Не смотри на горизонт никогда

Я не знаю, как описать состояние, в которое меня повергла реакция Генри. Этот его свирепый взгляд и проникновенное «как скажешь» могли довести до нервного припадка гораздо более смелого человека. На меня одновременно нахлынули ужас, изумление и полное непонимание ситуации. Что. Это. Сейчас. Было?! Он же никогда ни фига не считывал эмоции. Ничего, кроме страха и ярости! Как он определил… Да я ведь ему не врала! Просто не всё сказала! А у него был такой взгляд, словно он прочёл мои мысли и взбесился, потому что, оказывается, ему не только врать нельзя, но и недоговаривать тоже. И я не знаю, что хуже: чтобы он отреагировал как обычно – вопли и удары кулаком в стену, или как сейчас – бешеный взгляд и ледяной тон. Он ещё и сдерживаться научился. Только непонятно, к лучшему это или наоборот. Может, Диву позвонить? Приди и спаси меня от злого Генри? Или надеяться, что до рукоприкладства и в этот раз не дойдёт? Так, стоп. Стоп! А чего гадать, как он прочёл мои мысли? Он же маг! Наверняка читать мысли для него раз плюнуть… только… только… Хм. У нас было много недоразумений, но он всегда просил объяснить. То есть, получается, раньше он мои мысли не читал, уж не знаю, почему. Может быть, процесс энергозатратный. Но, скорее, причина в его патологической честности. Раз я не читаю мысли, то и он не будет. Но тогда выходит, что… как это сформулировать… мы на одной волне думаем? У нас полное взаимопонимание? Ага, то-то я сижу сейчас и не знаю, что от него ждать. Как и всегда, впрочем. Ну что, записку, что ли, написать на всякий случай, чтобы знали, где меня хоронить…    

***

Генри зашёл в ванную, закрыл дверь на крючок и уставился на себя  в зеркало. К чему эти недомолвки? Как будто он не знает, что… нет, его Энн вряд ли хочет, но продолжения – точно. А так, да, безусловно, его всё устраивает. Подумаешь, она не говорит откровенно… Генри разделся и встал под контрастный душ. Душевая кабина была маленькая и тесная, он едва не упирался головой в потолок и не мог повернуться без того, чтобы не задеть стенки локтями, но это всё же лучше, чем ничего. Душ помог ему привести мысли в порядок, хоть и проторчать под ним пришлось изрядно. Собственно, с чего он взбесился? С того, что она не сказала ему, что хочет секса. А он бы на её месте как сказал? Особенно после сцен в холле и в кабинете? Генри выключил воду, вытерся и осторожно выбрался к раковине. Правильно, Энн не хочет оказаться на месте его клиентов, да и никто бы в здравом уме не хотел. Он, например, тоже не хотел, но у него выбора не было. И как её можно винить в том, что она с ним не вполне откровенна и до конца не верит ему, если он сам не уверен, что во время секса с ней не поведёт себя так, как привык? Нет, он никогда не терял голову от страсти, но кто знает, как будет с Энн, если одни только её поцелуи сводят его с ума? И он просто дурак такое от неё требовать. Как он раньше не подумал? А не подумал, потому что всю жизнь привык думать только о себе. Поэтому надо заканчивать с поцелуями, запихнуть возбуждение куда подальше и не позволять себе больше, чем было до этого. Иначе и Энн страдает, и он сам. Генри привык сдерживаться… ничего, будет сдерживаться и дальше. А Энн может найти себе кого-нибудь более нормального, в Братстве таких полно, он возражать не станет. Генри совсем было успокоился, как вдруг телефон на стиральной машинке мигнул экраном и завибрировал, оповещая о звонке.    

***

Я заканчивала плести косу, когда за стеной раздался такой рык, словно ранили аллозавра, и последовавший удар, казалось, сотряс весь дом. В зеркале отразилось моё лицо с открытым ртом и выпученными глазами. Я медленно начала поворачиваться к стене. Новый рёв взбешённого аллозавра и сильнейший удар заставили меня содрогнуться и втянуть голову в плечи. Кажется, кто-то хотел воплей и ударов кулаком в стену? Пожалуйста, как заказывали! В ванной бушевали ещё минут десять. Возвращения разъярённого лорда я ждала, сидя на диване и изо всех сил вцепившись в хвостик косы. К тому времени, как скрипнула дверь, я тряслась как осиновый лист. Генри повесил халат в шкаф, что-то бурча под нос по-английски. – Энн, почему ты ещё не легла? Чёрт… извини, мне нужно было пропустить тебя в ванную. Можешь идти, я сейчас постелюсь. Он зашёл в закуток и остановился как вкопанный. Я таращилась на него, гадая, кто тот человек, который только что голосом Генри орал за стенкой, круша вагонку. У Генри глаза тоже округлились. – Энн, что случилось?! Я заморгала, вдохнула, выдохнула и ещё немножко помолчала, пытаясь унять разошедшиеся нервы. – По-моему, это я должна тебя спрашивать, что только что происходило в ванной. Ты там стены не пробил, часом? Глаза Генри потемнели, и он процедил сквозь зубы: – This asshole screwed up a stone worth more than one and half million dollars. На моём лице было выражение полного непонимания. Генри прошёлся по избе, видимо, подбирая приличные русские синонимы (неприличные он подобрал сразу), вернулся в