Не смотри на горизонт никогда

Утро для меня началось с дичайшей головной боли, сухости во рту и полной темноты. Кое-как разлепив веки, я таращилась во тьму, не понимая, какое сейчас время суток и где я нахожусь. Тело болело, как будто ночью меня били. С величайшей осторожностью я села. Голову словно спицей пронзило, и пришлось зажмуриться. Когда боль немного улеглась, я рискнула открыть глаза. Я сидела на маленьком диванчике напротив печки. Как меня угораздило здесь заночевать – загадка. За окном было светло и бело; казалось, словно дом утонул в большом сугробе, а снег всё шёл, правда, куда более спокойно, чем вчера. Я с превеликой осторожностью повернулась, спустила ноги на пол и обнаружила на нём Мирослава, который спал, каким-то невероятным образом засунув голову под плетёное кресло-качалку. Так. Кажется, ни на грамм вчерашнее вино не было лимонадом. Я встала и, согнувшись в три погибели от головной боли, которая пронзала при каждом движении, словно иголками, поползла с бодростью проснувшейся весной черепахи на кухню. Там я бросила таблетку шипучего аспирина в чашку воды и села на диванчик, ожидая, пока она растворится. Какой-то вчера абсолютно дикий вечер был, и вспоминался он с трудом. Помню, как мы в заснеженном огороде туалет искали… правда, тогда мы вроде ещё были трезвыми. После ужина Мирослав припёр вино… две бутылки, я их на столе в комнате приметила, и выпил он их почти один, потому что мне стакана хватило. Или двух. Или… не помню, короче говоря. Зато помню какой-то чокнутый разговор о детях. Мирослава, не моих, к счастью. То есть об одном ребёнке. Блин, надо было спросить для начала, кто этот Мирослав вообще такой, а потом в задушевную беседу о детях вдаваться… Вообще, имя-то знакомое. Словно о ком-то из окружения Дива с таким именем я слышала. А, и правда, слышала. Продюсера его так звали. Я глотнула аспирина и замерла. Так, стоп. Стоп!! А ведь продюсер… Нет, верно. Ладимир мне говорил об этом, да и Див никогда из этого тайны не делал, хоть и не распространялся. Этот самый продюсер по имени Мирослав был отцом князя. Как я уже говорила, сам по себе этот факт новостью не был. Он был известен мне давно, и какое-то время очень хотелось взглянуть на того, у кого родился такой сын, но в Братстве о нём говорили с большой неохотой, а если говорили, то ничего хорошего. Так что моё желание познакомиться с сутенёром, алкоголиком и бывшим наркоманом непонятной ориентации сошло на нет само собой. И вот на тебе. Сам явился. Какого же фига я раньше-то не поняла?! Ничего удивительного. Диву тридцать восемь лет, стало быть, его драгоценному папаше… ну, раньше я думала, что за шестьдесят. Даже учитывая то, что Див родился, когда тому было семнадцать (раненько же он начал, однако!), пятьдесят пять. Всё равно немало. Где-нибудь кто-нибудь видел деда с фигурой Аполлона и огромными васильковыми глазищами?!! Ведь даже после душа его лицо никоим образом не напоминало печёное яблоко, так что я засомневалась в том, действительно ли он пользовался макияжем. И теперь становилось понятно, от кого Див унаследовал великолепную фигуру. С красотой всё было сложнее. За исключением фигуры, между Дивом и Мирославом внешнего сходства не было. Почти. Что-то чудилось схожее в овале лица, разрезе глаз… не более того. Наверное, сохрани Мирослав естественный цвет волос, они были бы более похожи, но даже не во внешности дело. У родных людей бывают общие жесты, общая манера произносить слова. Мирослав был отпрыском старинного рода, точнее, паршивой овцой в этом роду, но происхождение его было безупречно. И тем не менее, я не видела у него ни царственной осанки, ни небрежного, врождённого благородства, какими обладал его сын. И это было странно, потому что именно Див рос сиротой, а не Мирослав. Разве что эти черты Ворон унаследовал от матери… хотя проще было поверить, что ничего такого ни от кого Див не унаследовал. Когда я пила аспирин, в комнате раздался грохот и жуткий мат. Похоже, Мирослав проснулся. Через пару минут дверь открылась, и на терраску вошёл Мирослав примерно таким же бодрым шагом, что и я. Волосы его стояли дыбом, общий вид помятый, но не более. Даже сейчас ему невозможно было дать больше сорока. – Где рассол? – прохрипел он вместо приветствия. – Рассола нет, – сообщила я. Аспирин начал действовать, и мне стало лучше, хотя живчиком меня всё ещё сложно было назвать. Мирослав