянные из овечьей шерсти. Не по здешним сугробам лазать в твоих изящных ботинках. – Мне нормально, – отрезал Генри. – Не сомневаюсь. Твои ботинки вчера насквозь промокли, это никуда не годится. Генри вздохнул. – Хорошо, – ответил он. Мы приехали на рынок, я отыскала обувной отдел и стала копаться в валенках. Давно уже хотела приобрести такую удобную для деревни зимнюю обувь, да возможности не было. Генри брезгливо осмотрел валенки. – Вот это? – спросил он. – Да. Какой у тебя размер? – Вот это с костюмом? А… да. Я посмотрела на изящного Генри в дорогом тёмно-сером костюме и идеально сшитом чёрном пальто. Посмотрела на обычные русские валенки. К костюму они не подходили никоим образом. – Генри, да кто там на тебя смотреть будет… – Я на себя смотреть буду. Я это не надену. Я смотрела на него. Он – на меня. – Послушай, Генри, а ты никогда не думал сменить деловой костюм на более удобную одежду? – У меня удобный костюм, – упрямо сказал Генри. – Не сомневаюсь. Но, согласись, что для сугробов твои ботинки подходят плохо и очевидно, что валенки подойдут куда лучше. Однако валенки абсолютно не сочетаются с костюмом. Почему бы тебе не оставить костюм для Москвы, а сюда купить что-то более… гармоничное? Генри бросил на меня мрачный взгляд. Короче, с рынка мы уехали с двумя парами валенок (свои Генри мерить отказался наотрез) снова в торговый центр. Генри отыскал там наиболее приличный, на свой взгляд, магазин одежды (на мой взгляд – наиболее дорогой) и, послав консультанта, взялся за выбор сам. Я уселась на кожаный пуфик и принялась ждать и размышлять. Я слышала, что мужчины не особо любят выбирать одежду и якобы этот процесс нужно лично контролировать. В том, что касается ухода за собой, Генри совершенно точно контролировать не нужно было, он прекрасно справлялся сам. Всегда в чистом костюме, всегда пахнущий своим любимым свежим парфюмом с непроизносимым и нечитаемым французским названием. Ждать мне пришлось не менее получаса. Зато из примерочной Генри вышел в идеально сидящих джинсах и свободном свитере с широким воротником, доказывая, что на красивых мужчинах с хорошей фигурой всё смотрится хорошо. Правда, на Дива он сейчас походил больше, чем когда-либо. – Тебе очень идёт, – искренне сказала я. Генри мрачно оглядел себя и не менее мрачно посмотрел в зеркало. – Тебе правда очень идёт, – я встала, подошла к нему и обхватила его руку. – Ну, посмотри. У тебя вид более… домашний, что ли. Генри скептически рассматривал себя в зеркале. – Не так ужасно, как я думал, – сказал наконец он. – Странно ощущается. – Очень хорошо, Генри, правда! А странно, потому что непривычно. Ты прежде, по-моему, ничего, кроме костюмов и халатов, не носил. Генри подобрал куртку, вовремя сообразив, что пальто с валенками тоже сочетается так себе, и мы поехали домой. В деревне уже царили голубые сумерки. Генри взялся топить печку, а я села с телефоном в кресле, глубоко вздохнула и принялась печатать извинительное сообщение Диву, надеясь, что он всё же изволит включить телефон. И что он всё-таки меня простит. Конечно, по-хорошему надо бы к нему зайти, но сегодня уже поздно, и потом, я даже не знаю, где он живёт сейчас. Построил он себе дом или у Олега квартирует? И, естественно, сейчас у него не узнаешь… Я отправила сообщение и посмотрела в окно. Див, прочитай, пожалуйста, и не сердись. Я, честно, стараюсь исправиться.