Эфемерность.

Утро стояло погожее, сулящее благоприятный день и бездождливый вечер. Соловьиное пение наполняло скромную и небольшую комнатку, отражаясь от углов незамысловатым эхом. Умиротворенная обстановка не подвергалась внешнему шуму и была прекрасной обителью от суетливого мира. Белые хлопковые простыни казались из-за своей чистоты чуть ли не шелковыми, приятно скользя по телу, а перьевая подушка — невообразимым божьим даром среди скалистой местности. Солнечный ободряющий луч пронырнул сквозь неплотные занавески, даря тепло высунутой руки из-под махрового одеяла. И никакой будильник не посягал на субботнее благоприятное спокойствие, отдавая должное за продуктивную неделю суматохи. Радость выходных была как в старые добрые времена, когда я был подвержена школьной жизни в роли ученицы. Было ли правильное мое решение вернуться в кокон замка, из которого когда-то скорее хотелось вылупиться и распахнуть крылья в светлое будущее? Ведь я ничем особо не отличаюсь от юных волшебников, считающих месяца до окончания своей своеобразной семилетней пытки? Я сама грезила о скорейшем выпуске, зачеркивая дни проведенные в подземелье Слизерина, а сейчас добровольно занимаю отведенную комнату в западном крыле. И это сейчас кажется огромным жизненным фарсом. Словно судьба потешается надо мной, даже не удосуживаясь сглаживать острые углы иллюзиями. Да, все было как есть. Поменялось лишь положение и имя приобрело приставку. Не Аделаида, а Мисс Дезири. До чего же косное жеманство! И полнейший безрассудный аскетизм! Я перевернулась на бок, скрываясь не от стены, украшенной огромной картиной эпохи возрождения, а от тривиальной действительности, прожигающей огромную зияющую дыру, скрываемую под белой ночнушкой. Я бежала от собственных проблем, погружая себя в чужие тягости, чтобы не столкнуться лицом к лицу с этими удручающими мыслями. Я два месяца выслушивала подростковые исповеди, зарываясь в учебу и беспечность профессоров, дабы оттянуть личные невзгоды. Но сейчас, в субботнее утро, лишенное работы, они налетели на меня, как стайка диких коршунов, завидев в пустыне изнеможенного путника. Мысли затуманились, на периферии слышались отголоски отцовских сентенций и безжалостные упреки матери, еще немного и точно упаду в бездну, словно Алиса, увлекшаяся белым кроликом. Это не дело! Я резко вскочила с кровати, ловя кратковременный побочный эффект в виде головокружения и черноты перед глазами. Нужно себя чем-то завлечь, никак иначе, а то я утону в трясине сомнений и угрызений.  Сборы заняли не больше получаса и неспешные шаги несли меня на завтрак в Большой зал, где собралось маленькое количество учащихся. Видимо, остальные спят, и вылеживаются в выходной, и придут ближе к обеду. А учительский стол вовсе пустовал, за исключением одного лишь профессора Дамблдора, любившего фирменную яичницу домовиков на завтрак и ни крошки больше. Коллега мне приветливо кивнул, улыбаясь. Я заняла свое узаконенное место, подле учителя трансфигурации, обжигая пальцы горячим жаром фарфоровой кружки.       — Доброе утро, Аделаида, — добродушно раздалось с правой стороны. Морщинистая рука подвинула ближе ко мне тарелку с овсяным печеньем, а приветливые глаза осматривали негусто наполненный зал.       — Доброе утро, Альбус, — душа моя скривилась, когда я назвала его по имени, ведь во мне говорили старые привычки вежливости к людям старше, но по настоянию самого Дамблдора мне приходилось каждый раз противиться, повинуясь его —  просьбе пренебрегнуть формальностями и быть на равных.       — Замечательное сегодня утро, понимаю ребят, не желающих вставать с постелей. Я сам кое-как себя уговорил подняться в столь ранний час, — он чуть хохотнул, протыкая серебряным ножом жидкий желток, который он так любил вымакивать черным хлебом.       — Да, утро и правда чудное, — тень неловкости залегла на мне, и я все никак не могла расслабиться в присутствии своих коллег, мне проще было беседовать с учениками. Они были ближе мне.       — Как вам ваша должность? — он смаковал завтрак, взглядом одаривая отнюдь не меня, а один из факультетских столов. Что он там высматривал? Или же кого?       — Приемлема, — печенье крошилось в мои руках, не давая укусить маленький кусочек. — Не золотые горы, как хотелось бы, но если приловчиться, то вполне сносно. Колко, но правдиво. По-другому отозваться о нашей участи никак нельзя, — горячий чай чуть обжег язык за замечание, а после устремился уже теплой волной по горлу.       — Да, когда я вступил впервые на свою должность, то тоже подвергался такому мнению. А после пяти лет работы понял, что этот колорит стал роднее всего. Уже не представляю свою жизнь без этих мордашек и буйных характерцев многих товарищей, — он кивнул на стол Гриффиндора, где подростки громко спорили о том, какая метла лучше подойдет для квиддича. Они были увлечены в жаркий спор и не замечали косых, недобрых взглядов со стороны не выспавшихся ребят. — Но многие ученики порой западают так сильно, что отделаться даже летом не можешь от мысли о них. Вы же понимаете меня, Адель? — профессор наконец-то удостоил меня взором, где читалось то, что волновало меня на своих лекциях. Будто ни у одной меня есть какая-та недосказанность по отношению к одному субъекту. Будто ни одна я засомневалась в этом юноше. Тут не стоит зарекаться об его имени, мы прекрасно понимали друг друга без надобных уточнений. Его ясно-голубые глаза молвили о своих сомнениях в подлинности старосты Слизерина. Мелькало какое-то презрение и негласный страх того, что будет в далеком будущем. Понимающее молчание обрекло наши плечи.       — Я лично забрал его из приюта Вула, и ни на один день меня не покидает мысль, что я совершил огромную ошибку, — я посмотрела на черные смольные кудри, обрамляющие бледное лицо, которое казалось мне в первое занятие признаком истинной аристократии, но сейчас мне виделось отнюдь не чистота крови, а то, что скрывалось за ширмой отработанной вежливости, услужливой покорности и всепоглощающей тяги к знаниям. Высказывание профессора приспустило с идеального портрета драпировку, обличая истинное лицо.       — Моэм, — спустя недолгое молчание обратился ко мне Альбус, используя мое второе имя, когда намеревался просить об услуге или же сказать что-то крайне важное. Его голос понизился, придавая еще большей загадочности и скрытности. — Будьте внимательнее к Тому Реддлу, это не моя прихоть, а вынужденное предупреждение. Все это время очи мои были направлены на объект нашего обсуждения. И в момент, когда мужчина произнес свою реплику, холодные и цепкие глаза обсуждаемого устремились на меня, столкнувшись с серым омутом. Я чуть испугалась, думая, что шестикурсник знал о чем мы лепечем, и плавно пронесла взгляд по другим ученикам, чтобы хоть как-то ввести его в заблуждение.  В то утро больше никаких долгих и информативных разговоров не было. Со мной перебросилась парочкой фраз Эмилия Бронте, преподаватель Астрономии, узнавая о моих планах на завтрашнее воскресенье. И Герберт Бири, упомянувший невзначай, что будет весьма благодарен, если я помогу ему со сценарием для новой постановки по сказкам Барда Биля. Дальнейший мой день проходил в спокойствии в объятиях излюбленной библиотеки, полюбившейся мне с первого курса. Меня из-за этого в детстве часто дразнили зубрилкой и занудой, что ничуть меня не задевало, прямо как мою отважную ученицу Дафну дю Морье с третьего курсе Когтеврана. Однажды, когда я застала момент издевательств над ней, исходивших от ребят постарше, понукавших ее материальное положение и нечистоту крови (она была полукровкой), она с непринужденным лицом выслушивала каскады грязи и позже одарила своих обидчиков вежливой благодарностью. Истязатели пали в недоумение, хмуря брови и всматриваясь вслед удалявшейся девочки. Когда же я завела после уроков тему об этих стычках, то она пожала плечами, не выдавая своих притеснителей. Ответив лишь:       — Дети жестоки оттого, что их обделили любовью, поэтому вымещают нераскрытые чувства на других. Прояви хоть чуточку нежности, они испугаются и убегут обратно в свой озлобленный угол. И эти мудрые слова залегли мне в душу. С того дня я начала испытывать к этой своеобразной индивидуалистке не скрипящую жалость, а невообразимый восторг и материнскую гордость. Хоть это и не было мое дитя, но я приняла ее как свою. Я любила своих подопечных, но крайне редко мне доводилось видеть такой светлый ум и покорность. Позже, я узнала, что девочка воспитывалась верующей бабушкой и посещала католическую церковь каждое воскресенье (разумеется, что только на каникулах). Могу опередить фантазии читателя о будущем Дафны дю Морье. Ближе к сорока годам я узнала, что