попытался вытаращить на меня опухшие покрасневшие глаза, и ему даже удалось. Зрелище получилось на любителя, поэтому я сняла очки, подумав, что, хотя минусов у близорукости больше, плюсы у неё тоже есть. – Это шутка такая дебильная, что ли?! – возмутился Вранович-старший. А, прошу прощения, фамилия у него не Вранович. Что-то простое и в зубах навязшее, Орлов, кажется. – В деревне нет солёных огурцов?!! После аспирина мне полегчало настолько, что я смогла встать, не кривясь от головной боли, и поманила Мирослава за собой. Мы подошли к двери. Торжественно распахнуть её не получилось, напротив, пришлось приложить немалые усилия, чтобы её открыть. Мирослав наблюдал за мной, перекосив рот, и помогать и не думал. Сугроб с внешней стороны сдался, и мы всё-таки вышли на крыльцо. Столько снега я в жизни своей не видела. Прямо с крыльца можно было смело шагать в сугроб. Забор, калитка и деревья уменьшились наполовину. – Твою же мать, – сказал у меня над головой Мирослав. Его машину замело совсем. С крышей. Собственно, я даже не могла сказать, какой именно из этих сугробов является его машиной. Никогда не было у меня большой любви к цивилизации, но сейчас я согласилась бы с тем, что снегоуборочная техника пришлась бы очень кстати. И всё же двор показывал явные свидетельства того, что кого-то такое количество снега не остановило. У забора отчётливо была видна яма, словно-кто-то нырнул в сугроб, как в бассейн, а потом, похоже, ещё и до крыльца доплыл, чтобы сунуть туда пакеты с едой. Я подумала, что слугам Генри надо премию выписать за упорство. Но зачем надо было прыгать с забора в сугроб? – Кто-то верхом добирался, – сказал Мирослав, разглядывая то, что когда-то было дорогой. Похоже, он прав. Ладно, неважно, главное, что голодная смерть нам не грозит. – Зачем ты меня на крыльцо вытащила? Я торжественно указала дланью куда-то за соседский забор. – Рядом со старой липой, которую отсюда не видно, находится наш погреб. И в нём вполне может оказаться банка солёных огурцов десятилетней выдержки. – Вы не закусываете? – Здесь, кроме тебя, никто не пьёт! Мирослав скептически посмотрел на меня. – Нечего так на меня смотреть! – ощетинилась я. – Я напилась в первый и последний раз! Понятия не имею, что люди в этом находят. Сначала тебя вырубает, а потом просыпаешься с дикой головной болью. Великое удовольствие… – Это Брацлав, мать его, – прорычал Мирослав, когда мы возвращались домой. – Вино домашнее он сделал, б… блин. И меня уверял, сволочь, что оно некрепкое. Ага, счас десять раз. – Брацлав? – удивилась я. – Домашнее вино? Для кого? Там же никто не пьёт. – Див вообще не пьёт, и Равана, и оба Дракона тоже. А Мстислав с Ладимиром могут изредка, если уверены, что на следующий день им никуда не надо и Дива рядом не будет. Ворон даже запаха спиртного не переносит. У тебя водки точно нет? – Нет. Аспирин будешь? Мирослав мрачно посмотрел на меня, но выбирать ему было не из чего. Я налила в кружку воды, кинула туда две таблетки аспирина и отдала ему. – Завтракать будешь? Мирослав едва не подавился. – Ты издеваешься? Я от одного запаха еды сблюю. – Стопка водки с горячей и острой закуской, – наставительно сказала я. – Водки у нас нет, но горячая закуска найдётся. Неострая, правда. Чаю могу заварить, если хочешь. Мирослав послал меня сквозь зубы и пошёл на улицу. Ну и шут с тобой, я ж не нанималась с тобой нянькаться. Я умылась, расчесалась и проверила свет. Как и следовало ожидать, электричества всё ещё не было. Связи тоже. Странно, но почему-то мне не было тревожно. Соседство с Мирославом отнюдь не успокаивало, и всё же мне не удалось отыскать в себе того неприятия, которое было вчера. По правде говоря, Мирославу можно было посочувствовать. Он тот ещё тип, но пытаться наладить отношения с Дивом, когда… Ой, да, даже думать о том, во что себя по доброй воле втравил Мирослав, было жутко. Я привыкла к спокойному и мягкому отношению князя, но отнюдь не считала его добродушным пушистиком, тем более, что как-то раз он довольно жёстко поставил меня на место. Див с теми, кто ему нравился, был, то есть мог быть, воплощением доброты и заботы, но даже этих людей держал в одному ему известных рамках. С остальными это было… словом, я видела, каков он подчинёнными, на празднике Зимнего Солнцестояния. Особенно с князьями. Жёсткий, резкий, не терпящий ни малейшего неповиновения. Воины его боготворили и