Эфемерность.

      — И правда, что? Смиритесь, и станет жить легче! Я шла по горячим следам лживых сплетников, пытаясь утихомирить свой гнев, склизко расползавшийся по всему телу, не упуская ни одного сосуда и пропитывая кровь гнусными высказываниями семнадцатилетнего мерзавца. Руки мои конвульсивно дрожали от злости, крепче сжимая палочку. Удивительно, как она не сломалась на две части от такого напора. Лучше бы сжимающая ладонь смотрелась на горле слизеринца, сдавливая его гортань и лишая воздуха до тех пор, пока бы он не хрипел искренние извинения. Это ж надо было так меня надурить! А я тоже хороша, повелась на его обаяние и чуть ли не радостно прыгала возле него, как ребенок подле фокусника. Ой, он такой душка! Ой, надо обязательно обрадовать его в день рождения! Аж тошно становится от своего иронического голоса, изуверство потешающегося надо мной. Я полная дура, сама виновата в том, что начала проникаться историей бедного сиротки, а после этот самый сирота обвел меня вокруг пальца, поцеловав прямо на глазах у моих учеников! Всемогущий Мерлин, звучит, словно я в сентиментальной пьесе про дурнушку, мечтающей о высокой любви и думающей, что плохой персонаж способен измениться от чистой любви! Я зажала себе рот рукой, останавливая порыв истерического смешка. Ноги остановились возле мужского туалета на третьем этаже.       — Я же не один это видел, Рой? — глухой шепот долетал из-за деревянной двери, вызывая новую волну раздражения.       — Фу, Мартин, и почему людям нравится целоваться? Это же противно! — мальчик сморщился, словно съел лимон целиком.       — Да потому что это приятно, ящер, спорим на пять галлеонов, что ты до Святочного бала не пососешься ни с кем? — так называемый Мартин, а фамилия его Кинггл, он обучается на пятом курсе Гриффиндора, постоянно строит мне глазки на уроках и всячески пытается сорвать лекцию для привлечения внимания, протянул своему товарищу Рою Вингеру, ненавидящего теорию и состоявшего в сборной команды квиддича под статусом вратаря, руку для спора.       — Да иди ты! — он недолго думал о заключении, намереваясь выйти из туалета. Да простит меня моя матушка, привившая сызмальства отменное воспитание и твердый характер, но я обязана это сделать! Это гнусный поступок, подлый, отвратительный, аморальный, но другого выхода нет. Я чувствовала, как во мне что-то ломается, что толстая стена, выстраивавшаяся на протяжении всей моей короткой жизни, сейчас треснет. И суть даже не в том, что мне придется исправить воспоминания двух школьников, а в том, что я иду наперекор себе и своим моральным ценностям. А все из-за какого-то коварного шестикурсника, возомнившего из себя… Темным Лордом. Подбросило мое подсознание, которое еще с того подслушанного диалога запомнило хорошенько это прозвище. Реддл еще и кличку себе безвкусную выбрал. От его фамилии я закатила глаза, толкая дверь рукой так сильно, что мальчик, находившийся по другую сторону медали, упал на кафельный пол.       — …Мисс Дезири?! — созвучие двух удивленных голосов должно было вызвать сомнение и колебания, однако твердая рука, направленная на учеников, говорила об обратном.       — Обливиэйт! Спустя несколько минут я вышла из уборной вместе с двумя контуженными подопечными, размытыми глазами, смотревшими на друг дружку. Они тихо хихикали и плелись позади меня, тыча пальцами в собственные физиономии. Видимо, что их это очень забавляло и потешало, поэтому я была не намерена рушить их крохотную идиллию побочного эффекта от заклинания. Уж пусть они глупо хохочут над собой, чем разносят сплетни в стенах Хогвартса. А Том еще свое получит, это точно. Заворачивая за поворот, кругозору предстал надвигающийся образ профессора Трансфигурации. Мужчина заметил меня и приветливо улыбался, ускоряя шаг. Я не хотела видеть Альбуса сейчас и почти что развернулась, чтобы дать деру из этого злополучного коридора, но повесила на измученно-усталое лицо слабую улыбку, направляясь уверенными шагами к коллеге, а за мной моя двухсоставная свита. Они чуть пошатывались, словно перебрали в «Трех метлах» с выпивкой. И мне залезла в голову навязчивая мысль, что лучше бы я их усыпила.       — Здравствуйте, Альбус, — поздоровалась я, оборачиваясь к мальчикам и строгим голосом давая напутствие:       — Мартин, Рой, больше так не делайте, иначе я ваш факультет точно лишу очков. А теперь ступайте и не забудьте про вступительный контрольный зачет в начале семестра, — ребята послушно кивнули, приветствуя учителя и стремительно уходя.       — Ох, эта троица негодников. Хорошо, что Мистер Уизли сейчас у родных, а то он в их шайке предводитель, — прокомментировал нелепую сцену собеседник, хохотнув. Мне это сошло на руку, выглядело, видимо, весьма правдоподобно, либо добродушный мужчина решил не подавать виду, что заметил что-то неладное.       — И не говорите, коллега.       — Пойдемте-ка пообедаем, Адель, сегодня превкусный яблочный пирог. Он взял меня под ручку, намереваясь отправиться вместе со мной на обед, а я решила не сопротивляться, откладывая свой гневный недуг в виде Тома Реддла на вечернее время суток.       — Ваш брат — удивительный человек! В Большом зале летал аппетитный сладостный аромат печеных яблок и жирных сливок. Длинные деревянные столы практически пустовали, много учеников отправились на каникулы, чтобы отметить празднество в кругу семьи. Остались единицы, обычно у таких нет возможностей посетить родных, либо же их вовсе нет. Я невольно перевела взгляд на стол Слизерина, где восседала моя головная боль. Он сидел над книгой и был ей увлечен так, что насовсем позабыл об обеде, остывающем у него прямо под носом. Жгучая злость кольнула меня, заставляя обделить ученика вниманием. Нет, сейчас это слишком неприятная эмоция, нужно ее закопать куда подальше, а сделать это проще простого, стоит погрузить себя в дела с головой, как все вмиг исчезнет в ящик Пандоры. Яблочный пирог на моей тарелке оставался нетронутым, я заставила себя отломить кусочек и вернуться к беседе.       — Солидарна с вами, Альбус. Виктор моя опора и поддержка, без него бы меня здесь не было. Гнилой запах впился в восприятие, словно где-то поблизости разлагался труп, а после я ощутила приторно-гадкий вкус на языке. Он въедался в полость рта, заставляя запомнить весь спектр разложения. Трупные мухи зажужжали подле уха, а на языке начало что-то лениво двигаться, норовя попасть в глотку. Рука машинально закрыла рот, чтобы рвота не оказалась на обеденном учительском столе. Глаза лихорадочно изучали тарелку с пирогом, обнаруживая там белых личинок опарышей. Рвотные позывы атаковали быстро, привлекая к себе внимание беспокоящегося профессора.       — Адель, с вами все в порядке? — тревожный тон рассеял наваждение, и все стремительно пропало, будто меня вывели из сонного кошмара. На белоснежной посуде лежал обычный пирог, приготовленный домашними эльфами, а внутри не было прежних мерзостей — только запеченные светло-коричневые дольки яблок и белая сахарная пудра. Я отняла руку ото рта, обнаруживая на ней никаких признаков гнили, отвращение вызывала исключительно пережеванная пища. Брови свелись к переносице, пока нежная морщинистая ладонь предлагала чистый платок.       — Не понравился пирог? Я рассеянно взяла ткань, убирая последствия страшного предупреждения, сулящее что-то нехорошее. Внутри поселился липкий страх, сковывающий поток панических мыслей. Я закивала отрицательно головой, скомкав платок и убирая его подальше от кушанья, которое для меня потеряло всякий интерес.       — Видимо, гнилое яблоко попалось, — прошептала я утешительно, смягчая треволнение на морщинистом лице Дамблдора. Он мягко погладил меня по плечу, как отец подбадривает свое дитя.       — Ничего страшного, такое бывает. Сейчас порцию сменят, — успокаивающе залепетал мужчина.       — Я, пожалуй, отрекусь от вашей компании, Альбус, — я встала со стула, скрипнув деревянной ножкой об пол, привлекая к себе некоторое внимание со стороны учеников, включая Тома.       — С вами точно все в порядке, Аделаида? — профессор привстал, обеспокоенно смотря на меня пронзительными голубыми глаза, изучающими меня с непониманием.       — Да, не стоит беспокоиться. У меня куча дел, — кривая улыбка не внушила ему уверенности, однако следовать за мной он не стал.

