Не смотри на горизонт никогда

Генри попрощался с Дивом, внёс Энн в избу и усадил на диван. Он постелил постель и хотел было раздеть своё сокровище, но оно проснулось само и хмуро смотрело по сторонам, сильно напоминая угрюмую сову. Генри забрал у неё дублёнку и шапку и отнёс на терраску. Заодно он зашёл в ванную, чтобы принять душ, справедливо полагая, что Энн сразу ляжет спать, не пытаясь добраться до ванной. Так оно и получилось: когда он вернулся, его подруга крепко спала, уткнувшись лбом в стену. Генри не торопился ложиться; он не глядя взял с полки каменный шар (натролит, как он автоматически определил на ощупь) и сел на диван. В избе тьму смягчал свет фонаря и снег на улице, и она была заполнена тяжёлыми пятнистыми сумерками. Генри надо было подумать; он был переполнен впечатлениями и всё равно сейчас бы не уснул. А подумать следовало над многим. Нельзя сказать, что Генри ждал многого от поездки в деревню. Слова Энн о необустроенности деревенского быта он мимо ушей не пропустил, но они его не напугали – не говоря об условиях, в которых он провёл детство (юность его прошла в богатых домах хозяев), в экспедициях приходилось куда хуже. И на деле всё оказалось вовсе не так плохо. Да, дом размерами был с его ванную, но сравнительно чистый и, по меркам Генри, тёплый. До туалета приходилось идти по морозу, но Генри на такие пустяки не обращал внимания (в Сибири, Норвегии и на Аляске старатели удивлялись его невосприимчивости к холоду), ему больше не нравилось, что Энн каждый раз вынуждена мёрзнуть. Печь для него, бывшего слуги в богатых человеческих домах, вообще не представляла ни сложностей, ни неудобства. Генри не был сродни мечтателям вроде Джен и Энн, которые любовались красотами зимнего неба и холодными октябрьскими утрами шли в поле, чтобы запечатлеть красоту осеннего рассвета. Ему природа, в лучшем случае, была безразлична, в худшем – воспринималась как помеха, которую следовало устранить либо привести стараниями садовника в подобающий вид. Он до сих пор не понимал, почему Див так вцепился в обрывистый клочок земли между двумя никому не известными сибирскими реками. Ладно, если б князь его разрабатывал, так нет же! Генри был готов арендовать участок и охотно поделился бы с Вороном прибылью, если бы мариинскит был найден (а шансы на это, насколько позволяли судить скудные образцы почв и скалистых образований, которые успели передать геологи, были весьма велики), – уж лучше с ним, чем с ненасытными российскими чиновниками, – но того не интересовали и деньги. Зачем в таком случае нужна земля во всеми богами забытом месте, Генри не знал. Генри надеялся, что сможет в деревне посмотреть на мир глазами Энн, но иллюзий не строил. Во всяком случае, он хотя бы будет знать, что для неё так дорого. И к какому виду надо будет привести парк, чтобы ей приятно было в нём гулять. На большее рассчитывать не приходилось. Когда по прибытии Генри немного огляделся, ему стало ясно, что парк для того, чтобы понравиться Энн, должен быть в виде, как можно более приближенном к первозданному, там должна быть трава по пояс, крапива, густой подлесок и поле для прогулок, потому что на лес Энн любила смотреть издалека, не ближе опушки, и благоразумно предпочитала туда не ходить. Если парк ещё можно было сделать соответствующим вкусам дорогой подруги, то поле впихнуть было решительно некуда. Усадьба Генри была велика, но не настолько. Может быть, когда погода наладится, сводить Энн в старую часть сада? Сам Генри гулять не любил и видами из окон не любовался, поэтому там всё ещё был беспорядок. Однако что-то неуловимо менялось. Генри почувствовал это, когда обнаружил, что смотрит в глубокое, рассыпающее звёзды над далёким лесом небо и прикидывает, какой камень наиболее подходит к тому, что он видит. Согласно логике, это должен был быть лазурит наиболее тёмного оттенка, но ближе почему-то были содалит и азурит. Например, крупный кабошон содалита, круглый или овальный, но во втором случае ставить его надо будет горизонтально… тёмно-синий, с белой размытой полосой, похожей на Млечный путь, в ломаной, как голые ветви, оправе… Или можно найти иолит подходящего оттенка… Азурит, скорее, что-то космическое, как можно менее обработанный и с минимумом металла. Странность заключалась в том, что Генри никогда не получал вдохновения от красивых видов. Обычно он находил образы в самом камне, поэтому его творения были склонны к абстракционизму. Никаких листочков, цветочков, птичек, зверюшек. И впервые ему