трепетали перед ним, князья откровенно боялись, двое или трое боялись меньше, чем остальные. Думать о том, как Див может относиться к отцу, было страшно. Тем более к такому. Мирослава даже жалко немного становилось. Я не представляла, что надо сделать, чтобы завоевать расположение Дива. Сизифов труд. Интересно, Мирослав отчаялся? Ведь сколько лет это уже тянется… Кстати, о годах. Это правда почти двадцать лет тянется? Мирослав настолько упорен? А Див его, кажется, не подпускает, но и не отталкивает. Короче, лучше в этот клубок не лезть. Пусть сами разбираются. Я с удовольствием позавтракала, проверила телефон – связь так и не появилась, и сообщение Генри всё ещё не ушло. А ведь я правда по нему уже соскучилась… Мне так и виделась его стройный задумчивый силуэт у окна. Здесь он полюбил смотреть в окна, в Москве я за ним такой привычки не замечала. И совсем неприятно просыпаться с каким-то сомнительным мужиком, пусть даже и очень красивым. Мирослав обладал, кроме внешности, потрясающим, колдовским обаянием. Ко мне он его не применял, но оно легко угадывалось. Див его унаследовал – я прекрасно помнила, как он в считанные секунды зачаровал продавщицу. И, думаю, у него оно было куда сильнее, чем у отца. И всё же у меня даже спьяну не возникло желания переспать с Мирославом. Вот у него возникло, да. Хоть он мне и говорил, что я не в его вкусе и мне ничего с ним не светит. Правда, свои силы, точнее, силу воздействия Брацлавова вина он недооценил. Его даже на нормальный поцелуй не хватило. Кажется. Потому что, откровенно говоря, я очень плохо помнила, что происходило к концу нашей попойки. Куда, кстати, запропастилось это васильковоглазое чудо? Я накинула куртку и вышла на крыльцо. Машина Мирослава была откопана и поблёскивала в снегу ярко-красными боками. Выход к калитке был расчищен. А сам Мирослав обнаружился возле анисовки, где он, обнажённый по пояс, раскапывал проход к туалету. Что это на него нашло? Я думала, мне самой придётся лопатой орудовать. Надо будет ему «спасибо» сказать. И накормить. Когда я заканчивала выкладывать на блюдо мягчайшие булочки, вернулся Мирослав. Я изо всех сил старалась на него не пялиться, потому что сейчас его блестящее от пота тело выглядело ещё соблазнительнее. На этот раз Мирослав возражать против завтрака (точнее, обеда, плавно перетекающего в ужин) не стал. После душа он сел за стол, хмуро разглядывая изобилие блюд. Я поставила перед ним чай и села на свой любимый стул возле окна. – Спасибо за то, что снег расчистил. – Только не думай, что я хотел произвести на тебя впечатление, – огрызнулся он. – После такой попойки лучше всего лопатой помахать. Или топором. – Нужен ты мне больно, – сказала я. Теперь его тон почему-то не задевал. – Я же тебе говорила вроде, что у меня парень есть. – Да, я помню. Какой-то богатенький мажор. Как ты его умудрилась подцепить? На таких мажоры обычно не клюют. – Он вовсе не мажор! – оскорбилась я. – Он ювелир с мировым именем! Очень талантливый, между прочим! – Да, да, и зовут его Генри де Боэн… Я предпочла никак это не комментировать. Генри действительно знаменитость. Мирослав, к счастью, не стремился продолжать разговор. О моём молодом человеке он составил мнение, и, конечно, я переубедить его не могла. – Давно ты пытаешься наладить отношения с Дивом? – спросила я, изо всех сил изображая небрежный тон. Мирослав поперхнулся. – При чём тут Див? – Да ну ладно, в Братстве все знают, кто отец Дива. И он этого никогда не скрывал. Мирослав бросил на меня неприязненный взгляд. Глаза его почернели. – Меня давно уже напрягает твоя осведомлённость. – Ладимир мой давний друг, – объяснила я. – Он мне как брат. – Ааа, – протянул Мирослав и прищурился, глаза его казались совсем чёрными. – Ты, видимо, Аннушка. – На второй день знакомства ты наконец узнал, как меня зовут. – Как будто меня это интересовало, – фыркнул он. – Ты всегда ведёшь себя как гад или у тебя с похмелья особенно паршивое настроение? – Всегда, – ослепительно улыбнулся Мирослав. – Тебя что-то не устраивает? – Ну, я к тебе уже немного привыкла. Тем более, когда поняла, что твои слова могут расходиться с действиями. – В смысле? – насторожился Мирослав. Похоже, и он минувший вечер помнил не во всех деталях. – Это же ты ко мне полез целоваться, а не я к тебе. – Я?! – подскочил он как ошпаренный. – Ты. Я к тому моменту могла проявить инициативу только в