Не смотри на горизонт никогда

      Дни текли своим чередом, а Новый год подкрадывался всё ближе и ближе… пока я, со свойственной мне рассеянностью, не обнаружила, что он наступит послезавтра.       У меня есть привычка теряться во времени, а тут ещё обстоятельства сложились так, что, хотя я собиралась думать поменьше, в эти два дня думала, напротив, больше обыкновенного. Можно даже не говорить, кто в этом был виноват.       На самом деле, мне было грех жаловаться. Вставали мы поздно, завтракали и шли гулять. Дорога была расчищена только до конца деревни, но, похоже, Див изъездил поля вдоль и поперёк, поэтому всегда можно было найти вполне проходимую тропинку, ведущую в каком-нибудь интересном направлении. Погода царила сказочная – морозная, ясная, – и гуляли мы каждый день, нередко дотемна.       Молчать рядом с Генри не составляло никакого труда. Часто бывало так, что вечером он сидел за столом, делая эскизы очередных украшений, а я в кресле у печки или читала, или строчила шедевр, или созерцала какой-нибудь симпатичный камешек и размышляла.       Меня до сих пор мороз продирал по коже, стоило вспомнить, как Генри изуродовали лицо. Тем не менее, возникали вопросы.       Вот, например, когда Генри говорил о последнем хозяине, было очевидно, что он искренне считает его хорошим. Нет, может быть, на фоне всех прочих это действительно было так, однако следует ли из этого вывод, что, если бы его не изуродовали, он так и остался бы у него? Он планировал бежать? По его рассказу понять этого было нельзя; скажем, он читал книги по магии – для того, чтобы суметь постоять за себя? Из любопытства?       И ещё. Когда он упоминал о том, насколько искусным рабом был, в голосе его звучала гордость. Как можно было этим гордиться, оказалось выше моего понимания. Ясно было бы, если бы он скрывал этот факт или отказывался о нём говорить, но рассказывает он вполне охотно.       Я смотрела в одну точку, а когда очнулась, обнаружила, что смотрю на Генри, причём настолько долго, что даже он заметил и теперь смотрит на меня.       – Извини, – спохватилась я, отводя взгляд.       – Тебя что-то беспокоит?       – Как тебе сказать… просто мне непонятно.       – Я могу объяснить?       Я глубоко вздохнула.       – Вероятно. Позавчера, когда ты рассказывал, что произошло с твоим лицом, я не уловила в твоей речи отвращения к своему последнему хозяину.       – Отвращения? – удивился Генри. – Это был очень хороший хозяин! Он редко пользовался мной и не запрещал делать то, что хочется. Его даже забавляло, что я читал книги из его библиотеки.       Ну да, для него это, похоже, было бы, как если бы обезьяна взяла книгу с полки и начала вдумчиво читать…       – Если бы тебя не изуродовали, ты бы остался у него? До тех пор, пока он не продал бы тебя кому-нибудь другому?       Против моих ожиданий, Генри задумался.       – Не знаю, – сказал он наконец.       Хоть что-то!       – Я никак не могу разобраться. С одной стороны, ты понимаешь, что от хозяев ничего хорошего не видел…       – Кроме последнего, – вставил Генри.       – …а с другой, гордишься своими… своим… умением хозяев удовлетворять.       – Я не должен этим гордиться? – опешил Генри.       – Ну… – Блин, зачем я вообще этот разговор завязала! – Генри, ты, пожалуйста, не обижайся. Я могу судить только с точки зрения морали того общества, в котором живу. Такими вещами не то что не гордились бы – скрывали бы, потому что, если кто узнает, это позор на всю жизнь.       – Позор?!       – Генри, с позиции того общества, в котором я родилась, выросла и живу. Так могла бы говорить проститутка, которой нравится её работа. Но тебе, насколько я поняла, это не нравилось.       – Я не понимаю, – сказал Генри, нахмурившись. – Как может быть позором отлично выполненная работа?       Мы несколько секунд смотрели друг на друга.       – Генри, видишь ли… дело не в том, хорошо или плохо она выполнена. Дело в её сути. Она сама по себе постыдна.       – Не понимаю, – упёрся Генри. – Как может быть постыдной безупречно сделанная работа? Постыдна только та работа, которая выполнена плохо, и не русским об этом рассуждать, потому что худших работников, чем в России, я не встречал.       – Так, стоп, – сказала я, не собираясь вдаваться в политику и особенности национального менталитета. – Правильно ли я поняла, что любая работа, даже проституция, не несёт в себе ничего позорного, если она безупречно выполнена? Иными словами, если мы возьмём проститутку высшего класса и, скажем, автослесаря, который в машинах ни в зуб ногой, позорить следует именно автослесаря?       – Разумеется, Энн! Это же очевидно!       А ведь в таком подходе что-то есть…       Генри внимательно наблюдал за мной.       – Ты не согласна?       – Я не могу с тобой не согласиться, но звучит это очень странно.       Генри воинственно фыркнул.       – По-моему, твоё утверждение, что работа может быть позорна по своей сути, звучит очень странно.       – Не сомневаюсь… Мы слегка уклонились от темы. Ты бежал бы?       Генри молчал. Я и прежде не думала настаивать, чтобы он мне ответил, а теперь вдобавок начала беспокоиться, не был ли мой вопрос бестактным.       Когда я совсем собралась уже извиниться, он сказал:       – Я не знаю. Когда я был вещью, это было… естественно. Как то, что солнце встаёт на востоке. Я не видел, чтобы было по-другому. Я не благородный эльф, моя кровь наполовину тёмная, значит, моё назначение – удовлетворять хозяев. Только…       Он замолчал на полуслове и снова погрузился в размышления.       А я смотрела на него и не знала, то ли ждать продолжения, то ли извиниться и сказать, что не надо больше ничего говорить – его лицо было бесстрастно задумчивым, но не окаменевшим, и мне непонятно было, какие чувства у него вызывают эти воспоминания. Как ни странно, не самые плохие, похоже.       – Когда я вырос, я не мог понять, – сказал наконец он. – Я был очень красив, если бы у меня были светлые волосы, меня нельзя было бы отличить от благородного эльфа… даже Высшего. Я отлично знал свою работу. Я выучился письму, чтению и счёту вдвое быстрее сверстников.       Интересно… чему-то их всё же учили? Может быть, они частично были чем-то вроде японских гейш – могли развлекать хозяина не только сексом, но, скажем, чтением? Писали за хозяев письма?       – Я легко читал и понимал прочитанное с первого раза. Я думал, что магия окажется мне недоступна, как всем прочим вещам, однако разобраться в учебниках для меня не составило труда. Моя кровь не повлияла на мои способности. Почему вещью был я, а не благородный эльф-полукровка, который не в состоянии освоить простейшие заклинания? Как можно доказать, что это правильно?       – Никак, Генри, – не сдержалась я. – Потому что это неправильно.       – Вещи были разные, – продолжал Генри, словно не услышав меня. – Бóльшая часть не понимала простейшего. Оставшиеся не могли быть моими конкурентами. Мне было понятно, почему стали вещами они. Но непонятно, почему я тоже стал вещью. Моя кровь считается грязной, потому что моей матерью была принцесса из рода Тёмных эльфов. Если бы она влияла на мои способности – делала меня дураком, способным только на то, чтобы неподвижно лежать, пока его имеют, таким, каких среди остальных вещей было большинство, – я бы понял. Но мой ум острее, чем у моих хозяев, и моя кровь такая же красная, как у них. Почему вещью стал я?       – В Сааранне считается, – продолжал он, – что Тёмные эльфы хуже животных и их кровь портит любую. Я так и не понял, в чём выражается то, что она испортила мою. Теперь я думаю, что в отношении меня эта установка неверна.       – Генри, знаешь, – осторожно начала я, – мне кажется, она вообще неверна. В тех условиях, в которых вас держали, мог отупеть самый умный и способный ребёнок. Если бы вместе с вами жил мальчик из благородного рода, с ним было бы то же самое. Ты, видимо, оказался наименее подвержен влиянию обстановки либо самым упрямым. Это просто… не знаю, как сказать. В нашей истории, конкретно в истории России, было время, когда крепостных крестьян не считали за людей. В истории Америки, да, в общем-то, не только в её истории, людьми не считали негров. Это именно что социальная установка, не связанная с реальностью. Ведь так удобно пользоваться другими, как рабами, оправдывая себя тем, что эти существа ниже тебя и ни на что другое не способны. Человечество изживает расизм, а эльфам, похоже, это не нужно.       – Эльфы считают людей животными, – сказал Генри. – Низшими существами. Было бы странно, если бы они попытались поменять общественное устройство, взяв порядки развитых стран Нижнего Предела за образец.       – Ты тоже считаешь людей низшими существами? – спросила я, внутренне подобравшись.       Генри опять задумался.       – Во всяком случае, не всех, – осторожно ответил он. – Тебя не считаю.       Можно выдохнуть. Правда, Генри никогда ко мне не относился как к грязи под ногами… или не показывал этого. Даже в начале нашего знакомства. Он бывал резок, но не более.       – Ты знаешь, – задумчиво сказал Генри, – после знакомства с тобой и твоими друзьями для меня многое переменилось. Я сначала отнёсся к тебе так же, как к другим людям. А потом… после того, как ты помогла мне… Я понял, что не могу к тебе так относиться. Я пытался понять, почему ты должна быть ниже меня, но ты…didn’t fit the pattern.       Я нахмурилась, пытаясь понять его английскую фразу.       – Я хотел сказать, – продолжил он, заметив моё недоумение, – что я анализировал тебя так же, как себя, когда пытался выяснить, почему меня можно считать вещью. И ты так же не соответствовала понятию «низшее существо», как я не соответствовал понятию «вещь». А потом я познакомился с твоими друзьями. Оборотни среди эльфов считаются ниже людей, а воины Братства держали себя лучше большинства эльфов, которых я знал. Их не интересует моё происхождение. Они не смотрят на меня как на отвратительное насекомое. Они разговаривают со мной как с равным. Почему князь Див должен быть ниже владычицы Финэриэль, которая едва меня не убила, когда назначала придворным ювелиром и главным поставщиком магических артефактов? Почему Лед Серебряный должен быть ниже тех магов, которые выжгли мне лицо? Это неправильно.       Пока я пыталась отцепиться от мыслишки, вещавшей, что владычица Финэриэль, кажется, не слишком умна, Генри, немного помолчав, добавил:       – Я не встречал никого лучше тебя, Дива и Леда.       Я опять впала в пограничное состояние. С одной стороны, меня тронуло его признание, а с другой… как воспринимать то, что он поставил меня на одну доску с братьями Серебряными? Мне надо восторгаться? Умиляться? Негодовать?       Наступила тишина. Я тщетно пыталась решить задачу с тремя неизвестными, которую мне неожиданно подкинул Генри, а автор задачи созерцал кварц с включениями шерла (судя по тому, что шар стоял на столе, пока Боэн набрасывал эскиз, он служил ему источником вдохновения. Этакая шерлово-кварцевая муза).       Когда я почти сдалась, подумав, а не спросить ли Дива – Див, по-моему, всё знает, наверняка Генри он понимает куда лучше, чем я, – Генри, аккуратно повернув шар другой стороной, мечтательно сказал:       – Если бы моими хозяевами были Див и Лед, я никогда бы их не оставил.       Напоминаю: меня уже этот странный разговор набил недоумениями под завязку. Если бы эти слова прозвучали во время беседы о хозяевах Генри, я бы, вероятно, прониклась праведным гневом и вопросила, какого, собственно, х…, то есть фига? Ты был рабом, избавился от рабства, а сейчас говоришь, что не избавлялся бы при иных обстоятельствах? Это как вообще?!       Однако сейчас я оказалась способна только уставиться на моего абсолютно нелогичного эльфа, открыв рот и издавая невнятные звуки, которые должны были превратиться в хоть какие-нибудь вопросы, – гневные, стыдящие, изумлённые, – но не превратились.       Как ни был Генри поглощён серебристым блеском шерловых стрел, непонятное бормотание, доносящееся с моей стороны, он заметил.       