Не смотри на горизонт никогда

Было темно и очень тихо; иногда казалось, что я ослепла и оглохла. Я лежала, боясь пошевелиться и лишний раз вздохнуть, боясь разблокировать телефон, чтобы посмотреть, ответил ли Див. Времени не существовало, вокруг стояла чернота, и вспыхнувшая на трельяже соляная лампа не оборвала ночь, а лишь вынудила отступить.       Я вскочила и дрожащими руками нацепила очки. Мне понадобилось несколько минут, чтобы понять, что у трельяжа стоит вовсе не Генри.       Пришёл. Всё-таки пришёл.       Теперь можно ничего не бояться.       Покидая особняк, я была словно в тумане. В голове стучала только одна мысль: всё закончилось. Всё осталось в этом мрачном доме: осколки разбитого счастья, умершие мечты, красавец-эльф с ореховыми глазами и ласковой улыбкой. Больше мне никто не будет так улыбаться. Больше ничего уже не будет.       За окном автомобиля мелькали огни никогда не спящего города, сливаясь в сплошное оранжевое полотно. Слёзы безостановочно текли по моим щекам. Теперь можно не сдерживаться. Я одна, и нет того, кто примчится ко мне, обнимет и спросит, что случилось. Нет и никогда не будет. Жизнь вернулась в свой круг, из которого уже не вырваться.       Я рыдала, когда машина проезжала между двух сияющих золотом башен на Ленинском проспекте; рыдала, когда за стеклом проносились монументальные сталинские дома, а с другой стороны белела скованная льдом Москва-река, за которой чернела громада Нескучного сада. Рыдала, когда машина свернула в тихий заснеженный двор и остановилась.       …Тепло и очень тихо. В комнате царит полумрак. Тьма затаилась в углах. На журнальном столике в подсвечнике горят три свечи. Рядом с подсвечником лежит «Потерянный рай» Мильтона, яркий красно-оранжевый том из серии «Библиотека всемирной литературы». Буквы с такого расстояния не различить, но обложка знакомая. Рядом с томом – тонкий, как жало, стилет, блокнот для зарисовок и карандаш. Предметы уже не расплываются. На моих плечах – мягкий пушистый плед, ноги обуты в тёплые тапочки, которые откровенно велики, в руках – кружка с травяным чаем. Мне тепло и… спокойно?       Чай душистый и очень вкусный. Кружка приятно греет ладони. Я делаю ещё глоток, промаргиваюсь, убирая с ресниц оставшиеся слезинки и… возвращаюсь в реальность.       Где я?       Журнальный столик из тёмного дерева, внушительный, причудливой формы, стоит перед большим диваном гранатового цвета с мягкими розовыми подушками. На диване лежит моя сумка и рюкзак. Вдоль противоположной стены тянется книжный шкаф. Полки большей частью занимают книги, но также на них лежат боевые ножи, напоминающие кинжалы, несколько маховых перьев ворона и, кажется, скальпели. Телевизора нет и в помине. Слева от двери – небольшой столик, возле которого стоит мягкий стул с узорчатой обивкой сиденья и спинки, на столике – тонкий ноутбук, мышка, стопка листов бумаги, тёмный стаканчик с карандашами, витой серебряный подсвечник с зажжённой свечой. Еле уловимо пахнет мёдом от плавящегося воска.       За моим правым плечом слышится шорох. Див, сидящий на широченном подоконнике, вытягивает ногу, свешивая её вниз, и сгибает другую в колене. Взгляд его устремлён в окно, чёрные брови слегка нахмурены. Я тоже смотрю в окно. Мне видно только сиренево-серое пасмурное небо.       Я не замечаю, как начинаю говорить.       Говорю обо всём. Об отвратительной сцене в кабинете. О своей глупости. О своих дурацких мечтах, которым никогда не суждено сбыться. О странных шутках кого-то там, за облаками, незримого, которому вдруг заблагорассудилось поставить на никому не нужную душу печать вечного одиночества.       Зачем он привёл её в мир? Посмеяться?       Слёзы снова застилают глаза, скатываются крупными каплями. Дешёвые, никому не нужные слёзы.       Чьи-то сильные руки подхватывают меня, бережно и осторожно, словно пёрышко, сажают на диван. Я всхлипываю и утыкаюсь в нежный чёрный шёлк косоворотки, вдыхая лёгкий лавандово-мятный аромат, чувствуя надёжное, крепкое, но невесомое объятие и тёплую ладонь на своих волосах.

