Не смотри на горизонт никогда

      Генри был неприхотлив и обходился малым (к косметике это, конечно, не относилось). Душевая кабина его устраивала. Но сейчас он жалел, что в доме нет ванны. Больше всего на свете ему хотелось разлечься в тёплой воде, с облаками душистой пены, и чтобы Энн была рядом с ним. За последние два дня он убедился в том, что просто спать рядом с ней уже не получается, но сейчас и его любимая была слишком вымотана.       Как и он. Усталости Генри поддавался плохо; измучить его могла только бессонница и, как выяснилось, секс.       Генри нашёл в себе силы залезть под душ, ополоснуться и наконец вернуться к Энн, которая ещё сладко спала. Он лёг и ощутил, как она сразу прижалась к нему.       Генри не ждал от ночи с Энн ровным счётом ничего. Он исходил из того, что его любимой плохо без секса, следовательно, надо это исправить. Если для этого понадобится возвращаться в то проклятое время, когда он всецело зависел от чужой воли, — что ж, он переживёт. Ведь Див действительно прав: раз Генри столько раз был игрушкой для хозяев, разве он не станет ею для единственного близкого ему существа? Энн никогда не будет к нему жестока, и он сам принял решение.       Соответственно, Генри представлял процесс примерно так: он избавит Энн от неудовлетворённости, и они уснут. Если Энн понравится (а ей понравится, Генри в себе не сомневался), значит, он будет готов к её услугам всегда, когда она захочет. Естественно, сексу, привычному для людей, в его размышлениях места не было — кому, как не ему, знать, что без проникновения можно прекрасно обойтись!       Но Энн постоянно преподносила сюрпризы. Задумка Генри осуществилась как нельзя лучше; чего Генри не учёл, так это того, что его собственные ощущения окажутся противоположны тем, которые он испытывал, обслуживая хозяев. Удовлетворяя господ, он не чувствовал ничего. Для него это была работа, которую надо выполнить как можно лучше; он постоянно отслеживал реакцию господина или госпожи, чтобы скорректировать свои действия. И совсем не то было наблюдать, как девушка, за которую он отдал бы всё, включая жизнь, тает под его руками и губами и стонет от наслаждения! Эти стоны, этот затуманенный взгляд… было тяжело оставаться бесстрастным наблюдателем, и в груди поднималось странное чувство, не похожее на удовлетворение от хорошо выполненной работы. Генри гордился собой… и как же восхитительно было смотреть на неё, чувствовать под руками и губами её нежную кожу, ощущать её вкус…       Поэтому уже ближе к утру, укладывая свою разморенную подругу спать, Генри был счастлив. Как и всегда с Энн, реальность превосходила его ожидания.       Но чего он совсем не ожидал — что Энн захочет доставить удовольствие ему!       Такого в его жизни вообще никогда не было! Саура нужны только для удовлетворения хозяев, и ни для чего больше! Сами они должны при этом испытывать боль, потому что это нравится хозяевам! Им нужно причинять лишь боль!       Генри растерялся, но отказать Энн, как и всегда, не смог, хотя то, чего она хотела, было совершенно дико. Её ласки были неумелы, но как же ему было хорошо! Хотя, когда она прикоснулась к его паху, он едва не остановил её, ведь это уже переходило всякие границы. И не остановил, потому что сначала никак не мог поверить в происходящее, а потом… потом просто не смог остановить. Когда она попросила взять её, он уже был не в состоянии изумляться и просто сделал то, что она хотела.       На самом деле, возможность обдумать то, что с ним произошло, у него появилась только сейчас. В эти два дня Генри словно выпал из реальности. Едва начиная просыпаться, они целовались, и их безумные ласки начинались снова. Они даже не ели толком! У Генри просто не было времени заниматься самокопанием. Зато сейчас он мучился угрызениями совести. Зачем он позволил Энн ласкать его? И самое главное — какого чёрта он не остановил её, когда она прикоснулась к его члену?! Почему не остановился, когда она попросила взять её? Ведь это всё кошмарно, ужасающе, невообразимо неправильно!       Но ему хочется повторения.       Ведь она стонала под ним и умоляла двигаться быстрее, когда он только благодаря жалким остаткам самоконтроля брал её насколько мог мягко и нежно. Ей было хорошо! И ему тоже… а ведь он даже подумать не мог, что секс может быть настолько приятен.       Но это же абсолютно неправильно!       Генри уткнулся носом в русую макушку. Похоже, надо будет поговорить с Энн, но, конечно, позже. Сейчас он совершенно не выспался и чувствовал ужасный голод. Так как Энн спала, Генри предпочёл сон еде.

