Эфемерность.

Скрип перьев, тихий шелест листов и мантий стоял в кабинете Защиты от Темных Искусств. Склоненные головы, глаза, прикрепленные к тесту, удручающие вздохи с последних столов, нахмуренные брови, покусанные губы от волнения, сосредоточенные мысли (а у кого-то летающие в облаках) говорили о том, что сложность заданий равняется к невозможному и непосильному. По лицам учеников странствовало напряженное размышление. Из памяти выуживали все лекции и конспекты за последние три месяца, отыскивая необходимые ответы. А хитрецы, намеревающиеся списать все со шпаргалкой, спрятанной под мантией или же заклинаниями, даже не успели ей воспользоваться, ведь все было отнято у входа в помещение. Поэтому оставалось надеяться на собственные знания и предыдущую пару, где тщательно и дотошно были разобраны все задания. Нужно объясниться перед читателем, ведь одолевающие меня колебания месяц назад могли ввести в заблуждения. Отвечу сразу на вопрос. Я не покинула свою должность, хотя в тот вечер я уже собирала чемоданы и почти трансгрессировала к себе домой, но холодный разум обуздал экспрессивную опрометчивость и пригвоздил меня к кровати. Я отчитывала саму себя, упрекая, что при первых же сложностях готова поджать хвост и бежать обратно в родные родительские объятия. Понукая себя, что готова бросить на произвол судьбы этих маленьких созданий, так внемлющих мои лекции и нуждающихся в твердом плече, на которое можно опереться и не страшиться, что оно пропадет. И оно почти пропало, если бы не рассудительность и здравый рассудок, утверждавший, что бегством не спасешься. Не буду описывать все мои мысленные скитания в ту ночь, они были ужасны, глупы, безрассудны и жалостливы к себе. Недаром бытует мнение, что утро вечера мудренее и с тяжелым сердцем, не зная другого решения, я легла спать. На следующий день в ясной и не одурманенной голове лежало готовое решение. И оно гласило, что уходить сейчас со своего места, добытого горькими слезами и непосильным упорством, низкий поступок слабого человека. Разве та Аделаида, которая год назад ломала себе руки и не могла приткнуться никуда без мысли о том, что желает стать педагогом, простила бы сейчас меня, узнав, что я наплевательски отнеслась к ее стремлениям? Нет, она бы огрела меня тяжеленным пособием по темной магии и кинула что-то в духе:       — Жалкая слабачка, я тут обольщаю противного старика, чтобы ты потом ушла спустя три месяца? Поэтому я приняла решение отработать два года, чтобы выпустить нынешний седьмой и шестой курс. А дальше пуститься восвояси. Куда конкретно я еще точно не знала, срок в два года казался мне тогда довольно большим, чтобы продумывать все более точно. Но одно я знала прямо сейчас, что буду работать не покладая рук, чтобы мои выпускные классы, выбравшие ЗОТИ, сдали экзамены на высший балл. Разумеется, что все еще зависело от стремления и желания учащихся, однако, я приложу все свои силы. Объяснив все более-менее понятно и сжато, вернусь к сегодняшнему тесту третьего курса. Не подумайте, что я позабыла своего отличившегося шестикурсника, ни в коем случае. За ноябрь он не посещал меня вне занятий, вел себя на уроках все так же и не подавал никакого виду, что тот вечер вовсе существовал. Все было обыденно. Земля не ушла из-под ног, и вулкан не разразился огнем. Суровая реальность была моей голгофой. На столе появился первый лист с выполненной работой, и жизнь закипела в муравейнике. Видимо, ребята не решались сдать тест, и отважившийся Роберт послужил им примером. Все поочередно ринулись подходить к моему столу, шепотом переговариваясь между собой и сверяя ответы, думая, что я не услышу. Многие ребята на полпути, услыхав где-то неверный ответ и сверяя со своим, возвращались за свой стол и поспешно исправляли, сомневаясь в своих знаниях и доверяясь сокурсникам. Неуверенность в своих силах приведет не только к низкой оценке, но и в будущем обеспечит много ошибок, навязанными общественным мнением.       — Господа, потише! Те, кто уже написал, не мешайте остальным! — пришлось утихомирить зарождающийся шум громким напутствием. Возле второго стола стоял гриффиндорец, переминаясь с ноги на ногу и пожевывая бедное белое перо. Его глаза сноровисто изучали бланк подруги, сверяя со своим и ища ошибку. Он был так увлечен этим, что не замечал моего осуждающего взгляда, которым я минуты две пытаюсь отвлечь его от этого занятия. Его сокурсница, завидев с моей стороны неодобрительное внимание, ударила того легонько по рукам и шикнула: «Сам делай!». Третьекурсник отмахнулся от слов девочки и принялся что-то дописывать, но был остановлен:       — Я проверяю ваши знания, Мистер Джонсон, а не знания вашей подруги! До него наконец-то дошло, и он густо покраснел, отходя от стола Маргарет, у которой он так тщетно пытался списать седьмое задание. Его шустрые пальцы хотели стянуть пергамент гриффиндорки с парты, пока я отвлеклась на другого несносного юношу, но бойкая девочка не дала это сделать, уколов острием пера, оставив на тыльной стороне ладони черную кляксу, расползавшуюся небольшим пятном. Джонсон тихо ойкнул и оставил в покое свою подругу, вынужденную ему помогать на всех уроках, кроме Истории магии, там сорвиголова показывал отличные результаты, потому что любил предмет и занудного учителя Катберта Бинса, монотонно повествующего исторические факты. Немногие разделяли интерес к этому предмету, поэтому третьекурсник был отличником в этой сфере.       — Если вы что-то не понимаете, то подойдите после урока, и я вам объясню, — устало произнесла я, представляя, что сегодня вновь придется покинуть кабинет не позже двенадцати часов ночи.       — Да я немного там как-то подзабыл отталкивающие чары, — промямлил оправдание юноша, сдав лист и почесав затылок той рукой, куда так метко кольнула его Маргарет, жалующаяся на своего товарища каждый вторник. Я взяла его бланк, посмотрев на седьмое задание, где нужно было перечислить существ, которых может оттолкнуть Флиппендо. Третьекурсник назвал гнома и огненных крабов, забывая про еще двух особей: пикси и чернетят. Хотя, мы это досконально изучали буквально три недели назад, но нельзя сетовать на детскую память. Порой даже многие опытные волшебники забывают о таких мелочах, что уж говорить про шустрого третьекурсника, в голове которого нет места для таких дотошных подробностей.       — Кто помогает ведьмам и колдунам? — я решила напомнить ученику вспомогательными вопросами, дабы вытянуть его на Превосходно. В получение этой оценки ему не хватает половины седьмого задания.       — Конечно, фамилиары! Кто ж еще, Мисс Дезири? О таком нельзя забывать, — пылко ответил гриффиндорец, даже не задумываясь.       — Славно, а у кого шаловливый характер, прям как твой, Клаус? — улыбка и смущение окрасили лицо Джонсона. Если он даст ответ, то я ему поставлю высший балл, ведь он покажет блестящие результаты. Такое бывает, что в стрессовой ситуации подопечные забывают очевидные вещи и достаточно напомнить тонким намеком или словом, чтобы отклик конспектов прозвучал на задворках сознания.       — Пикси!       — Верно, Клаус, а говорил, что забыл, — прозвучал глухой звон колокола, когда я вручила лист обратно в мальчишеские руки. Глаза мои устремились на часы, пробившие одиннадцать утра. — Допиши этих существ и можешь идти. Десять минут перерыва прошли незаметно, я только успела проверить половину стопки с тестами и совершенно не подготовилась морально к шестому курсу, заходившему лениво и понуро в класс. Веселых обсуждений не было, как и активности учащихся, только сонливость одолевала два вражеских факультета, сплотившимся сейчас общей целью — выспаться на предстоящих выходных. Смотря на их уставшие лица, я решила, что не стоит их напрягать особо, поэтому дала работу в парах для повторения прошедшей темы, да и мне было это на руку, успею проверить тесты третьекурсников, и не буду задерживаться так