закуток и сказал: – Этот ублюдок испортил камень стоимостью свыше полутора миллионов долларов. Подумав пару секунд, он добавил для ясности: – Сто двадцать девять с половиной миллионов рублей. Я присвистнула. На месте этого горе-мастера я бы уже бежала куда-нибудь в  Антарктиду или тихонько повесилась. Рассчитывать на милость Генри было бы глупо. – Надо было сразу уволить Миллера, – рычал Генри. – Следует же думать, кому поручаешь эту работу! Уолтер проработал только два года и восемь месяцев. Уничтожу сволочь. – Уолтера? – уточнила я. – При чём здесь Уолтер? Миллера, – огрызнулся Генри, пытаясь ходить по закутку из стороны в сторону. – Ослу было ясно, что Уолтер не справится, у него слишком мало опыта. Старший мастер, fucking shit… Ситуация прояснилась, и Генри винить нельзя. Мало кто остался бы хладнокровен, если бы потерял почти сто тридцать миллионов рублей. Я оставила лорда восстанавливать спокойствие и отправилась в ванную. Идти туда было жутковато, однако, к моему удивлению, всё было в порядке. Никаких признаков того, что тут свирепствовал бешеный аллозавр. Вернувшись в избу, я выключила светильник в закутке и заползла под одеяло к Генри. – Я завтра уезжаю, – огорошил он меня. – Куда?! – В Москву и оттуда – в Лондон. Попытаюсь спасти камень, хотя не представляю пока, что можно сделать. Увеличить количество граней… вряд ли, но убирать испорченную часть ещё хуже… Вот и закончилась новогодняя сказка. Впору благодарить Дива, который устроил нам праздник, пусть и не новогодний. Я тяжело вздохнула и не удержалась от того, чтобы тихонько пробурчать в плечо Генри: – А я так хотела встретить Новый год в деревне… – Тебе вовсе необязательно уезжать! – встрепенулся Генри. – То есть… я хотел сказать, ты можешь остаться здесь, если хочешь. Я планировал уехать не более чем на пять дней и вернуться сюда. Естественно, еду, как и раньше, будет привозить мой водитель. – А… я не против! Тем более, если готовить не надо! – Генри, – тихонько позвала я через несколько минут. – Что? – Ты не мог бы привезти новогодние игрушки? – Новогодние игрушки? – удивлённо повторил он. – Да. Новогодние украшения. Их на ёлку вешают. У нас во дворе ёлок сколько угодно, а нарядить их нечем. Сейчас… у меня фотки в телефоне были, правда, видно плохо… – Я понял, о чём ты говоришь, – остановил он меня. – Хорошо, я куплю. – У тебя дома их разве нет? – удивилась я прежде, чем поняла, что Генри вряд ли украшает дом к Рождеству. – Нет, – ответил он. – Никогда не видел в этом смысла. Да, откуда же ему видеть… Любовь к Новому году закладывается с детства, которого у Генри не было. Я сильнее прижалась к нему и заговорила, поглаживая его по ключице: – Ты знаешь, у меня к Новому году особое отношение. Я люблю его больше остальных праздников. В детстве Новый год всегда был связан с чудом. Наверное, отчасти потому, что родители покупали мне подарки и в новогоднюю ночь клали их под ёлку, пока я спала, якобы это от Дедушки Мороза. Конечно, когда я стала старше, поняла, что Дед Мороз тут ни при чём. Но вера в чудо всё равно осталась. Когда-то у нас была большая семья, и на Новый год приезжал мой дедушка со своей гражданской женой… родной бабушки не стало, когда я совсем маленькой была. И я всегда радовалась, когда они приезжали. Они со мной гулять ходили. До сих пор помню: вечер, дедушка везёт меня на санках, а я смотрю, как кружатся и сверкают снежинки в оранжевом свете фонарей… А бывало, что меня к ним отвозили на Новый год. Тогда центр ещё не превратили в скопище офисов, и бабушка Маша, гражданская жена моего дедушки, жила в квартире в очень старом доме. Там были высоченные потолки – не менее трёх метров, наверное, – огромные окна с двойными рамами и невероятно широкие подоконники. Бабушка Маша работала уборщицей в гостинице «Интурист», и весь коридор был обклеен картинками из буклетов для иностранцев и советских журналов. Смотришь на эти картинки, на улыбающихся людей в народных костюмах, на поля золотой пшеницы, и такая ностальгия охватывает… Понятно, конечно, что Советский Союз раем не был, но… как тебе сказать… наверное, грустно становилось из-за того, что больше не во что верить… Батюшки, вообще в политику занесло. Извини. Я не об этом. Так вот, у бабушки Маши, как и у нас, были новогодние игрушки, оставшиеся ещё с советских времён. Особенно хорошо помню эскимосика в медно-оранжевой шубе с капюшоном и космонавта. Такие у многих были. Комнаты были небольшие, и для новогодней ёлки полного размера места не хватало. Я даже не помню, то ли ставили искусственную ёлку сантиметров в пятьдесят, то ли вовсе обходились советской «малюткой»… такая, знаешь, совсем маленькая ёлочка разборная, к ней ещё шёл набор крохотных игрушек, у меня дома такая до сих пор лежит. И бабушка Маша подвешивала игрушки к гирляндам, которые протягивала в комнатах под потолком. До сих пор помню – блестящие игрушки на пушистой ёлочной гирлянде… Ладно, я так полночи вспоминать буду, а тебе наверняка завтра вставать рано. Спокойной ночи.    