Кажется, моя реакция поставила его в тупик. Он с минуту пристально меня разглядывал, потом, наверное, припомнил наш разговор о ревности, потому что поспешно добавил:       – Разумеется, если бы они встретились мне, когда я был вещью.       Я пискнула. Для меня это совершенно не разумелось.       Генри сосредоточенно созерцал меня, пытаясь понять, что означает моя мимика вкупе с оставившей меня способностью внятно объясняться. По-видимому, он пришёл к выводу, что я опять не понимаю (и был прав), а значит, надо объясниться самому.       – Потому что они очень красивые.       Я вжалась в кресло и закрыла рот, но глаза помимо моей воли раскрылись ещё шире. Генри выпрямился, сложил руки на коленях и нахмурился.       Этой передышки мне хватило, чтобы немножко совладать с собой. Я посмотрела на кварц, отражающий огоньки свечей, и ухитрилась вспомнить, что Генри мне говорил о красоте. Перефразируя Волка Ларсена, красота всегда права. Красота оправдывает всё.       Всё?       Я прокашлялась.       – Ты же не хочешь сказать, что, если бы они тебя насиловали, избивали, издевались над тобой, ты бы всё равно…       – Нет, конечно! – воскликнул он с негодованием, как будто я сказала что-то кощунственное. – Они же truly amazing… истинно прекрасны! Ни один из них никогда не стал бы так со мной обращаться! They are immeasurably higher than my masters!       Я чувствовала себя так, как будто несколько часов билась над сложной задачей по алгебре и вдруг нащупала решение.       – То есть те, кто истинно красив, обладают не только физической красотой, но и внутренней? Они добры, милосердны, справедливы…       – Само собой!..       Вроде и близко решение, но чувствуется подвох. Что-то здесь не сходится…       – …Но таких очень мало, – закончил Генри.       Я выбралась из кресла, сделала круг по комнате и уселась на диване поближе к Генри.       – Несколько дней назад, – заговорила я, не торопясь, – когда мы с тобой собирались на Праздник Зимнего солнцестояния, ты говорил о красоте. О том, что если человек красив, он может добиться всего чего угодно. О том, что красоту нужно беречь. Только, как я поняла, речь шла исключительно о физической красоте.       – Да, – подтвердил Генри.       – Исключительно о физической?       – Да.       – А сейчас ты говоришь о красоте нравственной.       – Да.       – В связке с красотой физической.       – Да.       Мы уставились друг на друга.       – Одно другому не противоречит, – на всякий случай заметил Генри.       – Генри, – сказала я, – видишь ли, красота физическая далеко не всегда связана с красотой нравственной. Человек может быть прекрасен душой и безобразен внешностью.       – Я не спорю, – не сразу ответил Генри. – Физическая красота хороша всегда. Если она включает нравственную красоту, превращается в красоту истинную.       – По мнению эльфов?       – Первое – да, второе я вывел сам. Когда я лучше узнал тебя и твоих друзей. Кроме того…       Он снова задумался.       – Кроме того, мне кажется, нравственная красота может влиять на физическую.       – В смысле?       – Когда я впервые увидел тебя, вовсе не посчитал тебя красивой.       – Ну, строго говоря, так и есть, если среди людей я ещё могу как-то сойти за миловидную… с очень большого расстояния, то по эльфийским меркам я должна быть уродиной.       – А потом понял, что никого красивее тебя не встречал.       Я смущённо зарделась.       – Красивее тебя, Дива и Леда, – уточнил Генри.       Я не стала расстраиваться – ведь это же Генри, чего от него ждать! – и фыркнула:       – Причём, полагаю, Див куда красивее. Генри, есть такое хорошее выражение: «Красота в глазах смотрящего».       Генри ласково улыбнулся мне:       – Думаю, это так.