***

      Я жмурюсь от белого света, вливающегося в окно, и не могу понять, почему на окне нет штор, а я лежу под мягким косматым пледом на застеленной покрывалом кровати. И что-то странное видится в стенах… Они точно были золотисто-коричневого цвета. Точно. Я их ещё с бронзитом сравнивала. Но эти бордовые!       Вчерашнее вспомнилось внезапно и остро. Всё верно. Это ведь не моя спальня.       Даже здесь были полки с книгами, стопками бумаги, блокнотами, альбомами и стаканчиком, полным остро заточенных карандашей. Я встала, поёживаясь, всунула ноги в тапочки – судя по размеру, они были мужские, войлочные, очень тёплые и, на мой взгляд, новые, – и, шаркая, подошла к полкам.       «Мастер и Маргарита» Булгакова, книги Ремизова, Леонида Андреева, Бориса Зайцева, Стругацких, томики Блока, Бальмонта, Лермонтова, Тютчева, Фета, Эдгара По, «Морской волк» Лондона. Шикарное издание Шмелёва, я бы сама не отказалась от такого – под одним переплётом «Старый Валаам», «Лето Господне» и «Богомолье». Честно говоря, немного неожиданный набор. Впрочем, я и представить себе не могла, что читает Див.       От полок я перешла к окну и уставилась на заснеженную реку с воронами, что-то ковырявшими на льду, на голый и чёрный Нескучный сад, на машины, проезжающие внизу.       Квартира на Фрунзенской набережной. В сталинском доме. Вполне возможно, одном из тех, которыми мы с сестрой любовались с противоположного берега.       В спальне была дверь в гардеробную, но скромность не позволила мне туда сунуться, и я тем же черепашьим шагом выползла в гигантских размеров холл, поглазела на выложенные деревом стены и отправилась в комнату.       Я успела неплохо рассмотреть её накануне. Приятный пудрово-розовый цвет стен, окно с широченным деревянным подоконником без тюля, штор и занавесок и стеллаж во всю стену, забитый книгами. Почти все они были по медицине – анатомия, паталогическая анатомия, физиология, военно-полевая хирургия. На нижней полке в углу ютились Сенека, Монтень, Парацельс, Гиппократ, Авиценна. Я полюбовалась на полунож-полукинжал с чёрной деревянной ручкой. Див здесь? Ведь это точно его квартира.       В комнате витал лёгкий запах выпечки, и я пошла на поиски кухни. По пути обнаружила большую строгую ванную с, собственно, ванной и туалетом, ещё один санузел – скромнее, с душевой кабиной, – и попала наконец на кухню.       Кухня была под стать всей квартире, то есть здесь могло уместиться четыре наших кухни. Или пять. Она была отделана деревом, с окном и выходом на балкон. На обеденном столе стоял укутанный в потник чайник и две кружки. Сам хозяин квартиры обнаружился за плитой: он – традиционно – пёк блины.       Я села на мягкий удобный стул.       – Доброе утро.       Див покосился на меня. Волосы его были собраны в хвост нормальной серьёзной длины, и на заморенного студента князь уже не походил. Я невольно засмотрелась на него: он был одет в свободные светло-бежевые штаны и белую футболку, и вид у него был до странного домашний.       – Пожалуй, не буду тебя разубеждать, – сказал Див, – хотя, по моему мнению, час пополудни сложно назвать утром.       Он поставил на стол блюдо с пышущими жаром румяными блинами, небольшую деревянную розетку с топлёным маслом, мёд и сметану. Я внезапно ощутила, что не ела со вчерашнего ланча.       Всё было необыкновенно вкусным, и, кажется, я умяла больше половины блинов. После завтрака, соединёнными усилиями убрав со стола и помыв посуду (я хотела сама это сделать, но Див не дал), мы отправились в большую комнату. Я села в один угол дивана, поджав под себя ноги, Див развалился в противоположном.       – Как ты понимаешь, квартира моя, – сказал он. – Я здесь почти не живу, поэтому можешь оставаться, сколько захочешь. Запасные ключи в ключнице в прихожей.       Я кивнула:       – Спасибо тебе… не знаю, что бы я без тебя делала.       Моё хорошее настроение быстро рассеялось. О произошедшем вчера я старалась не думать, у меня хватало насущных проблем. Например, необходимо что-то решать с жильём. Всё-таки я недальновидна – надо было соглашаться на квартиру, когда Генри предложил купить её для меня. Свою зарплату я тщательно откладывала, но на квартиру-однушку в Москве её не хватит… А может, вообще из Москвы уехать? Работа здесь уже не держит.       Господи, как я могла забыть. Кай. Что с ним делать?       Объективно, ему было бы лучше у Генри, и Генри точно никакого вреда собаке не причинит. И, хотя хозяином по документам значилась я, куплен щенок был на его деньги.       Но я так к нему привыкла… К тому же, купить собаку было моей идеей. Надо будет его забрать, когда обустроюсь. Если Генри отдаст…       Глаза наполнились слезами, но Див внимательно меня рассматривал. Снова рыдать перед ним совершенно не хотелось, он и без того уже достаточно со мной возился, и я лишь шмыгнула носом и завернулась в плед.       – Что думаешь делать? – спросил Див, слегка прищурившись.       Я пожала плечами.       – Надо искать жильё. Спасибо тебе огромное, но постоянно у тебя жить я не смогу, а к родителям не хочу возвращаться. Скорее всего, придётся переехать в область и попытаться найти там работу. Когда устроюсь… когда устроюсь, нужно будет забрать Кая.       – Из-за этих мелочей ты собиралась плакать?       – Див, кому как, для меня это не мелочи. Я всю жизнь прожила в Москве, из этого не следует, что я сильно её люблю, но…       – При Братстве есть библиотека, – сказал Див, не дав мне закончить. – И там весьма бы не помешал ещё один библиотекарь. Тихая, спокойная обстановка, куча книг по военному делу, зоологии, зоопсихологии и палеозоологии, вежливые читатели – всё, как ты любишь. Всем принадлежащим к Братству, в том числе тем сотрудникам, которые удовлетворяют его нужды, полагается жильё, так что от квартиры ты не отвертишься.       Я смотрела на него, открыв рот.       – Но… э…       – Ты мне возражать будешь? – ласково осведомился Див, и желание спорить у меня пропало.       – Спасибо тебе, – пробормотала я, сжав в руках краешек пледа. – Ты меня просто спасаешь…       – Не преувеличивай, – отмахнулся он. – Мне нужен библиотекарь, ты специалист. Ни о каком спасении тут речи не идёт. Но поговорить я сейчас хотел не об этом.       Я вопросительно посмотрела на него, пытаясь не думать о том, как сейчас выглядит моё опухшее от слёз лицо. Я даже в зеркало на себя взглянуть не решилась.       – Ты рубишь сплеча. Не стоит торопиться и паковать чемоданы после первой же серьёзной размолвки. Ты с ним даже не поговорила толком.       – Что значит «не поговорила»? – опешила я. – Див, я же тебе рассказывала. Я ему твёрдо и ясно сказала, что прошу его отказаться. А он, блин, просто стал предлагать держать меня подальше от особняка, пока он там трахает всех подряд! Ты извини, конечно, но, если ему возможность спать с кем попало важнее меня, я не собираюсь с ним оставаться!       – Не кипятись, – спокойно сказал Див. – Я и не думал тебя осуждать. Ты всё сделала правильно. Вопрос здесь в другом. Ты действительно его любишь, и он на самом деле нужен тебе?       – Див, вопрос здесь вовсе не в этом! Он меня не любит, и я ему не нужна!       – Он тебе так сказал?       – А что ещё я должна была подумать, когда он…       – Он тебе так сказал? – спокойно и твёрдо повторил Див.       – Это же очевидно!..       – Как я понимаю, не сказал. Если ты любишь его и он тебе нужен, ты не можешь не понимать, что с ним легко не будет. Он эльф с изломанными представлениями о мире, он привык думать только о себе – что понятно, потому что, кроме него, никто о нём не думал. И ты – единственная, о ком он согласен думать, кроме себя. Ты можешь его бросить, и, если ты это сделаешь, наверняка сохранишь нервы и силы. Но, если ты в самом деле его любишь, то с ним придётся поговорить. Ты очень вовремя его оставила: он, похоже, привык, что ты постоянно рядом, и подзабыл, как он жил, когда тебя не было. Расслабился или разбаловался – как тебе будет угодно. Зато сейчас Генри вспомнит. Не берусь предсказывать, но вряд ли второй разговор будет похож на первый.       Я молчала, испытывая странные чувства. Обида на Генри никуда не делась, но понемногу становилось стыдно. Мы вместе – серьёзно вместе – всего два месяца. У нас бывали разногласия, но разногласия, скорее, умозрительные, когда каждый может безболезненно остаться при своём мнении. Ясное дело, что с сексом так получиться в принципе не могло. Моя ошибка была в том, что я вообразила, будто спать Генри станет только со мной. И это после того, как выяснилось, что для него понятие ревности вообще не существует! Он даже не то что посчитал, что мне, как и ему, безразлично, с кем он занимается сексом, ему это просто-напросто не пришло в голову!       Другое дело, что я не знала, от чего мне было больнее – от того, что ему доставляла удовольствие другая женщина, или от того, что он отказался ко мне прислушаться.       Хотя, блин… по-своему, очень по-своему, Генри ко мне прислушался. Он же не сказал, что будет поступать, как хочет, и моё мнение его не интересует. Он попытался предложить компромисс, не сообразив, что для меня это не компромисс вовсе…       Может, и правда я тороплюсь хоронить наши с ним отношения?       – Тебе нужна передышка, – сказал Див, наблюдая за мной. – Живи здесь, сколько хочешь, занимайся, чем хочешь. Когда почувствуешь, что готова, поговоришь с ним ещё раз, если будет желание. У тебя есть деньги?       – Ну, Див, блин, не хватало, чтобы я ещё и на твои деньги жила!       Он демонстративно закатил глаза.       – Да, конечно, ты непременно меня разоришь! Холодильник ломится от еды, так что готовить тебе в ближайшие дни не придётся. Собственно, учитывая, как Брацлав обрадовался, что ему есть, кого кормить, готовить, возможно, не придётся вообще.       – Ещё и Брацлаву от меня лишние хлопоты…       – Это не хлопоты, это благодеяние! Ты избавляешь нас от необходимости созерцать его кислую рожу и выслушивать, что «он наготовил, а никто не ест!».       – Ну… тогда спасибо. И ему, и тебе. Ты меня очень выручил.       – Ничего не могу поделать со своим добрым сердцем, – ехидно отозвался Див, и я вспомнила, что он терпеть не может, когда его благодарят.       – Слушай… а ты сильно сегодня занят?       – Мне нужно уехать в Ставку, но могу ещё остаться на пару часов.       – А мы можем сходить с тобой в Нескучный погулять?       …Нескучный был пуст и тих. Больше белые хлопья снега лениво кружились в воздухе. Мы шли по безлюдной набережной, я, ёжась от пронизывающего ветерка, глубже убирала подбородок в шарф и думала, что мне не стоит жаловаться на жизнь. Судьба, наверное, любит меня по-своему, если посылает таких друзей. Див шёл рядом, высокий, подтянутый, красивый, снег таял на его волосах. Он держал меня под руку, словно окутывая чувством защищённости и спокойствия. Даже если с Генри ничего не получится и я останусь одна… хотя одна – это явное преувеличение, – мне не придётся бороться в одиночку. Неопределённость исчезла, работа у меня уже была, жильё, можно сказать, тоже. А чувства… что ж, если не получится с Генри, с меня хватит. Не всем суждено найти свою половинку и создать семью, и в моём случае это было очевидно уже в юности. Бесполезно перечить судьбе.       Но Генри… нет, о нём я не буду думать. И так слишком много пролила слёз, хватит.       Проводив меня до дома, князь уехал, и я, будучи в более здравом рассудке, сумела насладиться и великолепием выложенного светлым рисунчатым мрамором подъезда, и просторного, с зеркалом во всю стену, лифта, и широкого коридора, ведущего к квартире. Див вкусом обладал совершенно точно. Сам он рассказывал о приобретении квартиры небрежно, ничуть не хвастаясь, хотя история была занимательная. Занимательна она была прежде всего расставлением приоритетов у Влада и Дива. Получив первый крупный гонорар, Истомин купил жутко дорогую машину, и оставшихся денег хватило лишь на скромную однушку на окраине Москвы. Див где-то откопал древнюю, безнадёжно не на ходу «волгу» и оставшиеся деньги потратил на квартиру на Фрунзенской набережной. Машину он починил, и она до сих пор преспокойно ездила, правда, пользовался ею Див редко.       Что мне точно было ясно – прямо сейчас я возвращаться не буду. Да, несмотря на то, что обида никуда не делась, беспокойство начинало подзуживать. Генри не спал один, значит, этой ночью он не спал (проще было поверить в то, что Див его вырубил, чем в то, что Генри заснул) и спать не будет, пока я не вернусь. Хотя… возможно, у него поменялось отношение не только к сексу, и его вместо меня устроит любая эльфийка…       Я тряхнула головой. Нет, не буду я про это думать. О Кае беспокоиться нечего, Генри сам не поест, но собаку накормит. Всё. Мне нужна передышка. И, раз на несколько дней я здесь задержусь, можно переместить в гардеробную всё необходимое.       Конечно, гардеробная значительно уступала той, что была в особняке Генри, да и Див пристрастием к шмоткам не отличался. Я без удивления обнаружила несколько комплектов формы, домашние мягкие футболки и брюки. Была здесь и более экзотическая одежда вроде джинсов с низкой посадкой, по-видимому, эстрадная. Я представила, на чём держались эти джинсы, снова потрясла головой и подвинула их, чтобы повесить свою пижаму.       Однако дальний угол гардеробной оказался занят. Не веря своим глазам, я извлекла на свет Божий толстый, мягкий и, по-видимому, очень тёплый халат приятного коричневого цвета с едва заметным золотым шитьём. И был он стопудово мужской, причём мужчина ростом должен был быть с Дива.       Но, блин, не носит Див халаты! Или… носит?       Ладно, похоже, всё-таки носит. Я же его дома видела… ну, только в деревне в избушке. И утром сегодня. И ему совершенно не с чего было рассекать передо мной в халате. Да, странно. Блин, да что странного в мужчине, который носит дома халаты?! Просто непривычно. И, в конце концов, может быть, он его после душа надевает.       Подумала я и обнаружила банный халат, бежевый, пушистый, так же, без сомнения, тёплый и того же размера.       Ну вот, всё сходится. В домашнем халате он ходит, соответственно, дома, банный надевает после душа. Всё логично.       А почему банный халат висит в гардеробной, а не в ванной?       Я задумалась. Я даже сходила в ванную, где обнаружила только полотенца.       