захотелось воплотить в кулоне идею ночного неба в обрамлении голых ветвей. Дальше – больше. Генри захотел выйти на улицу, чтобы посмотреть, как низкое солнце путается в кронах яблонь. Он смотрел и думал, зачем ему это надо. Что такого в старых, не соответствующих никакому дизайну яблонях и бледном сквозь дымку солнце? А ведь, наверное, что-то было… и в яблонях, и в солнце, в звонкой тишине, спящих неподвижных деревьях с подсвеченными солнцем кронами, мягко искрящемся снеге, голубых тенях… стайке забавных розовых птиц с острыми хохолками, которые неподвижно сидели в кроне яблони, изредка и неохотно перебираясь на другую ветку… Может быть, Генри просто не обращал раньше на это внимания, потому что был уверен, что природа не умеет создавать ничего, кроме хаоса, а хаос не может заключать в себе красоту? Менялся и сам Генри. Если бы у него спросили, откуда такая любовь к костюмам, он не смог бы ответить. Скорее всего, причина была в его отчаянном желании похоронить прошлое – забыть он бы не смог. Саура не полагалось никакой одежды, и значительную часть жизни Генри провёл обнажённым. Что не менялось – широкий железный ошейник и стриженые наголо волосы. Когда он жил в домах хозяев, на него навешивали столько золота, сколько было можно, – браслеты, цепочки, ожерелья, – но железный ошейник и обритая голова были неизменны. С тех пор Генри возненавидел золото и поклялся всегда носить хорошую одежду. Эту клятву он нарушил, лишь когда появилась Энн. Ему не пришлось по душе её предложение сменить прекрасный костюм на тряпки, больше подходящие для деревенской местности, но спорить он не стал. Тем более, что джинсы и свитер на нём действительно отлично смотрелись и ощущались… по-другому. Уютнее, что ли. И сейчас Генри даже наметил купить в Москве ещё несколько пар джинсов и пару мягких свитеров с широким горлом. В конце концов, ему и валенки понравились. Он по-прежнему считал их уродливыми, но был вынужден признать, что гораздо приятнее ходить в сухих тёплых уродливых сапогах, чем в изящных кожаных промокших ботинках, набравших снега. Но, конечно, сильнее всего на Генри повлиял праздник Зимнего солнцестояния. Генри никогда не любил праздники. Для него это были бесполезные дни, которые приходится оплачивать. Он вообще не любил шумные торжества и приёмы и был всего на двух: на приёме у английской королевы, где ему дали должность придворного ювелира, и на приёме у великой владычицы Финэриэль примерно по тому же поводу. И при всём презрении к людям Генри не мог не согласиться с тем, что приём у английской королевы проходил намного приятнее. Он до сих пор помнил, с какой брезгливостью на него смотрели эльфы, а ненависть в глазах королевы способна была убить, не будь он сам неплохим магом. Хотя Финэриэль нацепила на лицо маску холодного высокомерия, её рот кривился в неосознанной гримасе, когда Синэрион зачитывал приказ о назначении лорда де Боэна личным королевским ювелиром и главным поставщиком магических артефактов. Но князь Див не походил ни на одного из эльфийских или человеческих аристократов. Он владел лицом не хуже самого именитого эльфа, и тем не менее Генри с его стороны не видел ни высокомерия, ни презрения, ни пренебрежения, ни брезгливости. Див разговаривал на удивление доброжелательно для того, чью землю пытаются захватить. Генри даже подумывал над тем, а не оставить ли двадцать первый сектор князю. Не обеднеет же он, не получив мариинскит. Тем более, что камень был интересен только с точки зрения продажи, Генри его воспринимал на одном уровне с изумрудами, рубинами и сапфирами, то есть только как предмет торговли. В остальном эти камни для него звучали чуть лучше стекла. Подчинённые князя тоже не походили ни на эльфов, ни на людей, поэтому Генри, дав волю природному любопытству, с восторгом ухватился за возможность побывать на празднике. И ничуть не разочаровался. Сейчас, в спокойной ночной тишине, которую изредка нарушал далёкий собачий лай, можно было проанализировать свои впечатления. Итак. Организация. Придраться было не к чему. Хватило на всех и еды, и шатров, ни драк, ни недоразумений. Костров было столько, что они заметно смягчали трескучий мороз. У самых крайних грелись лесные звери – лоси, косули, кабаны, лисы, волки, зайцы, рыси, множество птиц, даже мелких, вроде воробьёв, синиц, снегирей и свиристелей. И здесь тоже не было ни драк, ни попыток сожрать друг друга, всем хватало сена, зерна и мяса. Генри не считал себя любителем животных – за что любить безмозглые