когтевранка оставила мир магии и постриглась в монахини на севере Ирландии. В дальнейшем судьба моей ученицы неизвестна. Сидя над заурядным сентиментальным романом в конце библиотеки, я вдруг вспомнила об этих словах и нашла удивительное сходство их достоверности с судьбой Тома Реддла. Он воспитывался в приюте, обделенной материнской любовью и отцовской выправкой. И нельзя выйти из этого пристанища чистым, не запятнав себя пороками, живущими в стенах таких заведений. Какие бы личностные качества, передаваемым родом, не таились в зачатках, они уже давно модифицировались в пагубное изуверство. Том искусный актер, скрывающий на публике своих чертей, пляшущих у него в глазах и голове. Он замечательно поставил себя в обществе и здесь он получает должную похвалу с моей стороны. Не каждый способен на такое и от этого тянутся склизкие мурашки, вызывая отторжение от книги, которая давно уже перестала увлекать своим содержимым. Я осмотрелась, замечая, что огарок свечи в изысканном канделябре догорает последние минуты жизни, а за окном сгустились непроглядные сумерки. В библиотеке больше не щебетала влюбленная парочка, отделявшаяся от меня пыльным стеллажом с обширным наполнением. А завхоз, он же владеет ключами и является ответственным лицом за эту секцию, давно не корпит над картотеками. Одно тихое потрескивание скрипучего кресла, дрожащий огонек свечи и бульварный роман составляет мое общество. Удивительно, как скоротечно время, подумалось мне тогда, и как же пугают упущенные минуты своим самозабвением. Оставив мою скудную обиходную компанию, я взяла подсвечник в руки, стремясь скорее покинуть этот мрак и предаться сладостным снам в своей крошечной комнатке на третьем этаже. Думы об этом причудливом актере меня увлекли и сейчас, когда я тихо брела по пустым коридорам, не освещенным привычными огнями. На уроках Реддл отличался своими знаниями, не входившими в шестой курс. Юноша был начитан и непомерно умен. Это не могло меня не радовать, как педагога. Иногда, честно признаюсь, он говорил такие вещи, о которых я впервые слышала. Он их вставлял так непринужденно в свой ответ и толковал с такими захватывающим профессионализмом, что увлекал не только учеников, слушающих крайне внимательно, но и меня. Не раз я себя ловила на мысли, что общаюсь не с подопечным, а коллегой. Из него вышел бы чудесный преподаватель, получше повес, блуждающих по школе и называющих себя профессорами. И мне бы хотелось, чтобы такой человек обучал меня в школьные года, а не тот скареда Фрауль. Надо будет побеседовать с ним после занятий, чтобы узнать немного получше. Может наши сомнения с Дамблдором всего лишь иллюзия и ничего плохого в этом юноше нет? Но вспоминается тот диалог, где так властолюбиво и хладнокровно были представлены угрозы в виде непростительного заклинания. Вещал голос в моей голове, обладающий в каждом из нас и ставящий все под сомнения. Я была уверена, что это был Том, потому что все было явственно и очевидно, как то, что наша планета имеет форму шара. Мои слова небеспочвенные, не подумайте, что я так безрассудна, чтобы обвинять молодого человека, не имея ни одного доказательства. Меня еще не хватил маразм, как нашего лесничего, твердившего, что запретный лес не так опасен, как кажется. Первое и самое достоверное было то, что после того загадочного диалога компания больше не докучала меня расспросами на уроках. Они вели себя тихо и прилежно, как подобает вежливым воспитанникам. Они словно языки проглотили или же кто-то их заставил их проглотить. А кто был среди шестикурсников авторитетом? Том Реддл.       — Стоять! — властный тон, раздавшийся позади, сковал мои торопливые шаги и обдал холодом, будто на меня вылили чан с ледяной водой. От такого приказа я почувствовала себя маленькой нашкодившей девочкой. И мне невольно вспомнился случай, когда на втором курсе меня поймал староста за прогулку после отбоя и снял десять очков с факультета. Мои сокурсницы, обнаружившие недостаток очков, бранили буйного мальчика, любившего срывать уроки и ненавидящего выполнять домашнее задание, даже не догадываясь, что нарушитель дисциплины вовсе не он, а я. Ко мне приближался стук каблуков и синий огонек, исходивший от палочки. Сердце мое сжалось, как тогда на втором курсе. И уши ожидали услышать тот же голос нашего старосты, готовый меня побранить. Узел легкого страха завязался внутри и пальцы заледенели. Я почти поддалась оцепенению и только голос разума вселил мне силы, чтобы повернуться лицом к звуку и застать перед собой человека, лишенного всякой экзальтации, о котором были мои думы. Он ни на секунды не был удивлен моей персоной, будто знал, что это моя тень блуждает в коридорах. Однако слова его говорили вовсе о другом:       — Простите, Мисс Дезири, я не ожидал встретить здесь вас, — честно признал он, смягчая голос и опуская палочку, направленную на меня.       — Ничего, Том, — кроткая улыбка посетила меня, но тень сомнения промелькнула в моих мыслях. — Я надеюсь, что с профессоров не снимают очки, а то Слизерин понесет убытки, — голос мой был тихим, я боялась нарушать безмолвие длинных, мрачных коридоров.       — Я смогу загладить вашу прогулку на одном занятии Слизнорта, — он увидел непонимание в моих глазах. — Он каждый раз дает мне по пять очков за ответы, — объяснил юноша, переводя свой взгляд на узорчатый канделябр в моей руке и неофициальный вид. Волосы небрежно были завязаны в неаккуратный пучок, успевший растрепаться за весь день. На плечах криво покоилась светлая шаль, свисая тонким концом с левого плеча. А измятая белая блузка создавала контраст с моим обыденным внешним порядком на работе. От его изучающего взора стало неудобно и неловко, поэтому я попыталась натянуть упавший конец шали обратно на плечо. Ученикам не доводилось меня видеть в таком непринужденном виде, поэтому мне показалось, что я сейчас непременно потеряю свой надлежащий авторитет и упаду в грязь лицом. Однако, шестикурсник вежливо и осторожно помог мне с платком, легко уложив его на плечо.       — Спасибо, — шепотом поблагодарила я. Волнительный жар прилил к моим щекам, выдавая смущение розовым румянцем. Почему-то это действие в такой обстановке казалось мне весьма интимным и смущающим, хотя ничего такого в этом не было.       — Неужели вновь допоздна засиделись над работой? — поинтересовался он. Слово «вновь» зацепило мое внимание, оно прозвучало непринужденно, но подталкивало на необдуманность..или же на прозрачный намек? Он резко возобновил свою игру, начавшуюся на первом занятии, говоря двойственно и непонятно. Хотя, может я паранойю и везде ищу двойное дно? Но я и вправду часто задерживаюсь в кабинете подолгу, возвращаясь в таких же потемках, однако, никто из старост в коридорах мне не встречался, в особенности Реддл, это первый случай.       — Вовсе нет, книга завлекла меня, что я не заметила, как пролетело время, — отчиталась я перед ним, как маленькая девочка, пойманная родителем. И от этого стало чуть неприятно. Мысли мои кричали, что я должна быть сдержанней и сохранять свой образ строгой учительницы, но язык мне не поддавался, как и собственное желание сблизиться с эферным юношей. В конце концов, это делается исключительно в познавательных целях, поэтому имеет место быть. От этого вывода мне стало легче и мягкие иллюзии заслонили истину самообманом.       — Что ж, раз такое дело, то я обязан вас проводить в вашу комнату, чтобы быть уверенным в вашей безопасности, — вежливый тон и галантно поданная рука произвели на меня благоприятное впечатление, что отказывать было скверно, ведь предоставляется случай беседы.       — Мистер Реддл, а вы истинный джентльмен, — моя хрупкая рука легла в его холодную ладонь и он чуть ее сжал.       — А вы в этом сомневались, Мисс Дезири? Староста взял меня под руку, когда я про себя ответила «да» на его риторический вопрос. Безусловно, что я сомневалась не в его манерах, а в его личности. У него не было шанса прочитать мои мысли, поэтому не беспокойтесь, читатель, он не узнал о моих тяжелых думах. Даже сейчас, когда он вел меня неспешно по безмолвному коридору, его предложение казалось мне пластмассовой игрушкой, лишь обманкой, чтобы выведать что-то, что очень его интересовало. Мы бы так и шли в тишине, создавая две вытянутые тени на стенах, волоча за собой мрачную мглу и тихий шелест одежд, если бы с моих уст не слетел норовистый вопрос:       — Том, кем вы видите себя в будущем? Не считайте меня бестактной, у вас хорошие зачатки преподавателя и это видно невооруженным взглядом. Я имею честь вас похвалить в ваших ответах на уроках. Вы умеете красочно преподносить знающий материал, а этим не каждый профессор может похвастаться. То ли сумерки вывели меня на откровенность, то ли я так пылко желала узнать ответ. Но видно, что Тома это слегка ввело замешательство и краем глаза я уловила, что брови его нахмурились. Шаг он замедлил, поправляя небрежным движением мою руку, которая чуть не выскользнула из кольца, созданным Реддлом. Мои пальцы непроизвольно сжали ткань его белой рубашки. И я только сейчас заметила, что на нем не было мантии и привычного мне пиджака или свитера. Полосатый серебряно-зеленый галстук, завязанный на скорую руку и слегка помятая рубашка в рукавах гармонировали своей неряшливостью с моим наружным беспорядком.       — Мне бы хотелось иметь опыт в этой сфере, но не посвящать ей всю жизнь. Мир велик и загадочен и не создан для добровольного гниения в этом замке. Поэтому меня удивило то, что вы самостоятельно подписываете контракт, принуждающий отдать вашу молодость и жизнь, — его слова отталкивались от могущественных стен, врезаясь в мою голову острой стрелой настоящей истины, которую я так горячо отвергла утром. — Если вы скажете, что сделались преподавателем из-за благодетельности, присущей отнюдь не юным дамам, а прожженным распутством старикам, желающим на старость лет затмить свою скверную жизнь, то я вам не поверю. Вы настоящая лгунья, если тешите себя такими мыслями. Он говорил спокойно, смело и чисто. Без резких интонаций в голосе, без экзальтации и жеманства. И эта меткая речь, поразившая прежние суждения, моего глашатая (или же лучше его назвать палачом) навеяла мне липкий страх того, что я отдаю лучшие годы своей жизни впустую и обрекаю себя на безрадостное бремя, которое так и норовит меня захлестнуть лавиной. Мне внезапно хотелось заткнуть уши руками, чтобы не слышать этой правды, съевшей все мои иллюзии и год неустанного упорства. Но было поздно лишать себя слуха, потому что мозг обработал информацию и сиял ярче, чем любая звезда на небе. Молча мы дошли до моей спальни, погруженный каждый в свои мысли. Я бы отдала любые деньги, чтобы обменяться думами со своим учеником, поднявшимся у меня в глазах с этим замечанием, дабы не слышать упреки собственного голоса, твердившего, что мне нужно бежать из Хогвартса. Том остановился возле двери, что вывело меня из молчания и оцепенения, отразившееся на моем потерянном лице.       — Простите, если как-то вас задел, — учтиво начал он, желая продолжить свои извинения, но я помотала головой, останавливая на сказанном.       — Не стоит извиняться, Том, вы подарили мне только что бессонную ночь и, возможно, другое будущее, — я взглянула на него и в мои глаза бросился этот неплотно завязанный галстук. Мои руки без разрешения дотронулись до материи, приводя ее в надлежащий вид, бивший мне по глазам. Я не видела выражение мальчика парня, когда делала необдуманное действие, поэтому не могу сказать, что испытывал он в этот момент. Это было невежливо — так вторгаться в личные границы человека, но мне необходимо было что-то сделать, дабы окончательно не пасть духом. Теплые ладони отряхнули мужественные плечи шестикурсника от невидимой пыли. Я была больше похожа на обезумевшую, боящуюся отпустить свой единственный якорь разумности, чем на собранного преподавателя. Я бы продолжила дальше приводить Реддла в порядок, если бы не его ладони, перехватившие нарастающую дрожь. Он чуть сжал мои руки, отрезвляя рассудительной холодностью. И мой туманный взор обратился на его лицо, где была тень легкой тревоги с щепоткой неопределенного триумфа.       — Не принимайте мои слова близко к сердцу, Мисс Дезири. Моя вина в том, что не сдержался. Примите мои извинения, иначе не только у вас будет бессонная ночь. Были ли это раскаяние? Или же вынужденная мера, чтобы успокоить меня? Я не заметила ничего подлого и никакого чванства. Если говорить откровенно, то мне не хотелось видеть ничего. Желание забыться крепким сном и проснуться в своей спальне в поместье преследовало меня и сжимало в тиски.       — Я вас прощаю, но не вижу в этом вашей вины, — остатки мужества остались во мне и мой голос не дрогнул, а звучал очень даже оптимистично.       — Тогда, приятных слов, Мисс Дезири, — он поднес мою правую руку ближе к своим губам, оставляя на тыльной стороне ладони невесомый поцелуй. И предпочел быстро удалиться уверенными шагами, не оборачиваясь, предоставляя меня на растерзание своих же чувств и эмоций.