***

У Генри был настоящий талант незаметно исчезать. Я хотела встать утром пораньше, чтобы его проводить, но, когда я проснулась, Генри уже уехал. За окном был белый день, небо нахмурилось, и ни одного просвета в облаках. Немного потеплело. Я отправила Генри сообщение, чтобы написал мне, когда приедет в Москву, прогулялась до конца огорода и на обратном пути забрала с крыльца сумки с провизией. Теперь у меня было сколько угодно времени для размышлений, а материала Генри предоставил достаточно. Как известно, к хорошему быстро привыкаешь, и к нашим поцелуям и объятиям я уже успела привыкнуть. Настолько, что вчера сразу заметила их отсутствие. Генри даже на то, что я поглаживала его ключицу, не отреагировал. Как будто рядом со мной лежало моё любимое бревно. Похоже, он всё-таки крепко обиделся. Хотя мои воспоминания о детстве слушал с явным интересом… и, будь он обижен, не стал бы меня посвящать в свои рабочие проблемы. Я протопила печку, позавтракала и устроилась в кресле-качалке. Генри написал из аэропорта, и я попросила его написать, когда он прилетит в Лондон. За окном тихо падали первые снежинки. Собственно, почему меня так беспокоит отсутствие поцелуев? Ведь я сама сказала Генри, что секса у нас не будет. Логично, что он и от поцелуев решил отказаться. И абсолютно правильно сделал! Он же мне говорил, что от поцелуев ему «сносит крышу». Видимо, на сугубо его манер, потому что я ничего такого не заметила. Так что, похоже, он всё же возбуждается, но не в том месте… А раз продолжения нет, толку возбуждаться? А ведь мне наших поцелуев будет не хватать… Так, всё! Это метание из стороны в сторону достало! Если решила, что никакого секса, то и думать о нём нечего! Я приняла это решение? Приняла. Генри сказала? Сказала. Всё, точка. Я попыталась погрузиться в шедевр, но получалось не очень. Мешала тревога за Генри. Наверное, глупо тревожиться в двадцать первом веке по такому поводу, но я беспокоилась, как он долетит. Долетел он, к счастью, совершенно нормально, о чём мне в час дня пришла смска. Ну, всё. Теперь остаётся надеяться, что Генри сообразит меня известить перед тем, как соберётся назад. Я угнездилась в кресле, укрылась пледом и погрузилась в чтение очередного фанфика. Что ещё оставалось делать, раз шедевр сочиняться отказывался. В доме было тепло, над головой тикали часы, а за окнами падал пушистый снег. Самая уютная погода для того, чтобы сидеть возле печки, укрывшись пледом, с кружкой чая, булочками и интересным чтением. Как ни была я погружена в произведение не лишённого таланта автора, движение на улице всё же уловила. Это было странно, потому что со времени нашего с Генри приезда машины под окнами не проезжали. Я этому удивлялась ровно до того момента, как узнала о том, что Див наводит в деревне свои порядки. Очевидно, до конца деревни он тоже добрался. Ещё более странно было то, что машина остановилась напротив наших ворот. Еду сегодня уже привезли, да и не было в гараже Генри красных машин. Кто-то из Братства пожаловал? Я осторожно приблизилась к окну. Свет в доме не горел, и с улицы меня не было видно. Что за притча? Это вовсе не внедорожник был. Машина походила, скорее, на гоночную – длинная, низкая, из тех, которые, безусловно, хороши на идеальных европейских дорогах, но не в России, где езда даже исключительно по Москве может подбросить неожиданные приключения вроде ям, рытвин и ухабов. И стоили такие машины опупеть сколько. Соседи внезапно разбогатели? Или у них появились родственники-миллиардеры? Жизнь соседей меня не интересовала. Я вернулась в кресло и только хотела взяться за планшет, как на крыльце раздались шаги, и в дверь постучали. Я вздрогнула и напряжённо выпрямилась. Вот когда пожалеешь о том, что в доме нет собаки. Желательно, большой сторожевой, но даже мой добродушнейший Алдан подходил замечательно. Крупный для самоеда, волчьего типа, который сейчас почти исчез, настороженно относящийся к посторонним, на чужих он производил незабываемое впечатление… Стук повторился. Не люблю разговаривать с чужими, но это действительно мог оказаться кто-то из Братства. Да, там предпочитали отечественные внедорожники, но не были обязаны ездить именно на них. Вполне мог найтись выпендрёжник, дорвавшийся до больших денег. Я поднялась, поборола искушение прихватить кочергу и потащилась на терраску открывать. Похоже, я успела поверить в то, что за дверью именно воин Крыла – вариант, что кто-то мог просто заблудиться, не пришёл мне в голову. Так что сначала я смотрела на незнакомца, недоумевая, почему он не в форме, а потом просто смотрела. Невозможно было не смотреть в эти бесконечно синие, бездонные глаза, осенённые чёрными ресницами, под чёрными густыми бровями… настолько синие, что улавливался даже фиолетовый оттенок. О васильковых глазах где только ни упоминалось – и в сказках, и в песнях, и в романах, – но увидеть их впервые случилось только сейчас. И, конечно, тут же пришла мысль о том, что никак ангел небесный навестил меня – настолько идеально красивым было это лицо, обрамлённое белокурыми волосами… Я уже говорила, что люблю смотреть на красивых мужчин? Нет? Или говорила? Да и какая женщина не любит… В общем, моя не до конца убитая жизненным опытом романтичность заставила бы меня простоять, глупо таращась на белокурого ангела, ещё час, заодно оживляя мысль, что – вот! Вот оно! Свершилось! Вот