сгустки материи? – но и ему приятно было видеть такую заботу. Товар. Праздник в последнюю очередь являлся ярмаркой, поэтому выбор был невелик, но зато какое качество! Генри никак не мог оторваться от изящнейших серебряных подвесок и накладок на конную амуницию и даже кое-что прикупил, хотя лошадей не держал и не собирался держать. В оружии он разбирался плохо, но бритвенную остроту клинков оценил. Особенно Генри оценил украшение рукоятей. Ну и, наконец, самое главное. Хозяева. У Генри уже была возможность познакомиться с деликатностью воинов Чёрного крыла, но здесь они его поразили. Ни от кого – ни враждебности, ни навязчивого любопытства. Им не было дела до того, что Генри наполовину был уродом, на него смотрели безразлично либо с благожелательным интересом, и не более. По сути, ничего странного – со шрамами ходили многие, и многим шрамы красоты не добавляли, скорее, наоборот. В действующей армии сложно избежать уродств. Однако для Генри, привыкшего к интересу, с которым рассматривают уродов в цирке, это до сих пор оставалось необычным. Странное чувство – можно подходить к кому хочешь и разговаривать с кем угодно. Ростислав, ювелир, чьими, как оказалось, работами восхищался Генри, удивил – Генри понятия не имел, что может быть образцом для подражания, мало того, способен вдохновлять своими творениями. Они расстались, наговорив друг другу любезностей и обсудив множество интересных вещей, вроде того, какое серебро удобнее в работе. А чего стоили эти, как их про себя назвал Генри, танцы на мечах! Невозможно было оторвать взгляд от танцоров, от невероятной слаженности их движений. Изумительнейшая работа! Генри представить себе не мог, сколько тренировок нужно, чтобы добиться такого результата. Поэтому после окончания выступлений он, не поймав Дива, бульдожьей хваткой вцепился в Серебряного. Тот был слишком вежлив, чтобы его послать, и слишком занят, чтобы отвечать полно. Несмотря на распоряжения по разборке шатров, уборке территории и подготовке к заключительной скачке через лес Генри всё-таки узнал, что тренировки действительно жестокие, и дело усложняет то, что в Братство никто не попадает в детском возрасте и крайне редко – в подростковом. Драконам было проще – они начинали изучать премудрости военного ремесла с семи лет. Оборотням часто было за двадцать, и только их звериная природа позволяла делать из них воинов, перед которыми трепетали оба Предела. Но и работали они как проклятые. Об атроксах следовало сказать особо. Генри, хотя провёл в Запределье значительную часть жизни, о неэльфийских народах почти ничего не знал. Эльфы считали их чуть более улучшенной версией животных и относились к ним презрительно. Кернетов Генри видел – они исполняли самую чёрную работу, и нанимали их охотно, потому что получали они намного меньше эльфов, а работать плохо, казалось, были физически не способны. О Венценосных Генри знал лишь то, что они ведут оживлённую торговлю с эльфами, сбывая, в первую очередь, золото, серебро, драгоценные камни и сталь. Атроксы же были существами из легенд. Суровые крылатые воины, жестокие и беспощадные, истребляющие эльфов где бы их ни увидели. Они считались порождениями Зла и Тьмы, которые нужно было уничтожать. Высшие эльфы не брались за такую грязную работу, однако поощряли Серых, особенно Охотников за шкурами. Последние нередко бывали в гостях у знати, в том числе у хозяев Генри, Генри случалось их обслуживать. Он прекрасно помнил мохнатые плащи из шкур оборотней, кислый запах тел и высушенные крылья атроксов, которые шли на продажу и стоили безумных денег. Генри скептически относился к легендам и слухам и сомневался в кровожадности и уродливости Драконов. Как выяснилось, не зря. Драконы оказались удивительно гармоничными существами, даже Крылатые, хотя такое сомнительное украшение, как кожистые крылья, мало кому могло пойти. Генри посчитал их красивыми. Особенно красив был, безусловно, Серебряный. И вели они себя не в пример лучше эльфов. Все отстранённо-холодные, с чувством собственного достоинства и без малейших намёков на высокомерие. Бескрылые были проще, более эмоциональны, хотя и старались подражать холодной отстранённости собратьев. К слову сказать, вовсе не такими уж отстранёнными были Драконы. Генри долго рассматривал два наиболее приглянувшихся кинжала – у них были необыкновенно изящные рукояти, и он подумывал, а не купить ли и их. Оружие его не интересовало, но работа была чрезвычайно хороша. Стоящий рядом Дракон искоса поглядывал на