Может, не повесил ещё… да, в конце концов, какая разница? Шерлок Холмс и доктор Хаус, которые болели в детстве и пол заодно сменили… Заняться мне нечем! Всё, вешаю пижаму и иду себе. На полках в гостиной стоят замечательные медицинские атласы – мелованная бумага, цветные иллюстрации, очень интересно поглядеть. Сейчас халат подвину и…       И на меня с вешалки бесстрастно воззрился костюм.       Я поморгала. Я сделала круг по спальне. Я даже воды выпила, прежде чем вернуться в гардеробную и вытащить костюм, который никуда не делся.       Действительно, костюм. Мужской. На Дива. Даже мне понятно, что из дорогого материала – тонкий, но мягкий и тёплый, похоже, кашемир. Тройка, то есть с жилетом, причём жилет с кармашком для часов! Мало того, даже галстук был! Бордовый.       Пусть читатели не думают ничего такого, я видела мужские костюмы, тройки в том числе. Но ненависть Дива к официальной одежде стала притчей во языцех.       Ну… ладно. Значит, костюм он всё-таки надевал. С галстуком. Правда, или у него были проблемы со зрением, или у его стилиста, потому что даже мне было ясно, что коричневый такого тёплого оттенка, да ещё с бордовым галстуком, Диву категорически не подойдёт. Куда при его иссиня-чёрных волосах, серых глазах, в которых иногда играют ярко-синие блики, и белой коже?       Ну…. Ладно! У всех бывают неудачи. Диву подбирал костюм стилист-дальтоник. Не повезло. Ладно.       Я вернула костюм на место, и при виде висевшей за ним байковой пижамы меня накрыл истерический хохот.       Нет, очень милая пижама. Тёплая. Мягкая. Белого цвета в голубеньких колокольчиках. Просто прелесть!       Блин, я хочу увидеть в ней Дива!!       Как следует отсмеявшись, я задвинула в угол этот странный набор, повесила свою пижаму и пошла в гостиную. Меня уже преследовал страх обнаружить невзначай розовый домашний костюм единорога.       Пока я развлекалась в гардеробной, стемнело. К счастью, люстры в квартире были. Я зажгла свет и подошла к полкам.       Да, атласы несомненно занимательные. Стоят в углу, просто достать… а это что за стопка блокнотов?       Я взяла блокноты, уселась на диван и позабыла про атласы.       Блокноты были из тех, которые художники используют для набросков, из довольно плотной бумаги. А Див, как оказалось, любил рисовать.       Судя по пожелтевшей бумаге, рисунки были старые, все сделаны простым карандашом. Невероятной красоты и точности пейзажи – сколько же терпения надо, чтобы прорисовать все эти листики и травинки! – великолепные поджарые лошади…       Или вот. На рисунке изображена комната с очень большим окном и высоким потолком. Справа и слева от окна – застеленные узкие кровати. Посередине – стол, заваленный книгами. За столом на скамейке – худенький мальчик-Дракон, с ещё небольшими крыльями. Мальчик подпёр голову тонкой рукой и погрузился в книгу.       Портреты. Лед, здесь уже воин, которого даже в облике атрокса легко узнать. Бересклет, совсем юный, с задорной улыбкой. Окараны с необыкновенно умным взглядом. Прошлое Дива, о котором он никогда не рассказывал и о котором я и не надеялась узнать.       Заснеженный зимний лес. На снегу тёмные пятна. Над ними на голом чёрном суку сидит ворон.       Яркая весенняя полянка, листики на деревьях только-только раскрылись. Вороной ахалтекинский жеребец, прекрасный в своей настороженности.       Снова портреты. Юноша, склонившийся над гитарой, – Влад Истомин. Мирослав, высокий и стройный, в белых брюках и белой футболке, небрежно присевший на подоконник, в пальцах зажата сигарета. Напротив него – забавный квадратный мужичок в клетчатом костюме, возбуждённо размахивающий ручками. По искривившемуся рту Мирослава ясно, что мужичок сейчас будет послан в далёкое пешее путешествие, и его немножко жалко – он похож на режиссёра из мультика «Фильм! Фильм! Фильм!».       Снова Истомин. С невероятно страдальческим видом он стоит, понурившись, возле пианино. За пианино сидит блондин в строгом костюме и смотрит на Влада доброжелательно и ободряюще.       Уютная студия. Влад и Див, здесь совсем ещё мальчик, худенький, с короткой стрижкой, склонились над текстом. Блондин в костюме сидит напротив. Спина его идеально ровная, на коленях лежит портфель, на портфеле – раскрытая тетрадь. Две стопки тетрадей на стуле рядом.       Портрет блондина. Он очень красив, до неправдоподобия, Див ему польстил? Большие тёмные глаза, аккуратный тонкий нос, острый подбородок, лёгкая, немножко снисходительная улыбка на идеально очерченных губах.       Я переворачиваю страницу. Зарисовки из студии, с концертов, из гостиничных номеров. Надолго застреваю на пейзаже – море, луна, лунная дорожка. При всей простоте, пейзаж фантастический.       