мой долгожданный принц! Но, слава Богу, прожитые годы дали о себе дать. Либо меня отрезвило скучающе-холодное выражение прекрасных васильковых глаз. Во-первых, я сообразила, что идеально ровная кожа этого ангельского лица выглядит как-то чересчур идеально. Возникало ощущение, что ей «помогли» столь модным сейчас «естественным макияжем», при котором наносится куча средств, помимо тональника. Во-вторых, синие глаза с чёрными ресницами под чёрными бровями выглядят сногсшибательно, приводя на ум многочисленных героев любовных романов, но сочетание чёрных бровей и светлых волос смотрится пошло, настолько оно уже заезжено. Ну и в-третьих, у незнакомца была прекрасная, в меру спортивная фигура, а джинсы и рыжая кожаная, небрежно расстёгнутая куртка на нём сидели столь великолепно, что даже мне, неискушённой в подобных вещах, стало ясно – стоят они целое состояние. Прекрасный комплект к машине, ключами от которой с ярким жёлтым брелоком поигрывает гость. На брелоке красуется вставшая на дыбы чёрная лошадь. Что-то до боли знакомое, а вспомнить не могу… Подводя итог, передо мной стоял типичный герой женских романов. Даже не так. Типичный отрицательный герой женских романов. Знаете, такой зажравшийся богатей, который меняет несчастных женщин как перчатки и бросает бедняжек беременными, не считая нужным им помогать и уж тем более жениться на них. Бессовестный ублюдок. Я стрельнула глазами в сторону лопаты, и гость, заметив, что мои реакции, притупленные его потрясающей красотой, частично восстановились, сказал: – День добрый. Где я могу найти дом Дмитрия Врановича? У него был приятный, под стать внешности, баритон, но из-за пренебрежительного тона оценить его по достоинству не получилось. Не воин Крыла точно и, скорее всего, отношения к нему не имеет – в Братстве так не называли Великого Князя. Знакомый Дива из числа простых смертных. Ухо у него проколото, но что-то я не видела, чтобы в Братстве носили гвоздик, соединённый цепочками с каффом, аккуратно обхватывающим ушную раковину. Стало быть, в гости к старику-лесовику направляетесь? Вот на этом, как его, суперкаре? А, вспомнила! «Феррари», вот что это такое! Ну-ну. – Значит, смотрите. – Я набросила на плечи куртку и встала поудобнее  – впускать этого типа в дом совершенно не хотелось. – Сейчас сворачиваете направо – там без вариантов, больше свернуть некуда, – доезжаете до дороги в поле и сворачиваете налево. Едете почти до конца деревни. Там от дороги отходит ещё одна дорога вправо, к… в смысле, в поле. Вам нужно двигаться по ней до тех пор, пока не увидите дорожку, отходящую от неё влево. Сворачиваете на неё и идёте к лесу. Дом на опушке. Незнакомец закатил прекрасные глаза и сквозь зубы матюгнулся. – Дорога грунтовая? – спросил он. – До конца деревни – да, – сообщила я, невинно хлопая ресничками. – А дальше? – Дальше вы бы проехали без проблем, будь у вас одна лошадиная сила. – Можно без загадок? – Бог с вами, какие загадки! Дальше протоптанные лошадьми тропы. На лошади проехать запросто, на машине – вряд ли. Незнакомец откровенно выругался и пошёл к машине. Я умиротворённо проводила его взглядом. Иногда так приятно делать людям гадости. Чувствуешь себя Дюдюкой с зонтиком. И ведь даже стараться не пришлось! Я вернулась в дом. Вечер проходил прекрасно, правда, без Генри было пусто. Я подумала, выискала в телефоне красивую деревенскую фотографию и отправила Генри с подписью «Жду тебя и уже скучаю». Затем протопила печку, сходила в душ и переплела на ночь косу. За окном висели тяжёлые синие сумерки. Снег разошёлся не на шутку: я вышла на крыльцо, намереваясь дойти до конца огорода, и замерла перед несущейся белой мглой. Идти пришлось едва ли не ощупью, ноги утопали в снегу уже по колено, вокруг свистела и плясала вьюга, и видно было не дальше вытянутой руки. Даже фонарик не помог – в его свете снежный поток окрасился в ослепительно белый с голубым сиянием, и только. Я вернулась домой, каким-то образом не заблудившись в собственном огороде. Ничего смешного в этом не было: сколько историй о людях, замёрзших в пургу возле жилых домов! С огромным удовольствием нырнув в избу, я оставила за дверью ревущую непогоду. В доме было уютно, тепло и тихо, успокаивающе тикали часы. Но мне всё равно было не по себе, как и всегда, когда случалось переживать в деревне бушующую стихию. И ни разу я ещё не оставалась в настолько полном одиночестве. Отгородившись от вьюги шторами, я решила поужинать и ложиться спать. Когда я возилась на кухне, раздался стук в дверь. Вот теперь я подпрыгнула, как заяц, и перетрусила не на шутку. Скрыть своё присутствие на освещённой терраске уже невозможно, а крючок на входной двери такой хлипкий, что моментально отскочит, стоит только дёрнуть посильнее. В дверь постучали снова, дольше и настойчивее. Я вцепилась в лопату и дрожащим голосом спросила: – Кто? – Мирослав, – нетерпеливо ответили за дверью. – Да, чёрт, мы разговаривали несколько часов назад! Вы меня заморозить тут хотите?! Я откинула крючок и впустила давешнего незнакомца. Вид у него был  далеко не презентабельный: мех куртки намок от стремительно таявшего снега и торчал в разные стороны, волосы промокли настолько, что на них образовалась наледь, и синие глаза уже не были такими яркими. – Ванная есть? – хрипло спросил он. Я кивком головы указала в сторону ванной, продолжая нежно сжимать