отношении лежания на диване. Мирослав открыл было рот, чтобы меня послать, но, видимо, вспомнил, как было дело. – Слишком много выпил, – буркнул он, отворачиваясь. – И, по-моему, дальше поцелуя не зашло. – Нет, – подтвердила я. – Насколько я смогла восстановить события, ты потом свалился на пол, а я – на диван, и мы вырубились. Мирослав пробормотал сквозь зубы угрозу придушить Брацлава, когда тот ему попадётся. – Я не к этому завела разговор о твоём тоне. Если ты с Дивом общаешься в такой же манере, ничего удивительного, что у тебя не получается нормально с ним общаться. Странно, как он тебя раньше не послал окончательно и бесповоротно. – Я, по-твоему, совсем идиот? – Пока ты интеллектом не блистал. Зачем ты к нему приехал, вообще? С Новым годом поздравить? Мирослав немного помолчал, словно оценивая, стоит ли со мной продолжать разговор. – Нет, – ответил он. – Надеялся уговорить его на концерт в новогодние каникулы. – И он ответил тебе ударом в лицо? – удивилась я. Это каким же тоном надо было его уговаривать? – Не на это, – ощетинился Мирослав. – Фингал я из-за тебя получил. Да что ж за семейка чокнутая! – Каким образом?! – Сказал Диву, – ответил Мирослав, не сводя с меня прищуренного взгляда, – что его деревня похожа на деревню после нашествия зомби и дорогу мне показала девочка с явными признаками кретинизма. – И при чём тут я? Сам виноват. Справедливость восторжествовала. – В Братстве, – сказал Мирослав, словно меня не слыша и всё так же пристально меня рассматривая, – давно ходят слухи, что Див бабу себе нашёл. Я думал, что вкус у него лучше. – Да блин! – не выдержала я. – По тем же слухам, у него отношения с какой-то эльфийской королевой! Я здесь при чём?! У меня есть парень, и это не Див! Мирослав недоверчиво хмыкнул. – И потом, тебе-то какая разница, с кем Див встречается? Ревнуешь? – Я его отец! – рыкнул Мирослав. – Знаешь, если ты действительно хочешь нормально с ним общаться, тебе придётся отказаться от мысли его контролировать. Он даже намёка на контроль терпеть не станет. – На х… мне сдались твои советы? Тебя о них просили? – У меня нет желания выслушивать, что я виновата в твоём очередном фингале. На несколько минут настала тишина. С обедом было покончено. Я собрала посуду и отправилась на кухню её мыть. Неужели Генри на пять дней задержится? Как же долго… и нет возможности у него спросить, сидим тут без связи и, очевидно, без Дива… Вечер прошёл мирно. Свет всё-таки дали, и связь появилась. Мирослав разлёгся на диване с телефоном в руках, я устроилась с планшетом в кресле-качалке. Поскорее бы Генри вернулся…

***

Когда Генри летел в Лондон, у него не было никакого плана. Он внимательно изучил фотографии, которые ему прислал Грей, но не мог решить, что делать с камнем. Зашлифовать пострадавшую часть? Да, видимо, так и придётся сделать. Но камень сильно потеряет в размерах и, как следствие, в цене. Нужно что-то другое… Генри знал, что в таких случаях бывает иногда неплохо оставить задачу и заниматься другими делами. Он сидел в мастерской уже второй день, то оглядывая нежно-розовый бриллиант со всех сторон, то по уши зарывшись в расчёты, то обтачивая алмазы для колье. Последнюю работу без труда выполнили бы штатные ювелиры, но лорду нужно было отвлечься. Генри несколько раз брал пострадавший бриллиант, чтобы закрепить в клещевом захвате, один раз даже закрепил, однако включать шлифовальную машину не стал. В разгаре работы телефон коротко прожужжал, уведомляя о входящем сообщении. Генри глянул на экран. Энн. Что-то случилось? Нет. Это была просто фотография. С самой простой подписью. Всего четыре слова: «Жду и уже скучаю». Нежный туманный рассвет. Золотисто-розовая заря путается в полосах тумана. Её поддерживает мглисто-синее поле, ещё тёмное от медленно уходящей ночи… Мягкая маленькая ладонь, бережно поглаживающая его грудь. Лёгкое дыхание, щекочущее плечо. Золотисто-русая, в рыжину, коса, струящаяся по простыни. Нежные губы, прикосновение к которым дурманит разум и разливается тяжёлым теплом в низу живота… Пусть всё катится к чертям! Он не готов от этого отказываться! Генри вскочил, метнулся из стороны в сторону и застыл, осенённый внезапной догадкой. Ведь друг-то у него есть! Как он мог забыть! Ему есть с кем посоветоваться! Генри дёрнулся к двери и остановился, когда сбоку с чёрного флиса печально сверкнул изувеченный алмаз. Сначала он закончит здесь.