***

      Просыпаться ужасно не хотелось. Но не менее ужасно хотелось есть, так что продрать глаза всё-таки пришлось. В избе было темно. Обожаю зиму: масса вариантов, сколько сейчас времени, может с равным успехом быть и шесть часов вечера, и шесть часов утра. То есть ночи. Генри ещё спал, что неудивительно, вымотался он больше меня. Я поцеловала его в лоб и стала перебирать его гладкие шелковистые волосы. Он, как обычно, обнимал меня, и я не рискнула вставать, чтобы не разбудить его.       Какая же я всё-таки дура… И даже не из-за пресловутого секса. Мне было ужасно стыдно за то, как я обращалась с Генри. Раньше я была уверена, что он не подарок, теперь моё мнение поменялось на противоположное. Он так заботился обо мне… можно сказать, носил на руках, а я его заботу и нежность воспринимала как должное, потому что не дала себе труда хоть немножко задуматься.       Генри пошевелился и прикоснулся губами к моей шее.       — Не спишь? — тихо спросила я.       — Нет. Нам надо поесть.       — Ужасно не хочется вставать…       — Не вставай, — отозвался Генри, — я принесу.       — Нет уж, Генри! Нельзя валяться в постели двое суток напролёт!       — Мы не валялись, — не сразу заметил Генри.       — В общем, да. Но проваляться ещё несколько дней — это уже перебор.       Генри поднялся легко и грациозно, накинул халат и вышел. А я с трудом дотянулась до выключателя, чтобы включить свет, и обнаружила, что лежать мне куда удобнее. Тело не слушалось, но, скорее, из-за того, что нельзя столько спать. Рассматривая себя в зеркале, я не увидела ни синяков, ни засосов — Генри и вправду был очень осторожен. Надо как-то убедить его в том, что я не стеклянная и от нескольких грубых движений не сломаюсь.       Как ни не хотелось вставать, ещё меньше хотелось плестись в конец огорода. Ведь для такого похода сначала надо одеться, как капуста, а потом на мороз выходить!       Затем я пошла в ванную, приняла душ, умылась, вернулась в избу и стала расчёсываться. Волосы у меня с виду красивые — густые и блестящие, но тонкие и путаются даже в косе, если её сутки не расчёсывать. Так что сейчас я ругалась сквозь зубы, пытаясь протащить сквозь спутавшиеся лохмы расчёску. Вернулся Генри и посмотрел на мои мучения.       — Давай я попробую?       Я со вздохом отдала ему расчёску и села на табуретку. Генри справился за полчаса, и мы сели завтракать. Или обедать. Или ужинать.       Генри был задумчив, я решила его не расспрашивать, захочет — сам расскажет. А подумать ему было над чем. Самокритичность всегда была моей отличительной чертой, я никогда не считала себя искусной в постели, однако даже мне было понятно, что Генри, мягко выражаясь, понравилось. И теперь ему придётся привыкать к мысли о том, что секс не так уж плох, как он раньше думал.       За чаем Генри внезапно нарушил молчание.       — Почему ты мне… ответила?       — В смысле? — не поняла я.       — Почему ты захотела доставить мне удовольствие?       — Генри, я же тебе рассказывала. Когда люб… то есть, когда человек нравится, ты хочешь сделать всё, чтобы ему было хорошо… чтобы он был счастлив, — на этих словах я едва не прикусила себе язык. Много я сделала для того, чтобы он был счастлив… — Мне… Генри, у меня никогда не было такого секса, я даже не думала, что может быть настолько хорошо. Мне очень захотелось, чтобы ты почувствовал хотя бы малую толику того, что испытывала я.       Генри слушал, опустив глаза. Выражение его лица было нечитаемое, и я начала беспокоиться.       — Я ведь справился? — спросил он.       — Генри, мне кажется, я более чем ясно дала это понять. Тебе понравилось?       Генри взглянул на меня и улыбнулся:       — Мне кажется, я более чем ясно дал это понять.       Я встала, чмокнула его в щёку и отправилась на кухню мыть посуду. У Генри зазвонил телефон, и, судя по тому, что разговор он начал с «Listen to you» и говорил ледяным тоном, звонок был по работе. Это было даже неплохо; посуды немного, управлюсь я с ней легко и смогу немного поразмыслить.       