лопату. Впрочем, Мирослав на неё не посмотрел. С возгласом «Хвала богам!» он двинулся в указанном направлении, снимая кутку и швыряя её на пол. – И полотенце принесите! – крикнул он, исчезая за дверью. Я ошалело пялилась в закрытую дверь, хлопая по-совиному глазами. Похоже, этот плейбой всех женщин моего типа воспринимает только как прислугу. А оставшийся процент красавиц с бюстом четвёртого размера и ногами от ушей  – как проституток. Полотенце я всё-таки принесла, иначе этот… как его там… Мирослав воспользуется или моим, или полотенцем Генри. На стук в дверь никто не отозвался, а в душе уже шумела вода. То есть я теперь должна стоять под дверью и ждать, когда его величество завершит водные процедуры? Он вконец оборзел? Не веря в успех, я нажала на ручку, и дверь открылась. Я повесила полотенце на крючок и выскользнула из ванной. Что делать дальше, чёткого представления не было. Точно знаю, что не потреплю присутствия этого нахала в своём доме! Значит, напишу Диву, и пусть он забирает своего дружка! И вообще, почему он у Дива не остался? Князя не было, и он решил вернуться? Не сходится, слишком много времени прошло. Он его ждал и, когда началась метель, решил вернуться? Глупо, в такую погоду заблудиться в поле как не фиг делать. Правда, если избушка была закрыта… Или Див был и просто выставил этого типа? Явно отношения у них так себе. Мне, честно говоря, дела нет. Это знакомый князя, пусть князь с ним и разбирается. Я отправила сообщение Диву и обнаружила, что оно не отправилось. Связи не было. Чудесно! А если электричество вырубят, будет вообще прекрасно! Не так чтобы катастрофа, продукты можно на улицу выставить. Но за водой придётся к колодцу ходить. Недалеко, но противно, учитывая, что я никогда не набирала воду без того, чтобы не облиться. В предвкушении апокалипсиса я налила воды во все вёдра, пока ещё была возможность, и в пару кастрюль, которые поставила на печку. Блин, а эту заразу, небось, ещё кормить надо? Ну, повезло ему, что я сама ещё не ужинала. Я пошла на кухню проверять, чем можно было бы перекусить. Когда первая тарелка с лазаньей была отправлена в микроволновку, из ванной вышел Мирослав в одних джинсах, вытирающий волосы полотенцем. Я оглянулась, вернулась взглядом к микроволновке, не выдержала и снова покосилась на Мирослава. Ну не виновата я, было на что посмотреть. Фигура отпад, он качался, но излишней мышечной массы, при которой возникают сомнения в её натуральности, не было. Если б к этой фигуре ещё прилагалось хотя бы умение держать язык за зубами, её обладатель был бы бесценен. Когда я наконец с усилием оторвала глаза от его пресса, оказалось, что Мирослав насмешливо смотрит на меня. – Тебе здесь ничего не светит, детка, – сказал он. Я фыркнула. – А при чём здесь ты? Думаю, если раздеть Равану или Мстислава, вид будет ничуть не хуже. На этот раз фыркнул он. – Ну да, конечно. Если шрамы тебя привлекают. – Ничего не имею против шрамов, – улыбнулась я ему, вспоминая Геральта. Мирослав небрежно бросил полотенце в угол дивана. – Почему куртка до сих пор здесь валяется? – спросил он. Очень интересно, кто придумал миф о том, что успокаиваешься, посчитав до десяти? Мне, например, не помогает. Я призвала на помощь всё своё самообладание, которым никогда не могла похвастаться, и повернулась к нахалу. – Куртка, – сказала я самым мягким тоном, на который только была способна, – валяется там, где ты её бросил. Если ты не в курсе, курткам полагается висеть на вешалке. Вешалка вот здесь. Полотенце должно висеть в ванной, так что подними его, пожалуйста, с дивана и повесь туда. И ещё. Слуг здесь нет и не будет. Если у тебя большие проблемы с самообслуживанием и с вежливостью, собирай вещи и проваливай. Я, конечно, ничего тебе не сделаю, но насчёт Дива далеко не уверена. И ещё менее уверена насчёт своего… молодого человека. А ведь правда, Генри его в фарш превратит, если увидит куртку посреди терраски. Причём сразу. Это я буду пытаться вести переговоры, а он такой ерундой заниматься не станет. – Дива в деревне нет, – сообщил Мирослав, вешая полотенце в ванную. – И твоего парня я что-то не вижу. – Хочешь рискнуть? – ласково спросила я. Мирослав поднял куртку с пола и угрюмо взглянул на меня. – До твоего недоноска мне дела нет, – сказал он, проходя к вешалке. – А до Дива, похоже, есть, – сказала я, приметив синяк на его скуле. – Разговор, видимо, у вас не сложился. – При чём тут Див?! – Ну как же. Отсюда ты уезжал без синяков на физиономии. Я вытащила тарелку из микроволновки и отдала ему. – Вот в этом столике вилки и ножи… не надо так смотреть, этот столик старше тебя, и делал его мой дедушка!.. Нет уж, две вилки и два ножа. – Насколько я помню, ты только что втирала что-то про самообслуживание… – Ничего, от второй пары столовых приборов не переломишься. Отнесёшь всё это, вернёшься за другой тарелкой. И не надо тут про самообслуживание, иначе простое и лёгкое накрывание стола может превратиться в сцену рыбалки Кондратьева, Горбовского и Жени Славина. Он смотрел на меня пару секунд, и вдруг на его лице проступило нормальное человеческое выражение. – «Полдень, двадцать второй век»? – Ого! – удивилась я. – Любишь Стругацких? – Читал когда-то. Сказано это было небрежно, но тот факт, что Мирослав сумел вспомнить роман, говорил о том, что либо у него очень хорошая память, либо он (как я) читал его не один