***

      Я не обладаю ни малейшим талантом к сложным разговорам, и длинная беседа с Генри изрядно меня утомила. Ночь, кстати, меня тоже утомила, и про праздник я вспомнила лишь наутро (строго говоря, это был день) за завтраком (или за обедом).       – Генри! Завтра Новый год!       Генри спокойно посмотрел на меня:       – Я знаю.       – Мы… будем его как-то отмечать?       – Если тебе хочется. Как я понял, это традиция.       – Ну да, праздновать в кругу семьи… Но, получается, надо что-нибудь приготовить.       – Я скажу повару. Чего ты хочешь?       – Ну…       Как-то это странно звучало. Не подходяще к празднику.       – Я подумала, может быть, нам что-нибудь самим приготовить? – несмело предложила я. – Правда, с готовкой у меня всё сложно… но, думаю, с салатом оливье я справлюсь.       Генри задумался.       – Что должно быть на новогоднем столе?       – В каждой семье по-разному, лично для меня – обязательно оливье и мандарины, – рассмеялась я. – Моя мама обычно делала ещё мясо по-французски, хотя, думаю, к Франции этот рецепт не имеет отношения… просто жареное мясо, сверху сыр и шампиньоны. Холодец – у моей мамы он очень вкусный получается, но с ним я точно не совладаю… короче говоря, какое-нибудь мясо или рыба, нарезка – колбаса там, сыр, и… да! Бутерброды с красной икрой, как я могла забыть!       Генри сосредоточенно что-то листал в телефоне.       – Холодец – это мясное желе? – подозрительно спросил он.       – Ну… в общем, да.       – Это вкусно?       – Да!       – Можно попробовать приготовить…       – Нет, Генри, даже не будем связываться. Мне кажется, можно обойтись оливье, мандаринами, каким-нибудь жареным мясом, хоть курицей, взять колбасы… и, боюсь, за продуктами придётся прямо сегодня ехать.       – Как скажешь, – согласился Генри, которого путешествие в Ступино, в отличие меня, нимало не испугало. – Надо составить список продуктов, которые необходимо купить.       Когда мы выехали из села, Генри, который уже долго что-то сосредоточенно обдумывал, сказал:       – Ты говорила, что Новый год отмечают всей семьёй.       – Ну да, – ответила я, отрываясь от созерцания заснеженных полей. – Считается, что это семейный праздник.       – Я думаю, нам надо пригласить Дива и Леда.       Я до этого отвечала Генри, скорее, по инерции, занятая обдумыванием похода по магазинам. Терпеть не могу это занятие… а какая там будет давка… фу… Однако предложение пригласить братьев мигом выдернуло меня из размышлений. Я подскочила на сиденье:       – Что?!       – Я думаю, это будет правильно. Див же приглашал нас на праздник.       Ёжкин кот, а он прав, не поспоришь…       – Послушай, Генри, – сказала я после недолгого размышления, – ты прав, но мне хотелось бы встретить Новый год только с тобой. Может быть, мы их на Рождество пригласим?       Генри нахмурил было брови, но лоб его вскоре разгладился.       – Никак не могу запомнить, что у вас Рождество седьмого января, а не двадцать пятого декабря. Хорошо.       Собственно, наш поход прошёл не так уж плохо. Мясной прилавок мы случайно выбрали тот, где торговала внушительная дама с усиками, которую летом очаровал Див. Я её не помнила, зато она меня узнала, и я, сообразив, что к чему, быстро сориентировалась и сказала, что вот, собрались все вместе праздник отметить… Див, то есть Дима должен завтра приехать… а, это брат его, да. Короче, нам вынесли со склада здоровенный кусок наилучшей телятины, которая только там была, и килограммов пять отличных куриных окорочков. От количества курятины я обалдела, но нам её практически всучили за бесценок.       Когда мы пошли дальше, Генри поинтересовался, что здесь сейчас происходило. Пришлось рассказать ему о подготовке к летним шашлыкам.       Кстати, с овощами и фруктами получилось то же самое: я, конечно, продавца не помнила, но он сам нас окликнул. В итоге мы оказались с неимоверным количеством вкуснейших мандаринов, помидоров, огурцов, болгарского перца, редиса и почему-то с парой огромных кочанов капусты. У меня начала зарождаться мысль, что неплохо бы летом вытащить Дива несколько раз сюда за покупками, чтобы потом пользоваться неограниченными скидками.       