Все любят Дина

— Я должен это сказать. Выслушай, Дин. Я не отниму много времени. Кастиэль тщетно ловит его ускользающий взгляд. Не выходит – он где угодно, цепляется за капельку пива на горлышке открытой бутылки, прилипает к сколотому уголку кирпича на стене, скользит, щурясь, вглубь коридора, высматривая потенциальных врагов даже здесь и сейчас. Ангел не решается протянуть руку и коснуться, как прежде. Когда они были одной командой и почти что семьей. Использовали друг друга – разумеется, для общей цели. Но прикрывали. До тех пор, пока вампиры не разорвали Сэма Винчестера на глазах старшего брата. Загрызли, а после утащили мертвое тело во тьму. Кровь прерывистой, но такой упругой струей хлестала из разодранной шеи. Сэм, упав на колени, хрипел: "Дин... пожалуйста, Дин". Ответное: "Сэмми? Нет... Сэмми" и сейчас звучит в голове. Набатом. Реквиемом дружбы, которой не будет. Дружбы и чего-то еще, чему у ангелов не было определения. Потому что они не умеют, потому что им не дано. Не предусмотрено, не вшито в программу. Сейчас Дин невозможно, нереально спокоен. Он цедит. Каждое слово давит из себя. Заставляет себя говорить раздельно и внятно. — Ты не дал мне пойти следом за ним. Ты заставил меня оставить брата среди этих тварей. Я должен был... всегда должен быть рядом с ним. — Они убили бы и тебя. Ты шел на заклание. — Я должен был умереть вместе с ним. Ты не позволил мне даже этого. – Он не спокоен. Он – натянутая до предела струна. Он – стрела, что легла на тетиву и очень скоро сорвется. – Не говори, что спасал. Не меня. Потому что я был разменной монетой. Удобный, полезный, удачливый Дин. Винчестер подбрасывает на ладони ангельский ножик. Серебристое лезвие, сделав в воздухе круг, пускает по стенам тысячи отблесков, ломаных солнечных зайцев. Все они — бледные пятна, шелуха, мишура, ободравшаяся после долгой, до утра затянувшейся отвязной гулянки. Кас напоминает: — В итоге Сэм жив. Все в порядке. — Ты не знал. Ни ты, ни я, ни кто-то еще, что Люцифер отправился следом. Что по какой-то прихоти вернет Сэма назад. – Его ярость вибрирует в горле. Она сочится из него капля за каплей, она разъедает и жжет. Она непереносимого ярко-белого цвета. Она уничтожит здесь все. Сразу, как только рванет. –Ты. Не. Знал. И поэтому. Просто. Не. Смей. Утверждать, что мои обвинения беспочвенны. О, он спокоен. Он холодней куска льда с вершины какого-нибудь Эвереста. Куска заледеневшей кометы из глубин мертвого космоса. Эти камень и лед — застывают в зрачках, покрывают изумрудную радужку снежной каемкой. Там, в командном центре, что за парой стен и не закрытыми плотно дверьми, охотники, вырвавшиеся из задыхающегося серого мира, празднуют. Там алкоголь льется рекой, там десятки коробок с горячей пиццей, бургеры, хот-доги, сосиски. Конечно же, где-то есть и пирог. Потому что Сэм Винчестер всегда его покупает для брата. Там, на самом деле, бурлящая жизнь. Там надежда встает в полный рост и расправляет за спиной поникшие крылья. Там улыбки возвращаются на лица людей, измученных безнадежной войной. Там смех звенит лучшей песней истории. Гимном. — Дин. Разреши мне сказать. Я хочу... не оправдаться. Но, может быть, заслужил хотя бы каплю твоего понимания? И, возможно, прощения? Я люблю тебя, Дин. Клац. — Ты меня... что?.. — Позволь я закончу. С тех пор, как я вытащил тебя из Ада, узнал... какой ты на самом деле. Все, что ты когда-либо делал, ты делал ради любви. Ты вырастил брата, спасал этот мир... Ангел тараторит, пытаясь сказать сразу все. Но Дин его прерывает одним коротким напоминанием: — Это тоже было ради него. — Знаю. — Вздох похож на смирение. К чему сейчас это? — Но я увидел твою заботу, и мне стало не все равно. Я заботился о тебе, о Сэме и Джеке. Об этом мире заботился тоже. Из-за тебя, потому что ты меня изменил. — О Сэме? Заботился о Сэме? Серьезно? Дин смеется. Закрой глаза, и представишь, что это кашляет пес. Облезлый, старый, больной, тысячекратно избитый так, что губы в крови и сломанные кости как попало торчат через кожу. Вот только руки протяни — прокусит насквозь или просто