И почти на каждой странице – блондин. В аудитории за кафедрой. За пианино. С книгой в руках. Сонный, взъерошенный, в халате и с дымящейся чашкой. За столом, на котором разложена кипа тетрадей. За древним компьютером. Портреты, с которых он улыбается неожиданно легко и открыто, хмурится, где он безмятежен, строг, задумчив…       Споткнулась я ближе к концу третьего блокнота. Молодой человек непринуждённо развалился в кресле. Ремень расстёгнут, рубашка расстегнута наполовину и обнажает острые ключицы. Рот искривлён в похабной улыбке, а глаза… Не может быть у мужчины такого похотливого, развратного, призывного взгляда!       Я покраснела, перевернула страницу, покраснела окончательно и захлопнула блокнот. Нет, нет, я явно влезла куда не следовало. Блокноты, правда, лежат свободно и открыто, бери кто хочет, но, кроме Дива, здесь никого не бывает! Наверное.       Да, блин, не хотел бы он, чтобы я эти рисунки видела, убрал бы! Ёжкин кот, как теперь это развидеть…       Пойду-ка я поужинаю и фильм посмотрю какой-нибудь. Недаром говорят – в тихом омуте…

***

      Как же он отвык от холода и одиночества…       Генри сидел в спальне Энн, сиротливо пустой сейчас. Соляная лампа была выключена – с ней оказалось хуже, чем в темноте.       А ведь как всё удачно складывалось…       С лордом Рэдвордом удалось договориться. Во второй свой визит он был куда лучше настроен, чем в первый, и даже приобрёл кулон с аквамарином. К Генри он претензий не имел, о чём и сказал прямо. Возможно, после этого обнадёживающего разговора число клиентов из Стихийных магов резко увеличивалось, а прибыль ювелирного дома Генри возросла.       И как раз тогда, когда дела Генри пошли в гору и он готовился распрощаться с Финэриэль и избавить себя от главного врага, Энн его бросила.       И он до сих пор не мог понять, что сделал не так.       Раз за разом он прокручивал в голове позавчерашний день. Безусловно, он был виноват, когда не сказал Энн чётко, какого рода у него будут дела. Вообще, знай он заранее, к чему это приведёт, послал бы высокородную извращенку куда подальше. Да, в этот раз было не так противно, как обычно, и ему было намного приятнее, чем раньше, но с тем, что давала ему в постели Энн, сравнивать не то что было глупо, просто не имело смысла. А он, дурак, даже обрадовался поначалу – можно получать деньги, не борясь с тошнотой…       Но ведь Генри говорил с ней! Он извинился, предложил сделать всё, чтобы она таких сцен не видела. Она не раз и не два сказала ему, что всё в порядке и она просто перенервничала. И он поверил – как же иначе? Ведь ему было известно, что подруга его склонна переживать из-за ерунды. Да, его насторожило то, что она была сильно расстроена, и испугало, когда она прогнала его, но ведь она сама сказала ему, что всё в порядке! И он, глупец, поверил. Погулял с Каем, покормил его, убедился, что малыш заснул, и устроился в коридоре, ведущем к комнате Энн. Всё было тихо, она не плакала – он несколько раз приближался к спальне и прислушивался. Генри начал успокаиваться и внезапно провалился в сон.       Ему показалось, что он просто закрыл глаза, а когда открыл, было уже утро. Генри удивился тому, что умудрился заснуть, – наверное, и сам перенервничал, – вскочил и отправился к Энн.       Однако в спальне никого не было. На застеленной постели валялся скомканный плед.       Не было Энн ни в ванной, ни на кухне, ни внизу у Кая. Щен уже проснулся, обрадовался Генри и завилял хвостом, однако было не до него. Генри выпустил его в сад и опрометью кинулся наверх.       К счастью – насколько это было к счастью, – Энн не похитили, как показалось Генри сначала. Не было её сумки, домашних вещей, шара из кварца с турмалином и рюкзака.       Значит, она сама ушла. Оставив кольцо с чёрным опалом.       Генри звонил ей, однако сначала абонент был недоступен, потом трубку никто не брал. Он в панике позвонил Диву, тот тоже оказался недоступен. Тогда Генри позвонил Леду. Лед трубку взял, выслушал Генри и пообещал попробовать связаться с Дивом. Ему это удалось, потому что позже он прислал сообщение, в котором говорилось, что с Энн всё в порядке.       Это было главное. Энн в порядке, она жива, её не похитили. Она просто больше не хочет с ним быть.       Боги, неужели из-за того происшествия?! Какой же он идиот… ведь Энн говорила ему раньше, что ей неприятны сцены в его кабинете. Он был уверен, что ей неприятно их видеть. Но ему и в голову не пришло, что из-за них она может уйти!       И сейчас Генри не знал, что делать. Где её искать? К родителям она вряд ли вернулась. В деревне? Или, скорее, она у Дива, раз он знает, что с ней?       Окончательно поддаться тоске не дал Кай. С ним надо было погулять, его надо было покормить. После завтрака он отправился искать Энн, не нашёл, расстроился и пришёл к Генри. Генри гладил его по мягким ушам, пока не явился Люцифер. Кай повеселел и вместе с котом убежал в парк. А Генри остался один.       