раз. Стол, наконец, был накрыт. Когда мы садились, я сказала: – Рубашку надень. – Что, нечасто приходится на голых мужиков смотреть? – Чаще, чем ты думаешь. В деревнях не принято было есть в таком виде. – На дворе двадцать первый век, детка. – А это не век. Это этикет. Рубашку он всё же надел. Если я раньше не могла определить его возраст, то сейчас отсутствие макияжа всё равно не помогло. Что стало сразу ясно – он не оборотень точно, и он брюнет, потому что его гладко выбритые щёки отливали синевой. На кой надо было вытравливать волосы и превращаться в блондина – неизвестно. Раньше я думала, что так делают женщины и парни, которые не интересуются женщинами. Молодые парни. Но Мирослав с его мужественной фигурой и отнюдь не женскими чертами лица ко второй категории не относился. Сколько ему лет, оставалось только гадать. Кожа гладкая, но в уголках глаз морщины есть, особенно заметны становятся, когда он ухмыляется или щурится. В каких он отношениях с Дивом, интересно… Из раздумий меня вывел голос Мирослава: – Лазанья неплохая, не ожидал. Готовить ты, оказывается, умеешь. – Не умею. Зато у моего молодого человека есть повар, который отлично умеет. Мирослав пристально посмотрел на меня. – Еду каждый день водитель привозит, – скромно объяснила я. – Значит, у твоего парня деньги есть? – Тебе-то что? – И он соглашается жить в этой халупе? Я рассердилась: – Какая это халупа, даже вода в доме! Если не устраивает, катись в Москву, тебя тут никто не держит! Какого лешего ты вообще у меня решил переночевать? – А у меня выбор был? – огрызнулся он. – Деревня как будто вымерла, снег был только у твоего дома расчищен. И, кстати, туалет где? – На улице! Ничего, проветришься заодно! – Я уже проветрился на десять лет вперёд! Я хотела ему снова предложить отправиться в Москву, но тут свет отключился, и мы оказались в кромешной тьме. – Б…дь, – раздался голос Мирослава. – Ещё раз выругаешься, точно Диву скажу! – осадила я его. – Как он к мату относится, не хуже меня знаешь! – По-твоему, это нормально? – При такой погоде странно было бы ожидать другого! Я ощупью пробралась в закуток, зажгла свечу (к счастью, запас восковых чайных свечей у меня был изрядный) и поставила её на стол. – Романтика, б… блин, – сказал Мирослав. – И не надейся. – Ты не в моём вкусе, детка. Не парься. – Хоть какая-то хорошая новость за сегодня… Чай будешь? – Какой, в жопу, чай, я замёрз, как собака. Покрепче ничего нет? – Нет! – рявкнула я. – Ты мне тут трезвый-то не нужен, а пьяный – тем более! Я отнесла ещё одну свечу на терраску, собрала тарелки, поставила их в раковину и принесла с печки кастрюлю с тёплой водой. Когда дадут свет, Бог знает. Летом-то не торопились, зимой тем более торопиться не станут. Но посуду надо помыть. Мирослав вышел за мной на кухню. – Где сортир? – мрачно спросил он. Я вывела его на крыльцо, задохнулась от едва не сбившего нас порыва ветра и указала в гущу несущейся снежной мглы. – Где? Я ни хрена не вижу! – Вот там. В самом конце огорода. В грядки не влезь. И у нас там ещё деревьев молоденьких полно, не вздумай кого-нибудь затоптать. – Да твою мать! – не выдержал Мстислав. – Мне лететь, что ли?! – Я не против, тем более, что при таком ветре тебя точно унесёт. В противоположную от Москвы сторону. В лучшем случае, в Озёры, но, скорее, в сторону Орехово, а там лес сплошной. В общем, Мирослав предпочёл не рисковать и дождаться, пока я вымою посуду. И весьма благоразумно, потому что сначала мы с ним зашли в можжевельник, потом Мирослав поздоровался со сломанной яблоней и выругался – я ему ничего не сказала, так как звон на мгновение заглушил вой вьюги, – затем мы вместе вошли в стену бытовки. Дальше я поползла ощупью и утонула бы в сугробе, если бы Мирослав меня не держал. В том же сугробе нашёлся контейнер для компоста, в который мы врезались от души.  – Да япона мать!! – взорвался Мирослав. – Мы здесь уже битый час кружим! – Не преувеличивай. Здесь сейчас сарай будет и после него – туалет. Точнее, сначала верстак, потом навозная куча, ёлка и туалет. – Ёб твою… – Так, это сарай… Осторожнее, здесь трубы лежат. – Какие, к чёрту, трубы?! Да б…дь!! – Железные. Сказала же, осторожнее. Японский городовой!.. Мы последовательно нашли верстак, старую навозную кучу, ёлку и, наконец, долгожданный туалет. Мирослав оказался не законченным дебилом и пропустил меня вперёд. Обратно тем же путём я решила не идти. Мирослав за моей спиной удивлялся тому, что в туалете оказалось тепло, я отвлеклась и нечаянно познакомила его с каштаном, а затем – с компостной кучей соседей. Потом он запутался в ветвях анисовки. К моему удивлению, последнее он перенёс стоически и только мрачно спросил: – Твоя фамилия, случайно, не Сусанина? Уверена? Ну, среди твоих предков он точно был. – Если верить семейной легенде, среди моих предков, скорее, были те, кого он в лес завёл… До крыльца мы дошли без приключений. Я отправилась домой, а Мирослав к машине. Как выяснилось, собираясь к Диву, он проехал до поворота, там додумался её оставить и дальше пошёл пешком, а когда вернулся, с превеликим трудом отогнал её к нашим воротам. Мне дела не было, куда он пошёл. В идеале, неплохо было бы, чтобы он вовсе уехал, но по такой погоде даже на внедорожнике ехать попахивало самоубийством. В избе я нашла для гостя простынь, подушку и одеяло и сложила их на диване. Вернулся Мирослав