В частности, над вопросом: кто для меня теперь Генри? И кто я для него?       Неужели я всё-таки в него влюбилась?       Впрочем, почему «неужели»… сложно не влюбиться, когда тебя на руках носят. И, судя по приподнятому настроению, в котором хочется расцеловать весь мир (особенно если этот мир — обожаемая с детства деревня), по тому, что не хочется оставлять Генри в одиночестве более чем на минуту, по тому, как к нему тянет… да, я влюбилась. И была счастлива, потому что это чувство не отравляла горечь, как было с Геральтом. В Генри я была уверена.       Только что он во мне нашёл? Для него красота имеет огромное значение, так при чём здесь я?       Ладно, посмотрим… признаваться в своих чувствах, если только не зайдёт об этом разговор, я не собираюсь. Тем более, что одно дело — признаваться, когда уверена, что любовь взаимна, а так… как бы не вышло, как с тем чудесным давним разговором, когда на вопрос: «Ты соскучился?» — он, уяснив, что значит «скучать», ответил: «Нет, я не соскучился». Подожду, тем более, что сейчас меня всё устраивает.       Я убрала тарелки, сполоснула чайник и вернулась в избу, чтобы поставить его на печку. Генри что-то сосредоточенно листал в телефоне.       — Только не говори, что ты снова уезжаешь.       — Что? Нет. Эдвард хотел уточнить, надо ли брать в работу партию бирманских пудреттитов.       — Кого?!       Генри показал мне видео.       — Ээ… Генри, если честно, они меня не впечатлили.       — Мне они тоже не нравятся, но это очень редкий и, соответственно, дорогой камень. Эти сравнительно крупные и неплохого качества, стоят от пяти тысяч долларов.       — Вот эта малявка?!       — Именно эта малявка весит четыре карата и стоит двадцать тысяч долларов. Один миллион двести восемьдесят тысяч рублей.       — Обалдеть… Вот почему такие крохи такие дорогие?       — Цена во многом зависит от бренда. Я, например, могу продать кулон с агатом своей работы за несколько миллионов долларов.       Генри отложил телефон в сторону и непринуждённо спросил:       — Кто такой Геральт?       Я размышляла о том, нет ли у Генри кулона с агатом, чтобы посмотреть, как же он, зараза, должен выглядеть, чтобы столько стоить, и вопрос меня застал врасплох. Сначала я не поверила своим ушам, потом покраснела, как свёкла, а потом заикающимся голосом спросила, откуда он взял это имя.       — Когда мы занимались сексом, ты назвала меня Геральтом, — охотно объяснил Генри.       Это ж надо было так влипнуть! И я этот момент вообще не помнила!       Вот и всё, романтическая история закончилась, не успев начаться.       — Так звали моего мужчину, — с убитым видом ответила я.       — Значит, я не ошибся, — удовлетворённо сказал Генри и потянулся за планшетом.       Я обречённо ждала негодующих воплей, но их всё не было. Да и тон у Генри был странный… гордый, что ли?       Нет, последнее мне точно послышалось! Такого быть не может!       Но Генри до сих пор молчит. Глаз не отрывает от видео своих драгоценных (в прямом и переносном смысле) пудреттитов. И просидеть он так может несколько часов. Я за это время помру от неопределённости!       — Ты не обижаешься? — осторожно спросила я.       — Обижаюсь? — удивлённо посмотрел на меня Генри. — На что?       — Как на что?! — опешила я. — Я назвала тебя Геральтом!       Несколько долгих секунд мы смотрели друг на друга.       — Почему на это надо обижаться? — спросил Генри.       Я ещё немного помолчала, собираясь с духом.       — Потому что, если рассуждать логически, раз я во время наших жарких ночей назвала тебя Геральтом, значит, думала я не о тебе.       На самом деле, я тогда вообще ни о чём не думала, и какого лешего мне вспомнился ведьмак, шут меня знает. Ассоциативная память, похоже, сработала.       