Будничные будни охотников на нечисть

— Я ведь не имею права тебя ревновать, — у Сэма едва шевелятся губы, а Дин... Дин жмурится так, что глазам становится больно. Дин целует лохматый затылок и носом втягивает его аромат. Молоко и овсяные хлопья, которые ели на завтрак. Черничный джем к тостам, который так любит Сэмми. Почти как у нормальной семьи. Почти не считается, верно? — У тебя нет причины. Я здесь и, как видишь, один. "Я с тобой. Я с тобой до конца", — кричит он беззвучно, но лишь пальцы сжимают плечи брата сильнее через мягкую ткань измятой рубашки. — Мне кажется, мы должны... Дин прерывает раньше, чем Сэм успевает закончить: — Обсудим стратегию предстоящей охоты чуть позже. У нас же вроде как маленький отпуск. Тут недалеко от мотеля был бар. Пойдешь со мной выпить? — Быстро. Очень уж быстро изо рта вылетают слова. Пулями из пулемета. В ошметки разрывая решимость младшего брата сказать. Сделать уже тот самый шаг, что забьет последний гвоздь в гроб, где покоится выдержка Дина. — Нет, Дин. Не пойду. — Очень тихо. Как будто губы онемели или он прикусил их прямо сейчас до крови. Как будто в горле застряло что-то... и даже дышать не выходит нормально, не то что что-нибудь говорить. "Так будет лучше, мелкий. Уж ты мне поверь". Наверное, стоило бы зажечь верхний свет, разбивая полумрак, что путами сковал их тела, не позволяя одному от другого и на дюйм оторваться. Сэм чуть поворачивает голову влево и губами прижимается к теплой руке, целует тонкий белый шрам, что белой ниткой вьется от запястья и выше. — Я помню, как ты его получил. Дин опять закрывает глаза. Сэм помнит. И он тоже не смог бы забыть. Тогда ему было восемь, а Сэму — четыре. И мелкий удрал один погулять во дворе. Дин вовремя услышал испуганный вскрик и низкий рык огромной бродячей собаки. Через забор не перелез — буквально перелетел, не почувствовав, как распорол свою руку о гвоздь. Глубоко, потом кучу швов наложили. — Ты всегда меня защищал. — Я твой брат. — Но сегодня. Дин... Все это... не надо. Он просит. Он просит, целуя проклятый, почти бесследно исчезнувший шрам. Горячие капли — на коже, как угли. А у Дина перед глазами тот мелкий белокурый пацан с глазами синими, как незабудки. Расширившимися от ужаса. Он помнит... у Сэма тогда даже голос пропал. Потом, когда закончилось все. — Я сделаю все, чтобы ты оставался в порядке. — Выдыхает и прижимается к его спине еще раз. Как к источнику какой-то неведомой силы. Чтобы достало воли уйти, чтобы сделать шаг за порог. — Береги себя, Сэмми. Я позже вернусь. И, с усилием высвободив руку из хватки, хлопает брата легко по плечу. На ходу подхватывает кожаную куртку с кровати. Уже на крыльце слизывает с губ кисловатый прикус черники. С губ, что горят. Горят все еще... Неоновая вывеска забегаловки, что через дорогу, слепит и заставляет слезиться глаза. Надо выпить. Выпить и, вполне возможно, склеить девчонку-барменшу в нелепой шляпе, должно быть, забытой каким-то ковбоем. Кулак встречается с ближайшей стеной. Почему-то боль от разбитых костяшек не перекрывает другую. Ту, что вгрызлась глубоко и давно, ту, что гложет его час за часом. Днем за днем. Год за годом. Он с ней сросся, он с ней свыкся почти. Только изредка случаются срывы. Вот как сегодня. — Я на все готов для тебя. Я люблю тебя, Сэмми. Пятна крови на рубашке почти незаметны. Из притона напротив гремит рок-н-ролл. В окнах их номера все еще не зажигается свет. Дин мог бы представить, как Сэм сидит там один и смотрит на стену. Дин мог бы... но нет. Он лучше зайдет сейчас в этот бар, чтоб напиться.