***

Генри развил небывалую деятельность. Шлифуя камень, он одновременно диктовал Эдварду поручение обшарить все антикварные магазины с достойной репутацией на предмет ёлочных украшений и прикидывал, какого именно оттенка синего должна быть эмаль. В итоге к утру пострадавший камень был вылечен и занял место в кулоне, а ёлочные украшения, упакованные в коробки, дожидались лорда в московском особняке. Когда Генри наконец вышел из мастерской, у дверей он обнаружил Томаса Уолтера, который, увидев его, тяжело поднялся с пола. Очевидно, он провёл здесь немало времени. – Добрый вечер, сэр, – робко поздоровался он. Генри смотрел на него. Приехав в мастерскую, он даже не стал с ним разговаривать, зато Миллеру устроил такой разнос, что стены дрожали. И, естественно, уволил его, да так, что на приличную работу ему было уже не устроиться. – Сэр, я только… хотел спросить… удалось всё исправить? Генри презрительно поджал губы. – Разумеется. – Можно… можно ли мне взглянуть, сэр? Генри отдал ему ключ и пропустил в мастерскую. Он не собирался более задерживаться, но уже на выходе его поймал запыхавшийся Уолтер: – Сэр! Ради Бога, подождите минутку! – Что ещё? – холодно спросил Генри. – Будьте любезны побыстрее, я тороплюсь. – Сэр, это же шедевр! Я никогда прежде такого не видел! Это же… Генри понял, что ничего более вразумительного и тем более по делу он не услышит, повернулся к тяжёлым дверям, которые перед ним тут же распахнул швейцар, и быстрым шагом направился к служебной машине. Когда лорд летел в Москву, кулон с розовым бриллиантом, лежащим на тёмно-синих эмалевых лепестках, был отправлен на международную ювелирную выставку в Денвер. Как ни хотелось Генри поскорее добраться до деревни, в Москве пришлось задержаться. Эдвард подошёл к поручению со свойственной ему ответственностью, в результате чего весь холл особняка оказался заставлен коробками. Генри окинул взглядом коробки и решил, что всё везти в деревню будет немного чересчур. Ёлок во дворе достаточно, но не собирается же Энн наряжать их все? Или собирается? Но украшения там даже хранить негде…. Пожалуй, он отберёт из этого изобилия лучшее, а если Энн будет мало, Эдвард пришлёт оставшееся. Отбор затянулся. Генри обнаружил, что ничего не понимает в ёлочных игрушках. Как понять, какие лучше, какие хуже? Эдвард с беспокойством наблюдал за хозяином, не рискуя вмешиваться в процесс. Пришёл Люцифер, небрежно потёрся о лорда и тут же заинтересовался обилием шариков, шуршащей бумаги, ваты и коробок. После нескольких часов упорного труда – осмотра игрушек, гирлянд, бус и выуживания кота из коробок и вороха упаковочной бумаги и ваты, – отбор был закончен. Генри и Эдвард загрузили коробки в машину, и лорд наконец-то двинулся в путь. Правда, чем ближе он подбирался к деревне, тем тяжелее становилось ехать. В Москве и рядом со столицей снег был кое-как убран, но дальше техника всё больше проигрывала стихии. Дорога после поворота на деревню превращалась в колеи, кое-как наезженные машинами, а возле деревни исчезала вообще. Генри остановился около разрушенной фермы и вышел из машины. Колеи заворачивали на автобусную остановку, совершали там изящный круг и уходили назад. Все съезды были заметены наглухо. Генри попробовал пройти по одному из них и увяз в снегу. Даже «нива» бы здесь не проехала, не то что изящный японский кроссовер. Генри попробовал прибегнуть к магии, но её словно глушило. Он задумчиво огляделся и обнаружил, что развалины фермы вовсе не безжизненны. Возле них лежала куча песка и аккуратная гора кирпичей, а рядом стояла маленькая фигурка с длинным пушистым хвостом и ружьём наперевес, причём ружьё по сравнению с хозяином значительно выигрывало в размерах. Прежде чем Генри сообразил, что это за явление, оно вопросило тонким голоском: – Господин? Вы лорд де Боэн? – Да, – ответил Генри. – Дорога сейчас будет почищена. Вам придётся подождать. – Если бы на моём месте оказался князь Ворон, ты сказал бы то же самое? – поинтересовался Генри у кернета. – Див Мирославич ездит верхом, – сверкнул клыкастой улыбкой собеседник. Из развалин вышли два кернета с лопатами и споро принялись за дело. Однако даже при таком усердии вряд ли они добрались бы до дома быстрее чем за пару часов. Генри задумался. Воспользоваться мгновенным перемещением здесь не получалось, но… – Ты можешь оседлать мне лошадь? – спросил