Генри погрузился в раздумья.       — Не понимаю, — наконец сказал он.       — Блин, Генри, как этого можно не понять? — спросила я, начиная закипать от того, что приходится разжёвывать далеко не самую приятную тему. — Ты доставляешь мне наслаждение всеми известными тебе способами, а я вместо того, чтобы лепетать нечто вроде «Гер…» тьфу, то есть «Генри, не останавливайся», выдаю «Ген.»…. да что ж такое! Выдаю «Геральт, прошу тебя». И тебя что, полностью устраивает, что во время секса с тобой я вспоминаю другого мужчину?       Генри не торопился отвечать.       — Сказать по правде, — произнёс он, подняв на меня глаза, — я ещё и половины не испробовал.       — Чего? — не поняла я.       — Известных мне способов доставить тебе наслаждение.       — Генри!       Генри вздохнул.       — Я не понимаю, почему это должно меня не устраивать. Если со мной ты вспоминаешь другого мужчину, значит, я не хуже него, разве не так?       Меня совершенно сбила с толку эта странная логика.       — Это же очень хорошо? — добил меня Генри.       — Подожди, Генри, — сказала я, пытаясь собраться с мыслями. — Ты о ревности что-нибудь слышал?       — Я слышал это слово, но не знаю, что оно значит.       — Так, — сказала я. — Значит, пойдём от противного. Например, ты застаёшь меня в постели с… ну, пусть будет с Дивом, и занимаемся мы с ним тем же, чем занимались с тобой несколько часов назад. Что ты при этом будешь чувствовать?       — Зависть, — выпалил Генри. И добавил, пока я таращилась на него с открытым ртом: — Если бы я был красивым и понравился ему, тоже бы с ним переспал. У него ещё очень красивый брат…       — Так, стоп! — воскликнула я, поднимая руку, потому что боялась (и, очевидно, не зря), что он сейчас вспомнит Шугора, Беса, Кречета и кого ещё он там видел. Как замечательно, когда твой парень — бисексуал! Его можно ревновать и к девушкам, и к парням, какая прелесть… — С примерами у нас не получилось. Ладно. Обычно, если тебе кто-то очень сильно нравится, у тебя возникает к нему… как бы сказать… собственническое чувство. Ты хочешь, чтобы этот человек был только с тобой. Когда твой партнёр проявляет знаки внимания к кому-то, кроме тебя, тебе это неприятно. Мягко выражаясь, потому что все люди разные, и если один только поморщится, то другой соперника убить готов. А если ты застаёшь своего партнёра в постели с другим человеком, тут без вариантов — этого другого хочется убить, и тебе очень больно… не физически, но такая боль хуже физической.       По тому, как хмурился Генри, слушая меня, понятно было, что моя попытка объяснить ему, что такое ревность, снова провалилась.       — Я не понимаю, — упрямо сказал он. — Если кто-то сильно нравится или если кого-то любишь, сделаешь всё, чтобы этот человек был счастлив. Если ты с Дивом и тебе это нравится, почему это должно не нравиться мне?       — Потому что в таком случае я предпочитаю тебе Дива.       — Какое это имеет значение, если с ним ты счастлива?       Кажется, ревность я ему тоже не смогу объяснить. И даже не знаю, хорошо это или плохо. Он сейчас может говорить что угодно, потому что пока в похожей ситуации не оказывался. Всё-таки услышать, как я называю его Геральтом, и увидеть, как Геральт меня берёт, — разные вещи. Хотя… не знаю, если бы на месте Генри был Геральт, неприятного разговора было бы не избежать. Либо Геральт, ни слова мне ни говоря, нашёл бы соперника и убрал его. Как бы там ни было, радоваться за меня он точно бы не стал.       Но Генри — это Генри. И что можно сказать точно — в схожих обстоятельствах он и Геральт вести себя будут совершенно по-разному.       А вообще, любопытная вещь. Генри по натуре — собственник, причём в понятие «это моё» входит всё, что находится в его доме. Казалось бы, на меня это тоже должно распространяться. Ан нет.       Ладно, шут с ним.       