оторвет подчистую. — Это так ты заботился, да? Когда бросил в мире Апокалипсиса его тело вампирам? Или, может быть, когда разрушил стену в его голове, и мой брат едва... Да нет, он буквально рехнулся. И каждый раз, когда ты скрывал то одно, то другое в угоду своим интересам. Кас, это забота? А в чем проявлялась любовь? Когда ты грозил вернуть меня в Ад? Когда избил до потери сознания за то, что я сдаться решил?.. Когда заставил меня вспомнить пытки? Я мог бы продолжать очень долго. Кас опускает голову, и полы плаща сейчас — тяжелые промокшие крылья. Пропитавшиеся водой или кровью сотен тех, кого он убил? Для своих непостижимых ангельских целей. — Я пытался. Просто я не умел. Изначально мы умеем лишь подчиняться. Мы — воинство Бога. — Слышал что-то такое. Но хватит... — Дин поправляет ремешок от часов и кивает каким-то не озвученным мыслям. Следит, как стрелка по циферблату ползет, потихонечку разгоняясь. Стремится к полуночи. — Уже поздно, а до ближайшего мотеля пилить и пилить. Так и быть, в гараже можешь взять одну из машин. Кроме... ну ты сам понимаешь. Детка — это святое. Но, кажется, Кастиэля, беспокоит не то. — Дин. Ты не можешь. После всего, что мы с тобой... — Не один пуд соли съели? Или как ты там, смешной, говорил? Да Господи... Кас, нет никаких "мы". Есть ты, есть мы с братом. И есть все остальные. Семья — превыше всего. Возможно, тебе не понять. Но я не могу больше им рисковать. Ни единого раза. Я видел, как он умер! Кас! Он умер опять! Сейчас... да, сейчас все вроде в порядке. Но ты — каждый день — прямая угроза. И я не могу тебе доверять. Без обид. — Но как же?.. Слов не хватает, а Дин всего лишь разводит руками. — Не знаю. Звони, шли открытки... — О, вот вы где спрятались. Вас все потеряли, — его улыбка звенит в каждой букве. У Дина разглаживаются закаменевшие скулы. Каждая черточка становится мягче. Сэм в коридор высовывается — лохматый, заросший. Ну прямо отшельник. Волосы скатались в сосульки, из них торчат в разные стороны сухие ветки и листья. Кажется, сыплются комочки глины, песок. Он морщится, пропуская пряди сквозь пальцы, брезгливо таращится на запачкавшуюся моментально ладонь. — Мне срочно надо помыться, но гости... — Прекрати трястись над прической, Рапунцель. Успеется, Сэмми. Дин ловит Лосенка за пояс и просто к себе прижимает. Так крепко, как только умеет. Сэм пахнет потом и порохом, засохшей и спекшейся кровью, Сэм пахнет своим любимым печеньем и пивом. Немного йодом, солеными огурцами и луком. Вот только волосы, что обычно благоухают то мимозой, то яблоневым цветом, то, Господи, розой... сейчас они чуть... Нет, определенно не чуть. Дин сообщает: — Дохлой крысой воняет. Или как в логове у того гуля. Помнишь, лет восемь назад мы были в Айове?.. А сам все гладит его пальцами — гладит то место, куда совсем недавно вонзались клыки кровососа. Жмурится и насухую глотает. Пальцы находят в волосах колтуны, выбирают всю нацепившуюся, приставшую гадость. Бросают под ноги. Сэм неловко ёрзает: — Дин... мы не очень одни. — Ты про Каса? — так невзначай, как будто про случайного знакомого. Не так. Про парня, о котором они слышали мельком в какой-нибудь забегаловке в обрывке чужого разговора у бара. — А он уже уезжает. Ты не волнуйся. Сэмми, главное, что ты жив. Дин не слышит (не обращает внимания), когда ангел уходит, бросив на него последний тоскующий взгляд. Сэмми жив и Сэмми в порядке. Кончики пальцев выводят круги на том самом месте. Где яремная вена. Пульс колотится в них, пульс долбит и чуточку жжет. — Пойдем лучше в душ? Ты правда как свин, что отыскал болото поглубже и пролежал там пару недель. Да и я, признаться, не лучше. Сэм хмурится: — Но все наши гости? Им все тут в новинку. — Мы ненадолго, пока с ними справится Джек. — А Кастиэль?.. — Конечно же будет в порядке. У него снова образовались дела. Небесное воинство и так далее. Как обычно. — Да? Хорошо. И больше не сопротивляется, когда брат ведет его в душ, стаскивая по дороге одежду. Он просто тут же обо всем забывает, вверяя себя в руки того, кто единственный в этом мире имеет значение.