поздно. Остается надежда на то, что никто меня сегодня не задержит и не придет со слезами высказываться о разбитом сердце. Занятие проходило в тишине и умиротворении, подопечные не находили в себе сил переговариваться между собой, поэтому выполняли работу беззвучно, шурша страницами учебников. Некоторые сделали задание наперед и предпочитали подремать, опустив голову на своеобразную подушку из рук, другие же нехотя водили пером по бумаге и думали о своем. Однако такое положение вещей устраивало и меня, и учеников. Каждый занимается своим делом и не мешает другому, сохраняя дисциплину. Я отошла в свой отдельный кабинет смежный с классной комнатой, чтобы принести чернила, резко закончившиеся на проверке. Стук в дверь раздался, словно гром среди ясного неба, и ребята оторвали головы, устремив взгляды в начало помещения, откуда отворилась витражная дверь, и громкими шагами шел высокий мужчина. Лицо у него было суровое и загорелое, телосложение крепкое и величественное, борода черна и ухожена. Он был из аристократии, однако загар его не портил, а говорил о том, что года его жизни текут на борту корабля. Всем своим видом он внушал страх и уважение, но добрые глаза, которые не все могли увидеть в силу его роста, не сочетались с его наружностью. Шестикурсники смотрели на него с воодушевлением и непониманием. Кто он? Что он забыл здесь? Какова цель его прихода? Прихватив с собой чернила и новое перо, я вышла из маленькой комнатки, встречаясь с непонимающим взором учащихся. Все они смотрели будто сквозь меня и тут моего плеча касается огромная ладонь, я чуть не вскрикнула от такой неожиданности и инстинктивно направила палочку на посягателя моего внутреннего спокойствия. Мои глаза столкнулись с веселым и родным выражением лица, а в нос ударил сызмальства знакомый терпкий одеколон и запах морского побережья. Брови мои ринулись наверх, а рот приоткрылся, палочка в руках задрожала мелкой дрожью и вот-вот должна была выпасть из пальцев, если бы ее не перехватил мой брат, довольный моей реакцией лишь наполовину. Но моему удивлению не было предела, когда из-за пазухи незнакомец для учеников достал огромную корзину белых хризантем, наполняющих комнату прелестным запахом. Я не знала, куда себя деть от распирающей радости лицезрения этого загорелого остолопа, нагло ворвавшегося ко мне на работу посередине занятия.       — С днем рождения, Адель! — добродушно улыбнулся суровый мужчина, вручая корзину в мои руки. И тут меня с головы до ног окатил понимающий жар его присутствия. Как я могла забыть про собственное день рождения? Слишком много всего за такое короткое время, у меня сейчас голова закружится от переизбытка эмоций!       — Ну что ты за цирк здесь устроил, Виктор! — беззлобно негодовала я со счастливой улыбкой на лице. — Извините, ребята, продолжайте работать. Мистер Реддл, соберите у всех конспекты после занятия и положите на край стола, будьте так любезны. Ошарашенные ученики этой сценой проводили любопытными взглядами внезапного гостя, подгоняемого мной скорее зайти в кабинет, чтобы избавить меня в дальнейшем от расспросов любознательных учеников. Попав в маленькую комнатку, брат закружил мой хрупкий стан, сжимая чуть талию, чтобы не выронить. Руками пришлось вцепиться в рукава его черного пиджака, чтобы создать себе еще одну опору. Хотя, это было лишнее, доверие к родному человеку было слишком большое, дабы сомневаться в его действиях. Его внезапный приход меня обезоружил. Это ж надо было без весточки явиться и вручить подарок посередине работы! Вот же негодник.       — Виктор, отпусти меня на пол, а то я улечу! — тихий смех одолевал меня и эти слова дались мне весьма тяжело.       — Тебе бы не помешало немного полетать, маленький бесенок! А то совсем тут превратилась в ханжу, — от детского прозвища, данного мне на десятом году за подпаленный отцовский излюбленный сюртук, стало невероятно легко и тепло на душе. Корзинка цветов не сравнится с появлением старшего брата в такой праздник.       — Мне надо вести уроки, Мистер! — серьезно начала я, но улыбка не сходила с моего лица. Наконец-то он отпустил меня на пол, одаривая мокрым поцелуем в щеку (для этого ему пришлось хорошенько нагнуться). Как же от него приятно пахло морем, что у меня невольно появилось желание погулять босиком по зыбучему песку. Читатель, не пугайтесь и позвольте мне такие подробности жизни, как мой первый день рождения в стенах Хогвартса в роли учителя. Я не могу не поделиться этим славным днем в этой хронологии. А позже вы поймете почему. Мы разговаривали с Виктором остаток занятия. Он вкратце рассказал про свое годовое путешествие и упомянул про ужасный шторм, который чуть не унёс экипаж и его самого в могущественные волны. У меня перехватывало дыхание от него, и с каким воодушевлением он говорил о своих путешествиях. Повествовал о прелестях заграничных стран и уведомил, что намерен обручиться с одной неземной красавицей, покорившей его сердце не только своей красотой и стойкостью к жизненным невзгодам. Столько всего он успел мне поведать за эти полчаса, пробежавшие неумолимо быстро. Мне не хотелось его отпускать домой. Вот бы оставить его подле себя хоть на денек, чтобы он продолжил болтать о своей жизни и забавно пить чай с маленькой ложечки.       — Ничего, бесенок, завтра тебе это уже все надоест. Дома я еще замучаю тебя своей болтовней, — весело смеялся он, когда мы выходили из помещения в пустой класс.       — Ох, Виктор, поскорее бы очутиться дома. Ты не представляешь, как я устала, — удрученно проговорила я, целуя в щеку (для этого мне пришлось приподняться на носочки). Его борода пощекотала мой подбородок, и он осторожно и задорно щелкнул меня по кончику носа.       — Не раскисай, профессор, а то смотреть больно. Отдохнешь дома, наберешься сил и продолжишь обучать своих отпрысков. Виктор подмигнул мне в дверях и удалился к своему закадычному другу, а именно, Альбусу Дамблдору. Он до этого сказал, что сейчас непременно удивит старика, что тот в обморок грохнется, своей находкой, привезенной с какого-то острова, название которого было чересчур сложное для запоминания. А саму вещицу мне не показал, утверждая, что это великая тайна. Проводив взглядом широкую спину, скрывшуюся после, я вернулась в класс, слегка удивляясь присутствию Тома. Он с какой-то дотошной упорностью складывал пачку листов, стуча ребрами стопки об парту, пальцы его стискивали бедные конспекты, и сам он выглядел весьма загружено. Юноша не заметил моего прихода, продолжая повторять свои действия. Не думая, он начал сминать их с такой силой, что чуть не порвал. Я осторожно положила свою руку на его запястье, останавливая этот процесс. Реддл посмотрел на меня злобными глазами, в которых плясали красные огни и, если бы я продолжила вглядываться, то непременно бы обнаружила маленьких чертей, нашептывающих ему гадости. Изъяв стопку из его цепких рук, я положила ее в укромное место, чтобы шестикурсник до нее не добрался.       — Что-то случилось, Том? — нежно, не так как обычно, спросила я его, присаживаясь за рабочее место, чтобы не терять драгоценные минуты обеда и расправиться с пустяковой проверкой сейчас.       — Нет, с чего вы взяли? — отрезал резким и сухим голосом юноша, где читалось пренебрежение и откуда-то не возьмись чужое чванство. Я решила его не расспрашивать дальше о состоянии, чтобы не дай Мерлин, не довести до точки не возврата.       — Вы остались с какой-то целью, я правильно понимаю? — я не обращала внимания на его тон и поведение, зачеркивая ошибку в одном из конспектов.       — Отдать вашу книгу. Больше в ней не нуждаюсь. Ох, с какой же надменностью он со мной тогда говорил, сам того не замечая. С каким пренебрежением, словно я какая-та дурнушка, смеющая посягнуть на важную особу с глупыми расспросами. Это меня ничуть не обижало, мои мысли были далеко не здесь, а в кругу своей семьи, в огромной столовой. Такие перемены, показывающие его с другой стороны, наталкивали меня на то, что он непременно скрывает в себе всепоглощающую тайну, сжирающую его целиком, удушая своей властью и безумностью. Что ж, каждый из нас несет свой крест, поэтому не мне его обвинять. Я тоже не являюсь праведной монахиней, и за моей спиной числится достаточно грехов и пороков, поэтому не смею его осуждать. Моя цель — приоткрыть завесу этой чопорности и стать главным зрителем, не вмешиваясь туда, куда меня не просят. Скажу вам наперед, когда я узнала об истинной личности Тома и его намерениях, то какой бы ужас и страх меня не сковывал, я ему не перечила и не пыталась поставить на верную стезю. Из вредоносного сорняка не вырастить благородный цветок, как бы его не поливал и не лелеял. Но я отвлекаюсь от того дня, поэтому продолжу. С громким хлопком он положил маленький томик на стол, тщетно пытаясь выудить из меня хоть капельку участливости в его напыщенном негодовании. Я была непоколебима, продолжая дальше игнорировать его выпады, словно это было для меня не в первой. Сейчас он предстал передо мной капризным ребенком, требующим внимания к себе. И единственное оружие против такой эгоистичности было безразличие, выводившее его еще больше. Том сам скинул с себя свое благообразие и вынужденную покорность, обличая часть своей подлинности. В начале осени, когда я еще не успела изучить Тома, я бы удивилась и была бы глубоко оскорблена тем, что он показал свои когти. Но в декабре в моей день рождения это был хороший подарок, снимающий с меня докучающие мысли. Он колебался, сжав губы в тонкую полоску, глаза его искали, за что бы уцепиться, дабы продолжить сцену. Озлобленный на весь мир и оскорбленный моим равнодушием, он наконец-то надел на себя маску безмятежности, треснувшую пару минут назад. Возвращая своему голосу будничную непринужденность, Том заявил:       — Недолговечный подарок вам вручил ваш муж, — я чуть не подавилась смешком, услышав такое заявление. Так вон оно что. Вот что разъярило слизеринца и заставило его снять с себя овечью шкуру. Скверное, липкое, противное чувство, именуемое ревностью. Мне хотелось продолжить его иллюзии, распаляя их до невозможного масштаба, чтобы посмотреть, как он будет реагировать и поведет себя, но если бы я это растягивала, то подлила бы масло в огонь и накликала беду.       — Когда я успела обзавестись мужем, сама того не ведая? Но подарок и правда недолговечный, в этом вы правы, Мистер Реддл. Мой брат приверженец романтичности, — чтобы не смущать его и не уличать на все сто процентов, я не подняла глаз, продолжая вглядываться в почерк Долохова, где были разного вида декоративные закорючки и плюс ко всему маленький масштаб букв. Не подумайте, я боролась с желанием взглянуть на его лицо, дабы увидеть там замешательство и умиротворение, что мое сердце ни кем не занято. Но нет нужды ставить его в неудобное положение, оскорбившего его эго. С того дня Том держался отрешенно от меня. Казалось, что тот хрупкий мостик его уважения был сломан и разбит на части. Хотя, он сам его разбил, в этом вины моей не было. Разве я виновна в том, что мой брат решил сделать мне приятно неожиданным посещением спустя год странствий? Разве я виновна в том, что он сам ослабил самоконтроль? Не думаю. Шестикурсник больше не давал развернутых ответов, отмахиваясь скупыми и сухими подачками, поэтому я предпочитала его не спрашивать лишний раз, хотя, этого мне немного не хватало. Он будто пытался наказать меня таким способом. И его компания тому была подтверждением. Лестрейндж докучал меня не только на уроках, но и вне занятий, а Долохов пытался сорвать пару лекций своими выходками. В общем, Реддл обрушил малую часть своего обиженного гнева на меня, ведь он был способен не только на такие безобидные вещи, но, видимо, не хотел, чтобы его авторитет среди других профессоров подорвался. И я невольно задумывалась над тем, что все больше не вернется на круги своя.