Я вздохнула и развела руками, признавая своё поражение. Генри посмотрел на меня, очевидно, понял и вернулся к планшету.       Я уже собралась сходить за веником, чтобы подмести, как вдруг он спросил:       — Если ты увидишь, как я занимаюсь сексом с другим человеком, тебе будет неприятно?       Я прижала пальцы ко лбу.       — Генри, понимаешь, мы с тобой так и не смогли определить наши отношения. Ты мне очень нравишься, меня к тебе тянет. Но вряд ли я имею право тебя ревновать. Тем не менее, да, мне будет неприятно.       Меня, честно говоря, покоробило уже от того, как легко он заявил о том, что переспал бы с Дивом. Учитывая его прошлое, его вообще на секс с мужчинами в пассивной роли не должно тянуть, а с Дивом иначе не получится, если вообще получится.       Генри спокойно, как будто больше его ничего не интересовало, вернулся к пудреттитам, а я со вздохом положила голову на его плечо. Да, похоже, я люблю его, но пока не готова сказать ему об этом.       С одной стороны, мне страшно услышать в ответ: «Я тебя не люблю». С другой… а с другой, я весьма неплохо устроилась. Нет отношений — нет ответственности. Я, может, таким образом лазейку оставляю, чтобы уйти, когда захочу? Если захочу. Меня от одной мысли о том, чтобы оставить Генри, передёргивает. И к тому же. Как признаваться в любви человеку, который открыто тебе заявляет, что охотно переспал бы со своими красивыми знакомыми неважно какого пола? Я допускаю, что любить можно одну, а спать со многими, однако не готова такое терпеть. С Геральтом всё было совершенно по-другому: если верить его словам, он никого, кроме меня, не видел. А Генри буквально всех оценивает с позиции «красивый — некрасивый». Правда, в его случае это может быть последствием жизни в обществе эльфов…       Я уткнулась лбом в мягкую ткань его свитера, и Генри скорее автоматически на мгновение прижался щекой к моей макушке. Как же с тобой сложно… или мне просто надо поменьше думать?       Спустя четверть часа мы всё же нашли в себе силы заняться делами. Я вспомнила про веник и взялась за уборку, а Генри ушёл на улицу.       Естественно, перенапрягаться в мои планы не входило. Чуть помахав веником, я с удовольствием разлеглась на диване и даже взялась за шедевр. Он так резво пошёл, что это занятие поглотило меня с головой. Краем глаза я видела, как вернулся Генри с дровами, свалил их в дровяной ящик и снова ушёл.       Когда я наконец вынырнула из творческого аута, обнаружила, что Генри сидит рядом и что-то тщательно высчитывает в блокноте. С недавних пор он перестал возражать, когда я подходила к нему слева, и сейчас он сидел ко мне левым боком. Я села и аккуратно убрала волосы ему за ухо.       — Генри, ты снова в… Господи, это что?!       Вместо ставшего уже привычным желтовато-белого нарыва его щёку стянула корка засохшего гноя, перемешанного с кровью.       Генри непонимающе взглянул на моё перекошенное от ужаса лицо, но разгадал причину раньше, чем успел за меня испугаться.       — Всё в порядке, Энн, — мягко сказал он, касаясь рукой моей щеки. — Щепка отлетела, когда я колол дрова.       — Генри, но ведь это же должно быть ужасно больно!       — Уже всё в порядке, не беспокойся.       — Тебе точно не надо к врачу?       — Не надо, — терпеливо сказал Генри. — Это произошло не в первый раз, я знаю, что делать.       — Но, Генри…       Я взяла его за руку, он отложил блокнот и ручку и положил свою руку на мою.       — Генри, ты… ты уверен, что не стоит обращаться к пластическому хирургу?       По лицу Генри пробежала еле уловимая тень.       — Я говорил тебе, что мне не поможет операция.       — Я помню, Генри, просто… я не могу представить себе, как ты с этим живёшь. Кожа лопается от малейшего прикосновения, и последствия такие, словно её скальпелем вспороли. Неужели совсем ничего нельзя с этим сделать? Если не при помощи операции, то при помощи магии?       