него. Так как стоял он слева, Генри заметил его не сразу, а когда заметил, не понял, чем заслужил столь пристальное внимание – Драконы смотрели на него точно так же, как и воины Крыла, то есть или равнодушно, или с лёгким любопытством. Когда он уже собрался по привычке потянуться за шарфом, не сразу вспомнив, что сегодня шарфа на нём не было, Дракон вздохнул, встал с другой стороны от него, извинился и на чистейшем русском объяснил, что если Генри собирается сражаться с тяжёлой конницей Охотников за шкурами, ему нужен тот чудовищный гранёный клинок, который лежит справа и способен пробить доспехи, а если ему предстоит столкнуться с Серыми эльфами или легковооружёнными Охотниками, сгодится и тот, что слева – он заметно легче, с линзовидным сечением, доспехи не пробьёт, но горло перережет за один взмах. Генри ни с кем не собирался сражаться, однако выслушал соседа с большим интересом, поблагодарил и взял оба кинжала. Так что Драконы, и Крылатые, и Бескрылые, произвели на Генри самое благоприятное впечатление. Самым изящным из них, конечно, был Лед Серебряный, лорд с большим удовольствием наблюдал за ним, но князь был занят не меньше Ворона, и завязать с ним подобие беседы получилось только после состязаний. Энн Генри тоже не выпускал из виду, но расслабился, когда убедился, что её не собираются оставлять в одиночестве. В итоге он проторчал не менее сорока минут у прилавков, заваленных серебром и оружием, застрял возле готовившихся к состязаниям воинов и поговорил едва ли не с каждым. Особенно словоохотливым оказался князь Пересвет – гигант под два метра ростом, с короткой стрижкой и длинной чёлкой, доходящей до нижней челюсти, он выглядел устрашающе и напоминал Мстислава, хоть и был заметно легче. Генри узнал всё о седле для джигитовки, об особенностях подготовки всадников и об особенностях подготовки лошадей. Чуть позже к ним присоединился князь Измарагд, и они чудесно побеседовали. Генри совершенно не разбирался в лошадях, однако никакого пренебрежения по отношению к себе не уловил. То ли его собеседники были хорошо воспитаны, хотя некоторые обороты их речи говорили об обратном, то ли не хотели обострять отношения с гостем, которого пригласил лично Ворон Воронович. К Ворону относились с почтением и уважением, причём не только воины Крыла, но и атроксы, которые князю формально не подчинялись. Примерно такое же отношение было к Серебряному, однако со стороны собратьев, особенно Бескрылых, заметно прохладнее. Генри это удивило, ранее он считал, что Лед служит в Братстве или по личному согласию, или по обмену, однако выходило не так. Он сделал пометку в уме расспросить об этом свою подругу. А заключительная скачка через лес! Для Генри неожиданно нашёлся жеребец по кличке Пламя, огненно-рыжий с чёрными раскосыми глазами. Лорд никогда не любил лошадей, они для него были только средством передвижения, таким же, как и сменившие их автомобили. Естественно, за ними полагалось тщательно ухаживать. Генри, чтобы избежать мороки, обходился наёмными каретами. Он знал, что среди людей встречаются фанаты хороших лошадей и охотничьих собак, готовые отдавать за животных баснословные деньги, но сам этой страсти был чужд. Здесь же к лошадям было иное отношение – как к друзьям и партнёрам, и Генри, который раньше считал лошадей не обременёнными интеллектом, готов был пересмотреть свою точку зрения, такое взаимопонимание царило между воинами и их лошадьми. К своему жеребчику он отнёсся с разумной осторожностью, но тот, несмотря на злые глаза, вёл себя безукоризненно. И Генри никогда не думал, что лошади могут нестись с такой фантастической скоростью. Когда войско тронулось с места, за несколько секунд перейдя в сумасшедший карьер, Генри испугался за Энн, но, увидев, что она с Дивом, успокоился. У Пламени был очень ровный мягкий ход, ехать на нём было одно удовольствие, Генри расслабился и обнаружил, что бешеной скачкой можно наслаждаться. Проносились чёрные деревья, синие снега, сияющие звёзды… и странное чувство наполняло грудь – словно он был единым целым с этим сплошным потоком. Генри вздохнул и посмотрел в окно, завешанное лёгким бамбуковым полотном и полупрозрачными занавесками. Может быть, не так плохо было бы обзавестись лошадью… и загородной усадьбой в полях. Хоть здесь. Если Див не откажется уступить ему землю. А мариинскит… так ли уж он нужен? Сколько стоит та стремительная скачка через лес? Разве можно это подсчитать? Лорд встал и прошёлся по комнате. Собственно, от мариинскита