он у кернета с ружьём. – Конечно, сударь. Если хотите, мы можем пригнать машину, когда дорога будет расчищена. Генри с сомнением посмотрел на маленькое существо перед собой. – Ну, хорошо… Лошадь ему привели через пять минут – высокого мощного гнедого жеребца с крутой сильной шеей и широкой грудью. Его длинная грива была аккуратно заплетена в косички. Генри поблагодарил, отдал улыбающемуся кернету ключи от машины, сел в седло и уверенно поехал в поле. Жеребец рассекал снег, как ледокол рассекает ледяное крошево. Генри пустил его лёгким галопом и меньше чем через полчаса был возле заветной избушки. Генри спешился и повёл жеребца в конюшню. Там не было как таковых денников – конюшня была рассчитана на одного Корвуса, который, кстати, был на месте и раздражённо фыркнул, возмущаясь неожиданным вторжением. Генри на всякий случай извинился, поставил жеребца в самое дальнее от Корвуса стойло, расседлал его и отправился к избе. Ставни были закрыты наглухо, крыльцо заметено снегом, тем не менее заметно было, что снег выметали. Генри решительно постучался, но открывать ему не спешили. Генри постучался ещё раз. Прошло несколько минут перед тем, как в сенях раздались шаги и дверь наконец распахнулась. Взлохмаченный Див в небрежно подпоясанной косоворотке мрачно уставился на гостя. – Что случилось? – Надо поговорить, – бодро заявил Генри и, пригнувшись, зашёл в избу, не дожидаясь приглашения хозяина. В комнате он сразу уселся на лавку и выжидательно уставился на Дива. Тот, что-то бормоча себе под нос, зажёг свечу и поставил её на стол. – Твой разговор не может подождать до человеческого времени? Тебе обязательно нужно затевать его в два часа ночи? – Да, – убеждённо подтвердил Генри. – Это очень срочно. Див мрачно покосился на него из-под лохматых волос, разжёг самовар и поставил на стол две чашки. – Я тебя слушаю. – Энн не хочет заниматься со мной сексом. Послышался скрежещущий шорох и глухой удар. Соколок, прежде безмятежно дремавший в углублении печи, выпал из своего укрытия и теперь лежал на полу, распластав крылья и подняв кверху когтистые лапы, и ошеломлённо смотрел в потолок круглыми чёрными глазами. Див, который в этот момент потянулся за сахарницей, полной колотого коричневого сахара, на мгновение застыл. Генри наблюдал за ним с жадным нетерпением. Через пару секунд князь взял сахарницу и аккуратно поставил её на стол. Прежде ему не случалось сомневаться в своём слухе, но когда-нибудь всё случается впервые. – Прости, что ты сказал? Генри повторил чётко и внятно, чтобы Див на этот раз точно расслышал. Соколок несколько раз дёрнул лапами, перевернулся на живот, поднялся и взлетел на печь, где решительно повернулся спиной к комнате. Ворон налил в чашки заварки, долил кипятком и поставил одну чашку перед Генри. Затем он сел на лавку и посмотрел на собеседника. Тому, несомненно, больших трудов стоило сидеть спокойно, но его волнение выдавала лишь левая рука, которую он сжимал, то расжимал. – Извини, я, кажется, не совсем тебя понял. Разумеется, то, что Энн не хочет заниматься с тобой сексом, очень важная проблема. – Див пристально взглянул на Генри. – Для тебя. Я здесь при чём? Настала пора удивляться Генри: – Как это? Ты мой друг, и я пришёл к тебе за советом. Мне рассказывали, что друзья нужны и для этого тоже. Див как раз взял чашку, но, не донеся её до рта, поставил на стол и воззрился на её содержимое. – Логично. Мне один момент неясен, проясни, пожалуйста. Я твой друг? – Разумеется! – твёрдо сказал Генри, недоумевая, как князь, не страдающий недостатком ума, не может понять такой простой вещи. – Почему ты так решил? – Ты мне нравишься! Див на секунду зажмурился, поднёс кулак к губам и зачем-то посмотрел в окно, наглухо закрытое ставнями. – То есть твои друзья – это люди, которые тебе нравятся? – Да, – подтвердил Генри. – Но их мало. Ты и Лед Серебряный. Див молчал, уткнувшись в кулак, и лорд забеспокоился: – Разве это происходит по-другому? – Да… пожалуй, нет. В целом, ты прав, – сказал Див, умолчав о том, что так, как себе это представляет Генри, происходит в детском саду, и сделав пометку в уме не забыть обрадовать Серебряного новостью об обретении нового друга. Генри немного расслабился и даже отпил чаю. Как и в прошлый раз, чай был чудесный, душистый, с лёгким земляничным привкусом. – Значит, тебе надо поговорить со мной о том, почему