с бутылкой и двумя стаканами. – Ты спать собралась? – удивился он. – Детское время. – Какого лешего?! – возмутилась я, игнорируя его вопрос. – Я же тебе сказала, что пьяный ты мне тут вообще не нужен! – Да это лимонад почти, с него не опьянеешь. И если ты думаешь, что мне приятно твоё общество, сильно ошибаешься. Я рассчитываю завтра отсюда уехать, мне самому напиваться не с руки. – А два стакана тебе зачем? – подозрительно спросила я. – Я что, алкаш, в одиночку бухать? Я оглядела полутёмную комнату. – Домового в компанию нашёл? – В компанию и ты пойдёшь. – Я не пью! – Я тоже, – сказал Мирослав, разливая вино. – Садись, тебе даже за стаканом идти не надо. – До тебя доходит плохо? Сказала же, не пью! – Хорош жаться, а? Вино нормальное, отвечаю. Я херню не пью. Пить с почти незнакомым мужиком не слишком благоразумно. Всем известны жуткие истории про неосторожных девушек на вечеринках. Однако моя ситуация требовала поправок. Мой возраст далёк от двадцатилетнего, а Мирослава вряд ли интересовали феи старше. Можно больше сказать, даже будь мне двадцать, я бы его не заинтересовала. Предположение, что он хочет меня напоить, чтобы затащить в постель, выглядело смехотворно. Как и предположение, что он хочет напиться до такой степени, чтобы со мной переспать. А настроение у меня было фиговое. – Ладно, фиг с тобой, – сказала я. От стакана лёгкого вина на сытый желудок вряд ли что-то будет. Я алкоголь не люблю вплоть до того, что никогда до беспамятства не напивалась и с синдромом похмелья не знакома. Мне даже вкус спиртного не нравится. Но это вино оказалось неожиданно приятное, лёгкое, с фруктовым вкусом. Странно, что Мирослав возил с собой именно его. К счастью, он не следил за тем, сколько пью я. К тому времени, как мой стакан опустел на треть, Мирослав пригубил четвёртый, а на столе появилась ещё одна бутылка, близнец предыдущей – тёмное чёрное стекло и никаких этикеток. Стаканы пустели один за другим. Я добралась до половины своего и чувствовала непривычную лёгкость в голове. Хотелось немедленно спросить у Мирослава, что ж вы, мужики, замороченные такие, но, с другой стороны, Мирослав был похож на абсолютно не замороченного подонка, а замороченным был мой Генри. Может, мне везёт на замороченных? С кем поведёшься, так сказать. У Ладимира тоже непростой характер, но с Ладом я не спала. Почему, интересно? Вполне симпатичный парень. Правда, Швар тоже симпатичный, и я тоже с ним не спала. А как он целуется… Нет, зря мы так и не добрались с ним до постели. Чего я так затормозила? А, тогда же Геральт был… Да, но когда Швар приезжал в последний раз, Геральта не было. Был Генри… но с Генри вообще всё непонятно. Ну да, мы спим вместе. В одной постели. Именно спим, а не то, что можно подумать. Семья? Какая семья? С Генри?! Да с кем бы то ни было… мне это не нужно. Брак накладывает определённые обязательства. А я за прожитые годы… тридцать пять мне… да, не выгляжу, хорошо сохранилась, как мамонт в вечной мерзлоте… так вот, за прожитые года я поняла, что семья мне не нужна. Всё это наигранное счастье, пачками льющееся с экранов телевизоров. Я не хочу быть примерной женой, которая готовит, стирает, убирает, заглядывает в рот своему мужу и детям и своё призвание видит в том, чтобы им услужить. Наверное, у меня поэтому такие мужчины, с которыми подобное невозможно. Геральт должен был уйти, и я знала, что он уйдёт, Генри в силу специфики жизненных обстоятельств в мужья не годился. Самым подходящим вариантом был бы Швар. Сидела бы я в глуши глухой, куда ворон костей не заносит, таскала бы из колодца воду, подметала в избе, стирала пелёнки и гадала, когда вернётся мой ненаглядный с очередной охоты за браконьерами и насколько живой при этом будет. Зашибись картинка. Нет, ну на фиг. Мирослав допил стакан и налил нам ещё. – Согласен. Я сам бы не хотел, чтобы дома меня ждала жена, пусть бы даже она и выглядела, как Шерон Стоун в лучшие годы. Вы, бабы, все до примитивного одинаковые. Вот вроде смотришь на неё – такая неприступная скала в очёчках, строгом костюме, юбка ни в коем случае не выше колена, шпильки… доктор наук, о генетике и генной инженерии рассуждает часами и так, что ни хера не поймёшь… а стоит затащить её в постель, превращается в обыкновенную похотливую сучку. Ей становится не до разговоров о генетике, она начинает течь сразу, едва тебя завидит. Не дери так бровь, ты мне жутко напоминаешь моего… Не все? Абсолютно все! Мужики далеко не все такие. – Ооо, какие знакомые рассуждения…  Баба должна стоять у плиты, раздвигать ноги перед своим самцом, когда он того захочет, и растить детей, потому что на большее её куриных мозгов не хватает. Зато мужчина – венец эволюции, прогресс движется вперёд только его силами, потому что его ум куда как разностороннее, глубже и шире! Привет мужскому шовинизму. Посмотришь на этот венец творения, который днями напролёт валяется перед телевизором с бутылкой пива, задрав вверх потное брюхо, на его жену, которая готовит, убирает дерьмо за ним и за выводком детей и работает на трёх работах, чтобы это счастье прокормить… о, да! Венец творения, безусловно… – Вот это всё – такая же херня. Если все бабы – течные суки, мужики – кобели, для которых единственная цель в жизни – как можно больше сук покрыть. Только сейчас среди них днём с огнём не сыщешь того, кто может нормально удовлетворить женщину. Все