разумнее не отказываться, а поговорить с Дивом. Интуиция подсказывала, что Див прекрасно знает, что где искать в этой огромной стране. Генри подойдёт любое неизвестное месторождение мариинскита, и часть прибыли он с охотой уступил бы новому знакомому. Князь был абсолютно не похож на тех, кто гонится за наживой. Праздник был разложен по полочкам, и в рассуждениях нашлось место даже мариинскиту. Можно было бы ложиться спать, но оставался ещё один вопрос. Генри вздохнул и посмотрел в закуток. Энн. Генри снова не мог её понять. Снова. Она ясно ему сказала, что секса с ним не хочет. Правда, тогда же она сказала, что целоваться с ним тоже не будет, и тем не менее… Генри вздохнул, ещё раз прошёлся по комнате и остановился у окна. Среди его хозяев были эльфийки, так что ему никакого труда не стоило понять, что женщина возбуждена. Даже на расстоянии. Поэтому он прекрасно знал, какое действие на Энн оказывают его поцелуи. И он не понимал, почему они не идут дальше. Из того, что усвоил Генри в человеческой культуре, следовало, что первый шаг должен сделать мужчина. Сейчас роли сравнялись, но тем не менее. А он понятия не имел, как этот шаг нужно делать, и, главное, что будет дальше! Он уже успел перерыть весь интернет в поисках нужной информации и всё равно не стал бы утверждать, что превосходно знает хотя бы теорию. Ему сейчас крайне необходимо с кем-нибудь поговорить. Похоже, друзья – не такое уж глупое изобретение человечества… Но у него их нет. Ладно, сначала он спросит Энн. А когда она ему откажет, будет думать дальше. Генри вздохнул, снял халат и лёг на диван, осторожно обняв Энн. Она заворочалась и уткнулась лбом в его грудь. Генри аккуратно оправил её ночную рубашку, в который раз за этот вечер вздохнул и закрыл глаза.

***

Когда я проснулась, на дворе царил день. Мороз немного отпустил, и в сонном бледном небе появились размытые бледно-персиковые облака – похоже, погода будет меняться. Мы с Генри позавтракали. Потом я мыла посуду, Генри её вытирал. Телефон в кармане джинсов завибрировал, мой напарник поставил вытертую насухо чашку в шкафчик и достал его. – Див приглашает в гости, – сообщил он. – Опять?! Куда на этот раз? В Арктику кормить белых медведей? – Нет. К себе домой. Пишет, что ты знаешь, где. Я домыла посуду и попыталась отнять у Генри полотенце, но он не отдал и вручил мне телефон, чтобы я лично могла прочитать сообщение от Дива. – Откуда такая хорошая фотка Дива в контакте? – В смысле? – не понял Генри. – Я его сфотографировал. – Каким образом? – Телефоном, – по-прежнему недоумевая, ответил Генри. Так как я на него смотрела с таким же недоумением, он добавил: – Я спросил, можно ли его сфотографировать, и он разрешил. – И всё?! – Да. Вот тебе и Див, который терпеть не может фотографироваться. Для Генри исключение сделал. С чего бы это? Генри по-прежнему смотрел на меня непонимающе. Я рассказала ему про нелюбовь князя к съёмкам. Генри немного подумал и спросил: – Может быть, его просто надо было попросить? Как знать. У меня начинает возникать чувство, что эти двое похожи не только внешне. Кстати, интересно, а с какой это стати Див пишет Генри? Странно как-то… может быть, ему просто-напросто без разницы? Ну не может же он к Генри клинья подбивать, в самом деле?! Однако что-то мне подсказывало, что да, может. В смысле, с него станется. Так, стоп. Хватит. Я сейчас напридумываю на ровном месте то, чего нет. Скорее всего, есть логичное объяснение… например, Генри, в отличие от меня, телефон всегда с собой носит. И он у него не бывает отключён. Если мы хотели попасть в гости к князю, выходить следовало немедленно, было уже три часа… вечера в данное время года. Я бы, может, попыталась перенести визит на следующий день, но Генри не терпелось. Пока мы шли по отлично наезженной дороге к концу деревни, я всматривалась туда, где предполагался дом Дива, но, кроме заросшего поля и леса, ничего не видела. У поворота на болото выяснилось, что ничего там не наезжено, всего лишь протоптанная копытами лошадей дорожка. Идти по ней оказалось неудобно, не очень-то она была ровная, но лучше, чем по сугробам. Через довольно значительное расстояние от основной дорожки уходила влево ещё одна. Мы свернули на неё, и мне наконец показалось, что далеко впереди из сугробов торчит крыша сарая, а придуманные мной хоромы не желали показываться ни в какую. Как выяснилось на месте, потому, что никаких хором и в помине не было! У самого леса сидела по окна в снегу бревенчатая избушка. Даже с