Сейчас он снова один, в холодной пустоте огромного дома. Кай поужинал, и они с Люцифером валялись на одной лежанке и видели десятый сон. Генри сидел в комнате Энн, где ещё два дня назад она спала в его объятиях, и ждал неизвестно чего.       Может быть, Энн не навсегда от него ушла? Просто на время? Он так её огорчил, что ей невыносимо его видеть?       Боги, он откажется от этих сеансов, он готов на всё, что угодно, лишь бы она вернулась!       Неосознанным движением он спрятал лицо в ладонях, задел изуродованную щёку и не почувствовал, как по пальцам потёк гной.       Генри не знал, сколько так просидел. Когда он отнял руки от лица, гной уже высох. Генри встал, сходил в ванную, вымыл руки и вернулся в холодный мрак спальни.       Конечно, здесь ничего не изменилось. Глупо было ждать, что она вернётся за те несколько минут, пока его не было. Хоть бы она позвонила ему…. хоть бы написала, чтобы он знал…       Нет, пусть лучше так! Вдруг она скажет, что не вернётся? Что с ним будет после этих слов? А так он может надеяться. Вот-вот, на следующей секунде, он услышит её лёгкие шаги, и она появится на пороге. Может быть, прямо сейчас, в это ускользающее мгновение.       Одно мгновение сменялось другим, в бесконечном беге они следовали друг за другом, складываясь в секунды, минуты, часы… но ничего не происходило, дом был так же пуст, тёмен и холоден, словно его лишили сердца, и Генри был средоточием этой пустоты, темноты, холода и одиночества.       Он поверил, что никогда больше не будет один. И сам всё разрушил.       От тоски хотелось завыть, но он по-прежнему сидел безмолвно и неподвижно, сливаясь с мраком.       Ослепительно вспыхнула соляная лампа, Генри вздрогнул, непроизвольно зажмурился, сердце встрепенулось, и в ту же секунду он ощутил запах лаванды и мяты.       Див стоял возле окна, скрестив руки на груди. Первым порывом было броситься к нему, обнять, рассказать, какой же Генри дурак и глупец, как он сам разрушил своё счастье…. но под холодным взглядом не получилось даже встать.       – Очень разумно сидеть здесь и сожалеть о сломанной жизни, – сказал Див. – Так по-взрослому.       – Что с Энн? – спросил Генри.       – Сейчас всё в порядке. Нервы ты ей потрепал изрядно, молодец. Всю ночь не мог её успокоить.       – Ты был с ней?       – Разумеется. Я же не ты, чтобы бросить её в таком состоянии.       – Слава богам, я боялся, что она одна…       Див посмотрел на Генри, слегка вскинув брови, но тот как будто не заметил.       – Она у тебя? – спросил Генри.       – У меня.       – Я понял…       Слова эти были произнесены еле слышно, безжизненно, заменяя кивок головы.       Див рассматривал собеседника несколько секунд и спросил:       – Что ты учудил на этот раз?       Генри тем же безжизненным тоном, словно автомат, пересказал события позавчерашнего дня.       – Я сам всё испортил, – говорил он, словно позабыв про то, что он не один. – Надо было сразу сказать, что я откажусь от дополнительной платы. Если бы я только знал…       – И от занятий проституцией, – добавил Див, не сводя с него взгляда. – Тяжело, так ведь? Непросто отказываться от того, что приносит и деньги, и удовольствие.       Генри так затравленно на него посмотрел, что Диву на секунду стало совестно. Но всего лишь на секунду.       – Это всё настолько не важно… Денег хватает, но я не привык упускать то, что само идёт в руки. Я всегда так жил и только сейчас понял, что если хочу изменить жизнь… хочу, чтобы Энн была рядом… надо больше прислушиваться к ней…       Он стиснул зубы.       – Но она же сказала мне, что с ней всё в порядке! Почему она не сказала, как ей тяжело?!       – Может быть, сказала, но ты не слышал? Ты же привык слушать только себя. А разбираться в чужой мимике так затрудняет, правда?       – Правда, – прошептал Генри. – Я урод. Наверное, Энн будет лучше без меня.       Див задумчиво смотрел на него.       – Да, если ты ничего не собираешься делать для того, чтобы ей было хорошо рядом с тобой.       – Я пытался. Всё бесполезно. Я урод, и этого не исправить.       – Генри, ты с ней фактически два месяца. Даже для человека это небольшой срок, а для тебя тем более. Тебя ломали и ты сам себя ломал намного дольше. За два месяца это точно не исправить.       – Безнадёжно. Это такое же уродство, как отсутствие конечности. С этим ничего не сделаешь.       – Существуют протезы. Вряд ли ты станешь таким же, как люди, но тебе и не нужно. Ты умён и сможешь научиться. Просто нужно больше времени.       – Она останется у тебя? – спросил Генри после продолжительного молчания.       – Не думаю.       – Ты её сегодня увидишь?       – Пожалуй.       – Передай ей, пожалуйста, что я сожалею и… что я готов всё сделать ради того, чтобы она была счастлива.       – Думаю, ты сам ей это скажешь, – сказал Див, кладя руку на его плечо.