эти рассуждения о высоких материях, как с мужской, так и с женской стороны – последствия мужской неполноценности. Надо же чем-то оправдывать свою несостоятельность как самца. Мужики, у кого хватает мозгов, лезут в бизнес и в науку, и туда же лезут неудовлетворённые женщины. Причина технического прогресса – обыкновенный недотрах. Так что вся эта трепотня про семью и семейное счастье – х…ня. – Ну, знаешь, не ты первый и не ты последний всё сводишь к физиологии. Загвоздка в том, что подобные рассуждения – путь в никуда. Вспомни Базарова. Понимаю, пример уже в зубах навяз. Только тот, кто весь роман упорно отвергает чувства, в конце говорит: «Дуньте на умирающую лампаду – и она погаснет». – Всё тот же недотрах. Роман бы выглядел совершенно по-другому, если бы действие происходило не в девятнадцатом веке и Базаров был бы нормальным самцом. Впрочем, нормальные самцы – и сейчас такая редкость, что они нехило стригут бабло, если занимаются проституцией. – Знаешь что? Из меня плохой спорщик. Я не переубеждаю людей. Всякий видит мир по-своему и имеет на это право. Хочется тебе жить в мире, где царствует физиология – на здоровье. Твоё право. Мирослав долил вина в стаканы. – Я не отрицал того, что это – путь в никуда, – сказал он, сделав глоток. – При таком подходе можно нормально жить, если у тебя есть яйца и нет мозгов. Иначе к сорока годам обнаруживаешь себя в вонючей яме, из которой нет выхода. Разве что захлебнуться в дерьме. Он отхлебнул ещё, сморщился и продолжил: – Все эти сказки про красивую семейную жизнь – действительно херня. Но… дети – иное дело. Я уставилась на него во все глаза. Сидящий рядом белокурый Аполлон меньше всего подходил на роль заботливого отца-одиночки. – Раньше я никогда об этом не думал. Все эти, знаешь, розовые разговорчики о том, что дети – цветы жизни, что нет ничего превыше счастья стать отцом или матерью. На самом деле это всё такая же херня, как и болтовня о семейном счастье. Но… бывает так, что к тридцати пяти годам обнаруживаешь, что быть в полном одиночестве – не так уж хорошо, как тебе казалось. И бывает так, что именно в это время встречаешь того, ради кого стоило бы жить. Проблема только в одном – ты ему на х… не нужен. Очередной глоток, стук стакана о столешницу. В пламени свечи появляются малиновые ноты, я зажигаю ещё одну. За окном воет ветер и несётся взбесившийся снег. – Я сначала думал, что он или наркоман, или блаженный. Юродивый из тех, которых так любили в деревнях. И только потом понял, что он… совершенно не подходит к этой грязи. Таким был бы ангел, спустившийся на землю. У него даже лицо напоминает те, которые пишутся на иконах. И я бы никогда не подумал, что… что я его отец. Вой ветра в печной трубе, дробный скрежет горсти снежинок, которую кинула в окно вьюга. Пламя свечей вздрагивает от сквозняка, колеблется, но выпрямляется и снова горит ровно и сильно. – Я иногда думал, как хорошо было бы быть с ним с самого начала, но… Самое паршивое, что история не могла быть иной. Мне тогда было семнадцать лет, какие, на х…, дети. Ни жилья, ни работы, ни, естественно, денег. И тогда я хотел жить так, как хочу. Клубы, тусовки, девочки… Он был мне не нужен, да я и не знал о нём. А когда я его встретил, я был ему не нужен. – Но… послушай… как я поняла, он вырос таким, что… ты можешь им гордиться… – Любой отец гордился бы таким сыном. – Я хотела сказать, значит, для него всё сложилось не так уж плохо. Может, мать у него оказалась хорошая, раз сумела воспитать такого сына… – Его мать – шлюха, – перебил он меня. – Ей не было до него дела. Она была счастлива, когда её муж избавился от него. – Избавился?.. – Как в сказке братьев Гримм. Увёз в лес и бросил там. – Но… значит, его нашли хорошие люди… Он залпом допил вино, вновь наполнил стакан и тяжело покачал головой. – Я ничего не знаю о его детстве. Вообще о его прошлом. Всё, что мне известно, собрано из обмолвок его друзей. И приёмные родители ни разу не упоминались. – Из этого не следует, что их не было. Младенец бы один в лесу не выжил. – Не выжил бы… – Значит, для него всё сложилось лучше, чем если бы ты в тот момент оказался с ним. – Хотелось бы в это верить. Только, когда я его впервые увидел, выглядел он паршиво. И чувствовал себя так же. Наступило молчание. Свеча мигнула в последний раз и погасла. У той, что стояла рядом, пламя вытянулось, как остриё копья, и изредка подрагивало от сквозняка. – Знаешь, как обычно бывает? Брошенный ребёнок может злиться на своего отца, может обижаться, может ненавидеть… но он испытывает к нему какое-то чувство. Отец ему не безразличен. – А твой сын… – Ему нет до меня никакого дела. И не было никогда. Лучше бы он меня ненавидел… по крайней мере, я знал бы, что ему не всё равно. – Но, послушай… ты всё-таки его отец. Может быть, он просто не подаёт виду… – Ты это сейчас про голос крови? Это всё х…ня. Я своего отца ненавижу и всю свою жизнь ненавидел. – Послушай, если ты чего-то не видишь, не значит, что этого нет. Он может просто очень хорошо скрывать чувства. А даже если это не так… ведь всегда его отношение к тебе может измениться. Если ты не будешь себя вести как кретин. Он лишь криво усмехнулся и свесил голову. Не удержавшись, я провела рукой по его мягким волосам. Он взглянул на меня – его глаза сейчас казались чёрными, – тяжело поднялся, рывком притянул меня к себе и поцеловал в губы.