виду она была крохотная, меньше нашей половины дома. У неё были резные ставенки и резное маленькое крылечко – мы с Генри с трудом встали там вдвоём. Недалеко от избушки располагался сарай, баня и приземистая конюшня, возле которой гулял Корвус. На нас он смотрел подозрительно. Я постучала. Никакого ответа не последовало, и пришлось вступить в спор с Генри, который отказывался заходить в дом, не получив разрешения. Кое-как втолковав ему, что хозяин должен быть дома, потому что мы предупредили его о том, что выходим, я открыла дверь. Она была квадратной формы, с чугунной ручкой, до ужаса тяжёлая и низкая настолько, что даже мне пришлось пригнуться, а Генри склонился едва ли не вдвое. Мы оказались в крохотных сенях, где висела верхняя одежда, в том числе знаменитая чёрная дублёнка с белой опушкой, и стояло несколько пар сапог и валенок. Раздевшись и разувшись, я после короткого сопротивления открыла ещё одну низкую тяжеленную дверь, и меня обдало волной жара. Да, Див явно любил тепло. Русская печь занимала половину комнаты, из углубления под ней выглядывали дрова. Напротив двери возле окон стоял массивный резной стол и широкая лавка под стать столу; ещё одна лавка была вделана прямо в стену. Справа от меня устроился комод, и совсем в углу притулился умывальник. Окон было мало, по размеру избушки: одно напротив меня, два справа. И были они не прямоугольные, а вырезанные сверху дугой, с двойными рамами, между которыми лежали веточки рябины, калины и ягоды шиповника. В избе стоял запах трав и сушёных грибов, пучки трав свешивались практически отовсюду. Сам хозяин сидел за накрытым белой скатертью столом, разбирая неведомые мне травы: отдельно – листья, отдельно – стебли, отдельно – цветы и бутоны. Он был в ослепительно белой шёлковой косоворотке, волосы завязаны в хвост, и всю его фигуру обливал свет из окна. На миг он мне показался лесным знахарем-колдуном. – Я сейчас закончу, – кивнул нам Див и жестом указав на лавку у печки. Мы скромно сели. От печки шёл жар, и с лежанки на ней свешивался пёстрый край лоскутного одеяла. Где-то надо мной послышалась возня; я подняла голову и обнаружила в одном из углублений печки сокола-чеглока, который крутился, устраиваясь поудобнее. Хвост и крылья ему мешали, и в конце концов он замер, повернувшись к горнице спиной. Див завязал каждый из мешочков верёвочкой, смёл сор и вынес его на улицу. На столе появился самовар, тонкие фарфоровые чашки, блюдца с незабудками и внушительное блюдо с пирогами. Мы сели за стол. – Я думала, что ты построишь что-нибудь побольше, – заметила я. – Ладимир рассказывал, что у тебя дома живёт толпа народу. – Именно из-за этой толпы, – усмехнулся Див, – я и не стал строить большой дом. Надо же мне хоть где-то от неё отдыхать. – Зачем тебе дома толпа народу? – не понял Генри. – Лично мне она не нужна. Изначально спасибо Мстиславу, который решил, что если меня оставить без охраны, я непременно во что-нибудь вляпаюсь… – Ну так вляпываешься же, – заметила я, отпивая глоток душистого чая. – Да, только теперь с кем-нибудь из свиты. Потом к нему неожиданно для меня присоединился Равана и последним – Ладимир. Брацлав – мой эконом, его, понятно, никуда не выселишь… Серебряный – мой брат, он мне никогда не мешает, а к Бересклету за много лет я привык. Генри глубоко задумался. – Тебе не бывает без них скучно? – спросила я. – Мне никогда не удаётся оставаться в одиночестве столько, чтобы успеть заскучать, – рассмеялся Див. – Но пока ты здесь? Он пожал плечами. – Пока Бересклет вроде справляется, хотя Шива от него уже воет. – Шива тоже твой помощник? – удивилась я. – Из всех князей я предпочитаю полагаться на него и на Джена, но Джену с разведчиками хлопот хватает. – Те, кто живёт с тобой, – неожиданно сказал Генри. – Это твои слуги? Я замерла. Див не любил личные вопросы и вполне мог послать, но к Генри, похоже, у него было особое отношение. – Скорее, моя семья. Слово «слуги» я не люблю. – Семью можно выбрать? – Как сказать… Семья – понятие обширное, в него входит огромное количество родственников. Родителей выбрать нельзя, но жену или мужа – вполне. У меня нет родителей, прилагаемого к ним безумного количества родных тоже нет, и свою семью я выбрал сам. – Я тоже могу так сделать? – Разумеется, если тебе это нужно. – Зачем тебе нужна семья? Див на мгновение задумался. – У меня, скорее, так сложились обстоятельства. Я всегда считал близких друзей, скорее, семьёй. И я знаю, что у меня есть те, кому можно доверять. При моём