***

      Я на удивление хорошо спала. Обычно мне трудно заснуть на новом месте, но квартира Дива была такая уютная, что мне казалось, будто я здесь давно живу. Нет, не надо наглеть, я не останусь. Странная квартира. Подозрительная. Много помнит.       Я встала, зашла в ванную, а оттуда прямиком на кухню, где и обнаружила князя.       Тот что-то печатал в телефоне и, не взглянув на меня, кивнул на приготовленный завтрак. Я подвинула к себе тарелку с яичницей, отхлебнула из кружки травяного чая.       Сейчас или никогда!       – Див, ты гей?       Див оторвался от телефона, пару секунд смотрел перед собой и перевёл взгляд на меня.       – Занятные у тебя вопросы с утра пораньше.       – Одиннадцать часов! – заявила я. – По твоим меркам, на дворе давно уже белый день!       – Во-первых, не по моим, а по астрономическим, а во-вторых, по твоим – ни свет ни заря.       – Див!       – Я не гей, – ответил он.       – Эээ… бисексуал?       – Нет.       Он смотрел на меня с откровенным любопытством. Не было сомнений, что ему ясно – я видела и рисунки, и странную одежду в гардеробной – и теперь он ждал, что я буду делать дальше. Положение у меня было аховое – с одной стороны, блокноты лежали на видном месте, да и одежда спрятана не была, а с другой, не очень-то вежливо лазить по чужим вещам. Да, я не копалась в шкафах, ящиках письменного стола и прочем, но…       Див откинулся на спинку стула, слегка прикрыл глаза, и по его губам пробежала такая бесстыжая улыбка, а взгляд стал настолько порочен, что я, подавившись, едва не упала со стула.       – Хочешь, докажу? – раздался вкрадчивый низкий шёпот.       – Нет!! Нет!!! – заверещала я в ужасе, отчаянно размахивая перед собой руками.       – Тогда не задавай глупых вопросов, – сказал Див нормальным тоном, мгновенно обретая обычный холодный вид. – Я хорошо к тебе отношусь, однако и у моего хорошего отношения есть предел.       – Прости, – виновато сказала я, чувствуя себя нашкодившим щенком, которого носом ткнули в лужу на ковре.       – Тебя интересует что-то, кроме моей ориентации?       Я тяжело вздохнула. Ну что за дурища, право, и когда только я перестану лезть куда не надо…       – Ты, случайно, у Генри не был?       По его взгляду ясно было, что он едва не сказал: «С этого и надо было начинать, а не задавать бестактные вопросы», – но добивать меня не стал.       – Был, – сказал Див и отпил из кружки. – Думал его пропесочить, но он сам с этим прекрасно справился. Хороший всё-таки у тебя парень – сам дров наломал, сам себе мозги вправил, чудо просто. Я бы сказал даже, что он перестарался.       – Сильно переживает? – тихо спросила я.       – Он в панике.       – Я не хотела…       – Только не вздумай себя винить! Сам виноват.       – Он… он ничего с собой не сделает?       – Он тебя ждёт, так что не должен.       Я вскочила и побежала в спальню, где остался мой телефон. Разблокировала Генри. Пропущенные звонки, сбивчивые сообщения. О том, насколько ему страшно, ясно говорили пропущенные буквы и знаки препинания. Он писал, что любит меня, что он дурак, который никогда меня не ценил, клялся, что готов на всё ради моего счастья, даже отпустить меня, если я решу, что не смогу с ним быть.       Я шмыгнула носом, смахнула слезинки и написала, что со мной всё хорошо, мне просто была нужна небольшая передышка, и я вернусь завтра или послезавтра, пусть он не беспокоится. И пусть не звонит, приеду, тогда и поговорим.       Ответ пришёл мгновенно.       «Жду тебя».       «За тобой приехать?».       Я ответила, что приезжать за мной не надо, и снова попросила его не беспокоиться. Со мной всё замечательно, я прекрасно себя чувствую и скучаю по нему.       «Я тоже. Я люблю тебя».       «Я тоже тебя люблю», – ответила я, едва не разрыдавшись.       Пусть мы порой друг друга не понимаем, пусть с ним бывает тяжело, а временами очень тяжело, я люблю его и хочу быть только с ним.       Див зашёл ко мне, окинул меня проницательным взглядом, усмехнулся и ушёл. Вскоре он уехал. Я слонялась по квартире как неприкаянная, ни к чему душа не лежала, ничего не хотелось делать. Безумно хотелось увидеть ореховые глаза с золотистыми искрами, ощутить покрытые коркой губы на своих губах…       Моего терпения хватило только до вечера. Я переоделась и быстро собрала сумку. Беспокоить никого не хотелось, и я вызвала такси. Машина пришла через пять минут.       Не без грусти покидала я квартиру. Несмотря на уют и даже душевность, чувствовалось, что здесь никто не живёт и дом грустит, пустой и заброшенный, с каждым днём всё больше превращаясь в кладбище прошлого. Хорошо бы, чтобы Див появлялся здесь чаще.       Я выбежала из подъезда, подбежала к машине и уселась на заднее сиденье. Скоро, очень скоро я смогу обнять своего бестолкового, но такого трогательного и любимого эльфа. Надо просто немножко подождать.