Загрузив машину, Генри захотел осмотреть город. Даже перед новогодними праздниками не было такой толчеи, какая бывает в столице, и мы долго бродили по уютным улочкам, засыпанным песком. Как ни странно, старые дома Генри понравились больше, хотя часто они имели довольно ободранный вид. Парк стоял заснеженный и, несмотря на гуляющих людей, сонный. Странно, никак не могу вспомнить, где я целовались с Геральтом и на какой лавочке мы сидели…       Домой мы возвращались затемно. Генри был возмутительно свеж и бодр, а я устала настолько, что у меня слипались глаза, поэтому Генри сначала отнёс в дом меня, а потом отправился разгружать машину. Я хотела ему помочь, но ноги отказывались слушаться.       Мне забота уже была не в новинку, однако до сих пор заставляла меня удивляться. Тем более такая… гипертрофированная, которая шла от Генри. Когда-то – казалось, что очень давно, а на деле едва ли больше двух месяцев назад, – я думала, что мой эльф не понимает чужих эмоций и не умеет их считывать, и он сам это признавал. Однако то ли тогда он ошибся, то ли умудрился в рекордно короткий срок развить сочувствие, то ли оно действовало только в отношении меня. Ну как сейчас, например. Я устала, но не до такой степени, чтобы не могла самостоятельно выйти из машины и зайти в дом. Однако Генри, не задав ни единого вопроса, из салона меня вытащил, отнёс в дом, раздел и уложил под плед, а сам вернулся к машине. Протестовать было совершенно бесполезно, то есть протестовать я могла сколько угодно, но Боэн начисто моё возмущение игнорировал. Всё-таки твердолобая упёртость у него была – он решил, что я устала, следовательно, надо меня отнести в дом, раздеть и уложить, и пусть я там валяюсь, пока он не закончит начинять продуктами наш крохотный холодильник, не разогреет ужин и не накроет на стол. И мне надо уловить момент, когда Генри на стол накроет, но ещё не совсем, чтобы успеть выбраться из-под пледа и занять место за столом. Выберешься раньше – понесёт обратно под плед, и брыкаться и вырываться бесполезно, он же уже решил, что я устала! Выберешься позже… а никуда, собственно, позже и не выберешься, потому что он притащит еду к дивану и будет кормить с ложечки. Пытаться взывать к его перфекционизму – убеждать, что есть полагается за столом, а не на диване, – тоже бесполезно, потому что по его логике выходит следующее: ты устала – тебе тяжело вставать – ты автоматически приравниваешься к лежачему больному и тебя надо кормить из рук. Всё. Цепочка замкнулась. Лежачим больным я становиться не хотела и тщательно отслеживала нужный момент для того, чтобы сесть за стол.       После ужина меня отнесли в ванную, расчесали, заплели косу и уложили спать. Я протестовала, скорее, по привычке, но в душѐ была не против. День правда был напряжённый, и, хотя народу в Ступино было несравнимо меньше, чем в столице, всё же его было достаточно для того, чтобы у меня разболелась голова.       Тридцать первое декабря выдалось белым, мягким и светло-пасмурным. Лохматые снежинки тихо ложились на укрытую пуховым одеялом землю. Наши наряженные ёлки тоже присыпало снегом, и выглядели они, как на старых отечественных открытках – уютно, спокойно и вместе с тем по-праздничному.       Мы позавтракали и принялись готовить. Генри меня уверил, что кулинарных навыков у него столько же, сколько у меня, однако, пока я резала варёный картофель, яйца, докторскую колбасу и солёные огурцы, начала сомневаться в его словах – уж больно ловко он разрезал куриные окорочка надвое и натирал их солью. С мясом вышла небольшая заминка: засыпать его сыром решительно не хотелось, и Генри неожиданно предложил пожарить его на костре. Мне шашлык не приходил в голову, потому что Новый год я с семьёй никогда в деревне не отмечала. Идея была отличная. Мы вместе с Генри нарезали и замариновали мясо и отправились на огород – раскапывать мангал. Мангал был импровизированный: сложенный из обмазанных цементом кирпичей прямоугольный очажок, и я думала, что Генри будет недоволен, однако тот, кажется, даже слегка обрадовался. Оказалось, что, когда он предложил пожарить мясо на костре, он предполагал развести костёр и над огнём его пожарить – так он делал, добывая агаты в Бразилии.       