Генри молчал, поглаживая мои пальцы. Я знала, что эту тему он не любит затрагивать, и уже подумала, что ответа не дождусь, но он вдруг спросил, слегка сжав мою ладонь:       — Ты ведь ничего не знаешь о магии?       — Ничего. Все мои знания о, скажем так, втором мире и его обитателях получены от Ладимира, а в Братстве магию не практикуют.       После паузы я с нервной ухмылкой добавила:       — Даже после того, как я познакомилась с тобой, она мне представлялась чем-то вроде эзотерики, то есть, знаешь, такая фигня, которую люди для собственного успокоения придумали. Когда я увидела, как ты без помощи рук шарики на ёлку вешаешь, удивилась едва ли не больше, чем тогда, когда про оборотней узнала.       — Это элементарное колдовство, — сказал Генри, улыбнувшись.       Я давно заметила, что ему очень нравится похвала, и при случае на неё не скупилась.       Однако улыбка быстро исчезла с его лица.       — Мой последний хозяин, — заговорил он, — был лучшим хозяином из всех. Он был очень стар, и всё, что от меня требовалось — красота, мелкие услуги, минет по его желанию (Моё воображение нарисовало образ древнего похотливого старикашки, который из-за возраста уже ни на что не способен, но от любви к молоденьким симпатичным мальчикам так и не избавился. Мне стало мерзко, но Генри я, конечно, ничего не сказала). В свободное время я мог заниматься, чем хочу. Именно там я прочитал книги о магии — у моего хозяина была отличная библиотека.       Хозяин был богат, я ему нравился и делал всё для того, чтобы не наскучить. За меня предлагали очень большие деньги, — в голосе Генри послышалось самодовольство, — но он не хотел меня продавать.       Хозяин был известным магом, долгое время обучал молодых магов, пока не ушёл на покой. Он оставил преподавание, тем не менее, в его доме часто собирались молодые волшебники — для того, чтобы получить консультацию и чтобы повеселиться. На такие встречи хозяин всегда отправлял много рабов-саура, я был в их числе, но обслуживал только тех, на кого указывал господин.       «Прямо образец доброты, заботы и радушия», — злобно подумала я. Генри, несомненно, был очень красивым юношей, и я в толк не могла взять, как можно было его насиловать — а те, на кого указывал хозяин, несомненно, именно этим и занимались.       — Шло празднование Возвращения солнца — то же самое, что праздник Зимнего Солнцестояния в Братстве, только в Сааранне оно длится две недели. Мой хозяин принимал гостей все эти дни. Среди них были двое молодых магов, внуки близких друзей хозяина. Господин всегда отличал их и отдал меня в их распоряжение.       Я вся превратилась в слух. Мне и хотелось, и не хотелось узнать продолжение: ясно было, что ничего хорошего я не услышу, и приоткрывать завесу над прошлым Генри было тяжело. Тем не менее, похоже, сегодня он решил рассказать мне поворотное событие из своего прошлого.       — К той ночи они уже пресытились плотскими утехами и решили развлечься магическими печатями. Ты ведь не знаешь, что это такое?       Я покачала головой.       — Это, по сути, ограничивающее, закрепляющее заклинание. Его используют, чтобы продлить действие волшебства. Сильнейшие маги могут таким образом сохранить действие своих чар навечно. Снять печать может только тот, кто её наложил, либо более сильный маг. Печати часто используются для заточения демонов; самый известный пример — заточение демона-вампира Симаргла в Глубинных пещерах Подземного мира. Чтобы сделать это, всем эльфийским магам пришлось объединить силы. Печати, которые стоят на цепях, нельзя сломать, и Симаргл закован навечно.       «Бедняга, — подумала я, — что же такого страшного он натворил…».       — Мои господа захотели поупражняться в наложении печатей. Они заговорили свечу, зажгли её и подозвали меня. Мне связали руки за спиной, обездвижили и удерживали над пламенем, пока… — Генри слегка запнулся, — пока кожа не была сожжена до мяса. Их веселили мои крики.       