Энн не хочет заниматься с тобой сексом? – спросил Див, прикладывая немало усилий для того, чтобы сохранять невозмутимое выражение лица. – Я знаю, почему, – ответил Генри и помрачнел. – Она сказала, что у неё слишком мало опыта, чтобы вести. – Тогда веди сам. Генри посмотрел на него округлившимися глазами: – Я?! – Ну не я же. – Не ты? Див потряс головой. – Разумеется, нет, она же твоя девушка! – Я подумал, может быть, ты с ней переспишь? Я бы посмотрел, чтобы… научиться, как надо. Див, кажется, подавился чаем. Он издал невнятный звук, снова закусил кулак и посмотрел в закрытое ставнями окно. На печке соколок усиленно закапывался в одеяло. Генри терпеливо ждал. Див прокашлялся и повернулся к внезапно обретённому другу. – Родной мой, а ты к всемирной паутине не пробовал обращаться? Там миллиарды наглядных пособий по твоему вопросу. Судя по движению на печке, соколок под одеялом прорывал траншею к подушке. – Пробовал, – ответил Генри, замолк на пару секунд и всё же не удержался от презрительного фырканья: – Мне редко приходилось видеть настолько парш… непрофессиональную работу. – Ладно, – сказал Див. – Если мне не изменяет память, ты высоко ценился у Серых, когда был рабом? – Вещью, – поправил Генри, на что его собеседник едва заметно поморщился. – Да, весьма. За обладание мной несколько раз дрались. Один хозяин спустил всё состояние, пытаясь меня выкупить. – Среди твоих хозяев женщины были? – Да. – И ты их удовлетворял? – Конечно. – И ты у меня хочешь чему-то научиться? Генри уставился на него в недоумении. Див был слишком самокритичен, чтобы разделять веру Генри в свою непревзойдённость в области постельных утех. Он вздохнул. – Послушай, физиология у человеческих и эльфийских женщин одинаковая. Если ты мог удовлетворять эльфиек, то с Энн у тебя точно получится. – То есть, я… я должен вести себя с Энн, как если бы я оставался вещью? Див снова наполнил чашки. – Генри, мне плевать, что думали по этому поводу твои хозяева и ты сам, но вещью ты никогда не был. У тебя есть опыт, который позволяет тебе любую женщину заставить стонать от счастья. Может быть, не так важно, как он получен, если ты используешь его для своей любимой? Генри задумался. – Да… наверное… Да, ты прав. Только у меня всё равно не получится. – Что на этот раз? – Как я понял, для удовлетворения человеческих женщин надо использовать член. Див смотрел на него. Генри помолчал, подбирая слова, и наконец сказал: – К хозяевам можно прикасаться только руками и ртом. Саура не позволяется возбуждаться от того, что он делает. – А отучают возбуждаться его при помощи порки? Или кастрации? – Избиения, – спокойно поправил Генри. – Меня не били, потому что я мог себя сдерживать. Но я видел, как били других. Кастрация применяется в крайних случаях. Такие вещи стоят дёшево, потому что они становятся уродливыми. – Тем не менее, насколько я могу судить по твоим нынешним отношениям с эльфами, ты не импотент? – Нет. – Так в чём проблема? Генри опять замолчал. – Я боюсь, – наконец сказал он. – Когда мы целовались с Энн, это было… Я никогда такого раньше не испытывал. Я подумал, что… если позволить себе больше… вдруг я поведу себя с ней так же, как с эльфами? Я не хочу… пугать её и тем более – причинять ей боль. Див задумался на несколько минут. – Когда ты расплачивался с эльфами, – спросил он, – ты терял над собой контроль? – Нет, – ответил Генри. – Тебе эта… дополнительная плата доставляет удовольствие? Генри ответил не сразу. – Я уже не уверен, – наконец сказал он. – Энн ты боль не причинишь. – Не знаю, – мрачно сказал Генри. – Я знаю. В конце концов, ты ведь эльфиек удовлетворял полностью? Или тебе надо было возбудить их, чтобы после тебя пришёл эльф с большим членом и закончил начатое? – По-разному. Но иногда, – самодовольно усмехнувшись, добавил Генри, – женщины предпочитали меня своим мужчинам. – Тогда на твоём месте я бы не парился, – сказал Див. – Действуй так, как посчитаешь нужным, а дальше видно будет. Генри подумал. – Спасибо, – улыбнулся он князю, поднялся и пошёл к двери. Див вздохнул. – Ты куда? – спросил он. – Домой, – недоумённо оглянулся Генри. – К Энн. – В три часа ночи? Генри смотрел на него с тем же недоумением. Он не видел ничего странного в том, чтобы заявиться к своей дорогой подруге в три часа ночи. – Ладно, – сказал Див и встал. – Провожу тебя на всякий случай.