положении это ценно. Мы засиделись до глубокого вечера. Когда снег за окнами начал наливаться синевой, совершенно неожиданно для меня с печки спустился сонный, лохматый Лед. На нас он посмотрел в некотором обалдении, особенно на Генри, который счастлив был его видеть и улыбался во весь рот – на свой манер, разумеется. Непривычный человек вряд ли бы увидел в искривлённом уголке его губ хотя бы намёк на улыбку. Лед поздоровался с нами, покосился на Дива – как мне показалось, не вполне по-доброму, – и выскользнул за дверь. Ворон невозмутимо поставил на стол ещё одну чашку и блюдце. А я тем временем пыталась сообразить, есть ли в этом доме кровать. Тьфу ты, да что ж такое, все мысли в одну сторону… А, да вон же она, за печкой, с моего места плохо видно. Узкая, железная, застеленная белым покрывалом, которое обвязано по краям кружевом, на одного человека. Нельзя сказать, чтобы появление Леда сильно нарушило наши посиделки. Он вернулся минут через десять, причёсанный и посвежевший. Генри с восторгом его разглядывал, и, хотя Серебряный держался невозмутимо, подозреваю, ему не больно-то нравилось такое внимание. Чего ради Генри к нему прицепился, интересно? Ведь по логике его должен был привлечь Див. Лед не урод, но не красавец уж точно, правда, при этом, как ни странно, на фоне Дива не теряется. Они скорее дополняют друг друга. Но всё равно, после вчерашнего разговора о красоте… почему Лед? С наступлением сумерек князь зажёг свечи, и меня внезапно осенило, что никаких проводов и столбов, тянущихся к избушке Дива, я не видела. – Див, у тебя что… нет электричества? – в ужасе спросила я. – Нет, – с улыбкой ответил князь. Ладно ещё, водопровода нет… но света?! – Как ты без него живёшь? – А на что оно мне? – Ну… хотя бы телефон зарядить…. Планшет! – Они заряжаются на свету. Разработка моих инженеров. – Слушай, но это же дико неудобно… даже воды горячей нет! Ни постирать, ни посуду помыть…. – Печка топится каждый день, горячая вода есть всегда. Постирать я и в тазу могу. – Но неудобно же! – Мне нормально, – ответил Див. Домой мы попали только в девять вечера. Див и Лед были так любезны, что проводили нас до наезженной дороги. Дома я сразу бросилась топить печку. Генри, не дожидаясь моей просьбы, принёс ещё дров и сел на диван. Если печку топить ежедневно, огонь занимается замечательно, и вскоре я смогла присоединиться к Генри. – Как с тобой Див сегодня разоткровенничался, – заметила я. – Я была уверена, что он скрытен до ужаса. – Наверное, ты его не спрашивала? – не сразу ответил Генри. Можно сказать, что Генри был прав: я была слишком тактична, чтобы узнавать у Дива, кем ему приходятся его домочадцы, а спрашивать, зачем ему нужна семья, мне бы не пришло в голову. Генри был непривычно задумчив. Он и у Дива сидел молча, не считая трогательного разговора о семье. – Генри, у тебя всё в порядке? Ты какой-то молчаливый сегодня. – Я думал. Над тем, нужна ли мне семья. Мне не пришло в голову, что разговор и на него произвёл впечатление. И в этом случае я ничего не могла ему подсказать. Это же не обычный сирота. У обычных человеческих детей-сирот есть представление о том, что бывают на свете другие дети, у которых есть мамы и папы, дедушки и бабушки, и семья для этих детей – надёжная опора и поддержка. А Генри? С матерью у него были непростые отношения… хотя вернее было бы сказать – никаких отношений не было. И её трудно в этом винить. Отца, как я поняла, сын тоже не интересовал, если отец вообще знал, что у одной из его наложниц родился от него ребёнок. Наверное, Генри можно было бы и в этом плане сравнить с Дивом, который так же остался сиротой при живых родителях… кажется. На самом деле, как у Ворона обстояли дела с родителями, я понятия не имела. Видимо, никак, если он сам говорил, что он сирота. Всё, что я знала о его детстве – лишь то, что в семь лет он попал к Драконам и учился вместе с их детьми в заведении, напоминавшем военные лицеи прошлого. Как бы там ни обстояли дела, скорее всего, потребности у Дива в родительской любви не было. Вряд ли он врал Генри, когда говорил, что ему прежде всего нужны соратники. А Генри соратники нужны? – И что ты решил? – спросила я. – У нас с тобой семья? Чудесный вопрос! Просто замечательный! Как охарактеризовать те отношения, которые у нас сейчас были? Недолюбовники? Я долго думала и наконец сказала: – С моей точки зрения, вряд ли. Если тебя это утешит, семья Дива в моём представлении тоже сильно отличается от традиционной. – Традиционной? – Ну