Мне стало плохо. Просто физически плохо. Два урода удерживают мальчика над свечой, он кричит от боли, а им от этого весело! Весело, блин!       — Затем один из них наложил на ожог печать, позвали слуг, и меня выбросили. Изуродованная вещь хозяину была не нужна.       У меня не было догадок по поводу того, как Генри изуродовал щёку. Пока он не сказал, что ему не поможет операция, я думала, что он повредил щёку, обрабатывая камни. А оказалось, просто два дебила решили поразвлечься и потехи ради изуродовали мальчишку! Просто так! Просто потому, что им было скучно! Да чтоб с этими монстрами сделали то же самое!       Меня трясло от злости, и слёзы подступали к горлу от жалости. Но Генри ещё не закончил, и я только стиснула его руку.       — Позже я нашёл этих магов, — спокойно продолжал Генри. — И убил обоих.       Я посмотрела на него. По моему мнению, было нелогично убивать того, кто мог снять печать и тем самым если не исцелить Генри, то дать возможность залечить ожог.       — По силе я превосходил их. Но проблема была в том, что печать создали в день зимнего солнцестояния. В подобные дни — зимнее и летнее солнцестояния, осеннее и весеннее равноденствия, — Сила может повести себя непредсказуемым образом. Заклинание дало сбой, поэтому печать мог убрать только тот маг, который наложил её, и никто другой. Теперь при любой попытке снять её — магической либо хирургической, неважно, — или не изменится ничего, или станет хуже.       — Генри, — помолчав, спросила я, — ты знал об этом, когда нашёл тех уродов?       Генри недоумённо посмотрел на меня.       — Тех, кто тебя изувечил, — поправилась я.       — Да.       — Почему ты их убил? Ты же тем самым обрёк себя на мучения до конца жизни.       — Потому что я ни в чём не хочу быть обязанным эльфам, — жёстко произнёс Генри.       Интересная позиция. Хоть и благородная, но отдаёт идиотизмом, Генри обычно не свойственным.       — Понимаю, — терпеливо сказала я. — Но… это не совсем то, по-моему. Тот… маг тебя изуродовал. Логично было бы, если б он это исправил. Хоть какое-то возмещение ущерба. А потом уже можно было его убить. Может, это дико прозвучит, но, мне кажется, пытать ты умеешь.       Генри посмотрел на меня.       — Я хотел так сделать, — глухо сказал он. — Но вдруг ясно представил, как смотрю в зеркало и понимаю, что красив только потому, что какой-то эльфийский магик мне эту красоту вернул. Смилостивился, — он словно выплюнул это слово, — надо мной. Или сломался под пытками, которыми я принудил его это сделать. Первый или второй вариант, я всё равно буду зависеть от воли хозяина.       — При втором варианте это спорное утверждение, — не могла не сказать я, хотя чувствовала, что начинаю понимать Генри.       — Нет. И при первом, и при втором варианте это был бы его выбор. Даже под пытками можно выбрать не делать того, что от тебя требуют.       Помолчав, Генри добавил:       — На его месте я бы выбрал именно это.       — Генри, но… так страдать до конца жизни… это же ужасно.       — Ужаснее быть мёртвым, потому что тогда ничего нельзя исправить. Но я жив и, возможно, когда-нибудь найду средство снять печать, — он едва заметно улыбнулся.       — Может быть, тебе всё-таки поговорить с Дивом? — нерешительно предложила я.       — Когда-то давно я попытался снять печать. Опухоль захватила шею. Я не могу быть уверен, что после его лечения не станет хуже.       Я обняла Генри, и он обнял меня в ответ.       — Энн, я привык жить с этим, — мягко сказал Генри, целуя меня в макушку. — Ожог меня не беспокоит, особенно после того, как ты сказала, что считаешь меня красивым.       — Ты очень красивый, Генри, но это же так больно…       — Это вовсе не та боль, которую нельзя вытерпеть. Пожалуйста, Энн, не переживай.       Я крепче обняла его, стараясь не расплакаться, и подумала, что с Дивом всё равно стоит поговорить.