***

Пока они ехали по наглухо заметённому снегом полю, Генри любовался на звёзды, сияющие в разрывах туч, и на своего друга. Тот настолько непринуждённо держался в седле, что лорд не переставал им восхищаться. Насколько хватало глаз, перед ними расстилалось уснувшее в глубоком снегу поле. Изредка по нему проносилась позёмка. Не прошло и четверти часа, как лошади оказались перед домом. Генри с удовлетворением обнаружил за воротами свой «лексус», возле которого топтался кернет. Он поклонился Диву, во весь рот улыбнулся Генри, отдал ему ключи от машины и поспешно исчез. Див почти не обратил на него внимания; он привстал на стременах, разглядывая машину за воротами. – Какого лешего… – процедил он сквозь зубы. Генри посмотрел на машину. Раздражение Дива он уловил и не понял – его присутствие кого-то из Братства в доме полностью устраивало. Значит, Энн всё это время была не одна, и ему не стоило так волноваться. К тому же, этот неизвестный ему воин расчистил двор и огород, значит, Энн не пришлось работать тяжёлой лопатой, и самому не надо напрягаться. Сплошная польза! Они спешились и вошли в дом, который с порога обдал их волной уютного тепла. Что-то надо будет сделать с входной дверью… она запирается на хлипкий крючок, от которого никакого проку. Дёрнешь посильнее – отлетит. Мстислав, например, его вообще не заметит. И даже на крючок Энн забыла запереть дверь, Див зашёл без проблем. Хорошо, что она не одна. В избе Генри первым делом прошёл в закуток. Энн крепко спала, свернувшись клубочком под одеялом. Диван она не разложила, и неудивительно, без магии его было не разложить. Впрочем, он был достаточно широк для того, чтобы спать в одиночку. Див что-то бормотал сквозь зубы, стоя у дивана возле стены. Генри подошёл к нему. На диване безмятежно спал очень красивый мужчина. Генри с удовольствием разглядывал его правильное лицо. Князь, однако, красотой спящего не проникся. – Митра! – прошипел он и бесцеремонно потряс гостя за плечо. Тот что-то сонно промычал и перевернулся на другой бок. – Какого беса! – рыкнул Див и снова схватил было спящего, но Генри его остановил: – Оставь, пусть спит. Мне кажется, нехорошо выставлять человека ночью. К тому же, я ему благодарен. Он расчистил двор и сад, и Энн не оставалась одна, пока я был в отъезде. Див посмотрел на него взглядом, который Генри не смог определить, но гостя трогать не стал и сел на маленький диванчик. – Откуда столько доверия к незнакомым людям? – Я не думаю, что кто-то из твоих воинов причинит Энн вред. – Он не из моих воинов. – Не из твоих? – Нет. Он даже не оборотень. Это мой продюсер. – Кем бы он ни был, он мне помог, – твёрдо сказал Генри. – И Энн он понравился. – С чего ты взял? – Иначе Энн бы его выгнала. – Своеобразная логика… – Можешь остаться, если хочешь, – радушно предложил Генри. – Я найду тебе постельное бельё. – Спасибо. Пожалуй, останусь. Лошади были рассёдланы и отправлены домой, а через десять минут в избе воцарилась тишина.