***

Тиканье настенных часов отплясывало на нервах энергичную польку, неизбежно обременяя настроение раздражением. Витиеватые мысли путались, словно нити в клубке, не собираясь помогать мне в нелегком деле — связывании логической цепочки. Скрип перьев резал слух, тяжелые вздохи выводили еще сильнее, чем часы, которые отбивали десять утра. Ленивая возня зашевелилась в классе, и сонные мухи медленно вылетали из помещения, тихонечко жужжа о своем. Наконец-то первая и самая тяжелая пара после долгих каникул подошла к концу, дальше будет намного легче, нужно опять влиться в прежний темп жизни, дабы не раздражаться по пустякам. Тихие и неуверенные шаги приближались к деревянному столу. Я подняла глаза, обнаруживая Дафну дю Морье, мою отважную ученицу с религиозными наклонностями.       — Как провела каникулы? — приветливая улыбка заиграла на губах, но усталые глаза, говорившие о бессонных ночах, были не столь доброжелательны. Девушка внимательно меня изучала несколько минут, молча протянула сложенный конверт, где фигурировала желто-оранжевая восковая печать с изображением неизвестного мне цветка.       — Это передала моя бабушка, Мисс Дезири, — загадочно и тихо огласила она свой своеобразный подарок, вкладывая в мои слабые пальцы конверт, от которого сразу запахло приторным печеньем.       — А… — я не знала, что и сказать, потому что у меня было слишком много вопросов, но не один я не успела озвучить, потому что ученица семимильными шагами покинула кабинет, оставив меня наедине с письмом. Бровь моя вздернулась озадаченно, пока я рассматривала печать. Приглядываясь к восковому изображению, где мелькали знакомые очертания фиалки, кабинет заполнял оживленный шестой курс. Странный выбор для печати, если мне не изменяет память, а она не должна, ведь профессор Слизнорт отчетливо вбил понятие, что фиалка не сулит ничего прекрасного — это символ смерти и печали у греков, издавна этим растением украшали смертельное ложе. Пряный запах дурманил, я зажмурила глаза, чувствуя острую, режущую боль в затылке. И вновь необъяснимое предчувствие чего-то страшного посетило меня, как давеча в Большом зале неделю назад. Чувство неизбежности и пустоты, будто где-то рядом бродят Дементоры, высасывая все положительные эмоции и силы. Конверт незамедлительно отправился в ящик стола, а тонкий ключ запер нарастающий страх в запретном отсеке.       — Мистер Лестрейндж, пересядьте за третий стол, — усталый приказ не был услышан учеником, который на этой неделе отличается отвратительным и неуважительным поведением по отношению ко мне. Глупо утверждать и закрывать глаза на тот фактор, что слизеринец ведет себя так неспроста. Раньше он соблюдал спокойствие и тишину по настоятельной «рекомендации» Реддла. После того случая на каникулах, мало что поменялось. Я могла бы стать к нему более придирчивой и требовательной, либо же вовсе не обращать на него ни малейшего внимания. Но это было бы весьма инфантильно с моей стороны. Мне хотелось ему отомстить за тот случай, хотелось его на чем-то подловить или же завалить отрицательными отметками. Я не раз ловила себя на мысли, чтобы спросить у него самый сложный вопрос не по программе, касающийся темной магии, но отголоски здравого разума побеждали, утверждая, что мне необходимо вести себя по учебной этике и закрыть глаза на компрометирующий случай. И это было верное решение. Единственное, что я для себя вынесла, это не доверять ему и не раздаривать свое время впустую. В классе продолжал царить беспорядок и разноголосица, несмотря на то, что урок начался пять минут назад. Никто в кабинете не слышал оповестительного сигнала, поэтому вели себя развязно, либо же услышали, но не замечали моего присутствия. Оглядев весь класс, я тяжело выдохнула, поднимаясь с мягкого стула, обшитого удобной материей. Тело ломило от усталости, а голова гудела, будто у меня в черепной коробке находится пчелиный рой. Это только вторая пара, а силы мои на исходе. Желание что-либо делать покинуло меня, сонливость упорно атаковала. Громкий хлопок стремительно разнесся по всему кабинету, предотвращая воцарившийся хаос. Ученики удивленно подняли на меня глаза, словно не ожидали меня здесь увидеть. Я опустила палочку, откладывая ее на край стола. Четвертая парта за слизеринским столом продолжала оживленно болтать. Лестрейндж активно размахивал руками, увлеченно рассказывая про курьезный случай, произошедший часом ранее на Травологии. Верните мне прежнюю покорность учеников и былой азарт профессии, иначе безжалостное выгорание съест меня быстрее, чем я покину навсегда этот замок.       — Мисс Дезири, — осунувшееся лицо разбавило урок, торопливо проходя вглубь комнаты. Я доставала из шкафа проклятый предмет, чтобы учеников ознакомить с новым методом обезоруживания проклятия, пока ребята приветственно встали со своих мест, услышав преподавательский голос. Профессор трансфигурации спешил подойти ко мне, дабы озвучить какую-то весть. В этом я не сомневаюсь, слишком много тревожных знаков за последнюю неделю, а сердце трепещет о том, что сейчас прозвучит явно что-то ужасное и необратимое. Темно-алая стеклянная сфера была помещена на железную подставку, когда Альбус подошел ко мне. В его глазах было сожаление, сочувствие, беспокойство, тоска, печаль, а в его морщинистых руках находился пергамент, от которого веяло тем же сладковатым запахом, преследовавшим меня. Шестой курс тихо начал переговариваться между собой, обсуждая предмет, поставленный для обширного обзора на мой стол.       — Что-то случилось, Альбус? — я нахмурилась, а сердце мое колотилось ужасно-волнительно. Он продолжительно молчал, не решаясь отдать мне свиток. Это напряженное молчание волновало меня еще сильнее.       — Случилось, Адель, — учитель оглядел класс, легко обволакивая мои плечи и уводя в мой кабинет. Он закрыл плотно дверь, подвел меня к мягкому креслу, который служил гостевым, стоявшим подле компактного стола, напротив окна, а после протянул мне то, что так не хотел отдавать. Я была в непонятном впечатлении от этой волнующей сцены и состояния Дамблдора, поэтому разворачивала свиток жадно, с треволнением и желанием поскорее узнать тайну прихода профессора. Документ нес официальный характер, а готический шрифт, гласивший «Свидетельство о смерти», ввел в ступор. Глаза лихорадочно метались по дальнейшей информации и с каждым новым словом, удавшимся прочесть, осознание происходящего не приходило. Я попыталась сглотнуть режущий комок в горле, сжимая покрепче свидетельство, разрушавшее всю мою крохотную идиллию сегодняшнего дня. И когда я добралась до имени, то норовистый всхлип вырвался из недр каким-то нечеловеческим ревом. Сердце вмиг сжалось, мутный взгляд от слез незамедлительно обратился к мужчине, стоявшему рядом и ждавшего, когда неминуемое произойдет.       — Нет… Сколько боли и отчаяния было в этом коротком слове, я откинула документ, попытавшись встать с кресла, но земля из-под ног ушла, а тяжесть вести пригвоздила к стулу. Профессор подорвался ко мне, заключая в крепкие объятия, не отпуская меня. Он шептал успокаивающие нотации, утверждая, что так бывает и ничто в этом мире не вечно, а для меня это был вторичный шум. Как он смеет так спокойно говорить о смерти своего близкого товарища, как он смеет называть его в прошедшем времени, ведь он жив!       — Этого не может быть, — я задыхалась от нарастающей паники и отрицательно махала головой. — Этого не может быть, он жив. Он поехал к своей невесте, он приедет с ней, он сыграет в Англии свадьбу. Мама с папой будут очень рады, он… — шептали сухие губы, пока стеклянные слезы оставляли беглые дорожки на бледных щеках. Глашатай молчал, лишь крепче прижимая к себе, как тогда мой брат перед своим отъездом, когда мы в последний раз провели вместе время. Последний! Это нереально, он не мог! Он не мог! Виктор… он же мой брат, я его бесенок, такого не может быть. Он ведь мой заносчивый брат, любящий дразнить меня и удивлять. Он же Виктор, который любит медвежьи объятия и огневиски по субботам. Он же мальчишка с деревянным мечом и в железных доспехах в мамином саду. Он же заботливый юноша, спасавший меня не раз лекарствами от лихорадки. Всхлипы разносились по всему помещению, пока я шептала что-то бессвязное на ухо профессору.       — Поплачь, Моэм, — утешительно продолжал мужчина, мягко поглаживая мою спину, а сам сдерживался от того, чтобы вновь не поддаться скрипучей тоске и слезам.       — Он же должен приехать на следующей неделе, — стан мой содрогнулся очередным всхлипом. —…со своей невестой, — кривая улыбка отобразилась на лице, пока зубы терзали нижнюю губу. Тело било мелкой дрожью, клубни пара умиротворенно вздымались вверх. Слезы засохли на коже, стягивая ее, а черные разводы туши запятнали белую полупрозрачную блузу. Пустые глаза были устремлены на край стола, а мысли стали ватные и лаконичные, однако на сердце невыносимо тяжко. Часовая истерика дала о себе знать тупой головной болью и сонливостью, глаза щипало, а осознание не могло пробиться сквозь толстую стенку успокоительного. Попал в шторм и погиб. Тело не найдено. Экипаж не выжил. Судно разбилось. Я потерла глаза, размазывая остатки туши по изнуренному лицу, когда мягкая ладонь осторожно гладила меня по голове.       — Иди сюда, — спокойный шепот разнесся по кабинету. Я поддалась вперед, без сил падая в уверенные объятия. До тошноты знакомый аромат окутал меня с головой, и чувство безопасности и защищенности резко накрыло, заставляя забыться в крепком сне.