да, то есть когда в семье как минимум есть муж и жена. В традиционной русской семье ещё дети обязательны. Генри помолчал. – Ты бы хотела такую семью? – спросил он. – Нет, Генри! Я могу как-то согласиться на мужа, но дети мне совершенно не нужны. Причём я даже не считаю нужным оформлять брак как полагается – ну, знаешь, загс, свадьба… Если люди друг друга любят, все эти бумажки и мишура ни к чему. – У нас с тобой такие отношения? – осторожно спросил Генри. Я тяжело вздохнула. – Генри, сказать по правде, я не знаю, как назвать те отношения, которые у нас сейчас. Может быть, не стоит вешать ярлыки? Если нас в этих отношениях всё устраивает, какая разница, как они называются? Тебя же всё устраивает? Ой, как я лукавила, когда говорила эти слова… Меня-то устраивало не всё. Генри пристально смотрел мне в глаза, и у меня появилось иррациональное ощущение, что думаем мы сейчас об одном и том же. Не отводя глаз, Генри спросил: – Мы с тобой займёмся сексом? Обычно моя интуиция спит мёртвым сном, но на этот раз она меня не подвела. Я знала, что я хочу ему сказать. Знала, но здравый смысл не позволил этого сделать. – Нет, – решительно ответила я и произнесла давно заготовленную фразу: – Генри, полноценный секс – это не поцелуи. Я до этого лета оставалась девственницей. У меня был чудесный партнёр, но я с ним была всего две недели. У меня просто не хватит опыта, чтобы вести самой от начала до конца. Генри всё так же пристально смотрел на меня, и я ясно видела, что он борется с желанием что-то сказать. На секунду мне показалось, что он сейчас уличит меня во лжи, хотя то, что я ему сказала, было, скорее, полуправдой. – Как скажешь, – медленно произнёс Генри с неповторимой интонацией. Он встал, забрал из закутка халат и отправился в ванную, оставив меня без малого в шоке.

***

Когда они удалились на такое расстояние, что Генри, будь он хоть двести раз эльфом, услышать их не мог, Лед спросил: – Почему он так на меня смотрит? – Как? – невинным тоном полюбопытствовал Див. – Ты отлично знаешь, как! Див пожал плечами. – Ничего необычного я в его взгляде не замечал. Может, это ты на него как-то не так смотришь? – Див, это не смешно! – Разве я смеюсь? – Ворон изобразил удивлённое лицо. Лед отвернулся и стал смотреть вперёд. Див, убедившись, что брат не намерен продолжать разговор, сказал примирительно: – Ничего необычного в его взгляде и правда нет. Ты ему нравишься, только и всего. – По-твоему, это нормально? – Восторженно смотреть на того, кто тебе нравится? А что в этом ненормального? – Ну знаешь! – Лед едва не фыркнул. – Ты, может быть, и привык к тому, что мужчины смотрят на тебя с обожанием, но для меня это… – Дико? – подсказал Див. – Странно. Див задумчиво прищурился и немного помолчал. – Отнесись к этому легче, – сказал он. – Генри не станет признаваться тебе в пылкой любви или пытаться затащить в постель. У него жизнь сложилась так, что он раньше понятия не имел, что к кому-то можно испытывать симпатию. Ты ему нравишься, и он пытается понравиться тебе, как умеет, а умеет он, как ты уже понял, не очень. Примерно так же в училище Бересклет пытался завести друзей, помнишь? Хвостом ходил за пацанами и чуть ли не в рот смотрел, а с ним никто не хотел связываться, потому что он слишком отличался от них. – Для возраста и жизненного опыта Генри это неподобающее поведение. Див рассмеялся. – Мне всегда нравится, когда из недр русского языка ты извлекаешь на свет Божий громоздкие слова, которые были похоронены в текстах века этак восемнадцатого. Для эльфа его возраста поведение можно было бы считать детским, но Генри, по сути, никогда не был ни ребёнком, ни подростком. Можешь считать, что сейчас он навёрстывает упущенное. Я вообще не знаю, какими в итоге получаются эльфийские рабы-наложники – и ты, кстати, тоже, – потому что за всё время, пока существует эта практика, ни один не сбежал. Их так… дрессируют, что никому из них в голову не придёт, что есть другая жизнь, кроме исполнения извращений хозяев. И я очень хотел бы знать, как Генри сумел выбраться из этого тупика. – Мне не приходило это в голову, – виновато признался Лед. – Мне тоже, потому что с бывшими саура я прежде не сталкивался. За Генри весьма занятно наблюдать. Лед взглянул на него. – Мне всегда нравится, когда из недр русского языка ты извлекаешь на свет Божий обороты, которые были похоронены в текстах века этак восемнадцатого. Они оба рассмеялись, и их смех эхом отдавался в сонном лесу, обступившем незаметную в сугробах избушку.