Вечером, пока я нарезала к столу овощи, колбасы и копчёную грудинку и делала бутерброды с красной икрой, Генри пошёл на огород разводить костёр и жарить мясо. Покончив с нарезкой и бутербродами, я к нему присоединилась.       Горел, потрескивая, огонь в мангале. Дым поднимался вверх, путаясь в корявых ветвях старой яблони. Небо расчистилось, убывающая луна спускалась к горизонту, и звёзды сияли так же ярко и остро, как если бы её не было. Мороз пощипывал нос и щёки. Генри обнял меня, и я стояла, уткнувшись в его куртку. Тишина, казалось, звенела…       Странно, Юля рассказывала, что на новогодние каникулы здесь полно людей и фейерверки запускают с таким же остервенением, как в Москве. Однако сейчас казалось, что, кроме нас с Генри, в деревне нет ни души. Снова Див постарался?       Костёр прогорел, пламенели малиновые угли, и Генри аккуратно расположил над ними шампуры. Нанизывая мясо, он слегка морщился – шампуры у нас были почти такие же разнообразные, как посуда, – но мне ничего не сказал. Зашипел, попадая на угли, мясной сок, и вскоре потянуло сумасшедше вкусным запахом, так что у меня слюнки потекли.       Вернувшись домой, оставалось только достать из духовой печи окорочка, и можно было садиться за стол. Шампанское мы не покупали: я, особенно после попойки с Мирославом, упорно не понимала, что хорошего в алкоголе, Генри просто не пил, не видя в этом смысла. Зато лимонада было полно и самого разного.       Как ни странно, нам удалось абсолютно всё, даже оливье вышел весьма и весьма неплох. Телевизор мы не включали, и за наступлением нового года пришлось следить по часам. Будильник был старенький, чинёный ещё моим дедушкой – он всегда его заводил, когда ему нужно было вставать рано утром, чтобы ехать в Москву на работу, и его трескучий оглушающий звон я помнила до сих пор. Когда минутная стрелка сомкнулась с часовой на цифре двенадцать, мы торжественно чокнулись стаканами, наполненными шипучим лимонадом. Я поздравила Генри с наступившим Новым годом. Генри задумчиво меня созерцал.       – Кажется, на Новый год полагается дарить подарки? – спросил он.       – Ну… да, – несмело ответила я, прикидывая, насколько мой подарок может вообще потянуть на подарок.       Генри подвинул ко мне маленькую тёмно-синюю бархатную коробочку.       – Это тебе.       Я уставилась на коробочку, не веря своим глазам. Потом посмотрела на Генри. Он сидел в своей любимой позе – с идеально ровной спиной и аккуратно сложенными на коленях руками, – и с любопытством смотрел на меня.       Он точно не спрашивал у меня о том, полагается ли делать подарки на Новый год! Кажется, я упомянула об этом вскользь, когда рассказывала про ёлочные игрушки своего детства. Он запомнил и…?       С трепетом я взяла коробочку и открыла её.       Из чёрной глубины сверкнул потрясающий своей красотой камень.       Кольцо было совершенным, одновременно простым и изысканным. В переплетении тонких серебряных веточек – чёрный опал, такой, каких я никогда раньше не видела. Густо-чёрный крупный камень – кабошон не меньше сантиметра длиной – весь в живых пылающих искрах. Фиолетовые, ярко-голубые, как зеркальце на крыле сойки или шапочка лазоревки, пронзительно-синие, изумрудно-зелёные… и сливающиеся в два огненных сполоха алые!       Я лишилась дара речи. Камень вспыхивал от малейшего движения – искры, будто родники, пробивались на поверхность.       Это… мне?!       – На безымянный палец правой руки, – негромко подсказал Генри.       Я послушалась. Кольцо легко скользнуло на палец и село как влитое. Оно непостижимым образом сочеталось с кольцом-рысью, которое я носила, почти не снимая.       – Генри… это… у меня слов нет…       – Камчатка, – сказал Генри, и, клянусь, таким довольным я его ещё не видела. – Иногда там всё-таки попадаются неплохие образцы.       – Неплохие?!       – Я сказал бы – превосходные, но, полагаю, он был один, и я сомневаюсь, что там когда-нибудь найдут похожие камни.       – Это потрясающе…       – Да. Он хорош.       – Спасибо!       – Я рад, что кольцо тебе понравилось.       – Такое разве может не понравится?!       – Если бы вместо опала был бриллиант такого же качества, он бы тебе не понравился.        – А… ну да.       Заглядевшись на красавец-опал, я чуть было не забыла о подарке для Генри. Правда, после такого кольца отдавать его было едва ли не стыдно.       Я сходила в свой закуток за чёрным бархатистым мешочком и положила его перед Генри. Хоть мешочек догадалась новый купить…       – Вот. Это тебе.       Генри недоумённо свёл брови.       – Подарок?       – Да. Ты же сам сказал, что на Новый год полагается дарить подарки. Это, конечно, не сравнится с опалом, но… оставить тебя без подарка я не могла, а это единственное, что пришло мне в голову. И… вот, – я положила перед Генри небольшую открытку из плотной бумаги. – Художник из меня тот ещё, но, кажется, получилось не совсем плохо.       Генри, казалось, был ошеломлён. Он осторожно прикасался то к открытке, то к мешочку, словно не верил своим глазам. Я была как на иголках, потому что не ждала такой реакции. Предел моих надежд – что Генри будет приятно удивлён. Однако походило на то, что «приятно удивлён» очень бледно отражает его чувства. Кажется, я его шокировала.       – Подарок для меня? – неуверенно спросил Генри.       – Да, – кивнула я.       Генри в последний раз провёл длинными пальцами по гриве нарисованной лошади и аккуратно развязал мешочек.       – Мне никогда ничего не дарили, – пробормотал он.       На мой взгляд, там не было ничего особенного, тем более для геммолога-ювелира, который перевидал на своём веку немало редчайших и дорогих минералов. Тем не менее Генри рассматривал камешек так, словно я ему подарила величайшую драгоценность. Лабрадор не был совсем уж невзрачным: он обладал хорошей зеленовато-голубой иризацией и весь был словно засыпан мельчайшей золотой пылью, однако в руках Генри он превращался в великолепный самоцвет.       – Это один из моих самых первых камешков, – сказала я. – Тогда мне очень хотелось найти камешек небольшого размера, который можно всегда носить с собой. Этот попался в магазине на Шаболовке. Я подумала, что неплохо бы сделать из него кулон, и продавщица обещала передать его ювелиру, чтобы он посмотрел, как это лучше сделать, не сверля при этом камень. Вновь я туда приехала недели через три. Оказалось, что кулон без сверления не получится. И, знаешь, когда я его в руки взяла, он так заиграл, такие показал блёстки и переливы, которых при нашем знакомстве и в помине не было… словно соскучился. Я убедилась, что с камешком не ошиблась, и стала носить его в кармашке сумки в мешочке. А когда думала, что тебе подарить, долго не могла ничего придумать. В конце концов я решила подарить тебе что-то, что связано со мной и что ты, если бы захотел, мог бы держать при себе. Я нарисовала открытку и выбрала этот камешек.       Пока я говорила, Генри не выпускал камешек из рук, и мне стоило больших трудов не заглядываться на лабрадорчик, который я, казалось, знала до самой мельчайшей искорки, – настолько по-новому он заиграл. Потом Генри, бросив на меня неверящий взгляд, бережно положил камешек на мешочек и взял открытку. Очень надеюсь, что там было на что посмотреть. В художественной школе я не училась, но когда-то неплохо рисовала.       Генри рассматривал рисунок, казалось, целую вечность, потом перевернул листок и застыл. Сейчас я почти жалела о том, что мы не купили спиртное – меня начинала колотить нервная дрожь. Ну, что там так долго читать? Всего-то коротенькое новогоднее поздравление, потому что я никогда не была мастером придумывать пожелания. Просто я написала, что благодарна году уходящему за то, что познакомилась с Генри, что хотела бы провести новый год и все последующие только с ним. Что я люблю его.       Генри поднял наконец на меня глаза. Что было в их зеленовато-золотистой глубине? Изумление? Восторг? Недоверие? Счастье? И…       Он порывисто вскочил, подхватил меня на руки и прижал к себе. Я обвила руками его шею, уткнулась лицом в его ключицу и услышала шёпот:       – Я тоже тебя люблю.