Все любят Дина

Порой [даже чаще] от лести приближенных подхалимов и лизоблюдов становится тошно. Они мельтешат, ползают перед ним на коленях и сцеловывают несуществующую пыль с носков лакированных черных ботинок. Они тащатся к нему вереницей с сообщениями о новых рекордах по купленным душам, волокут выкладки и расчёты, согласно которым производительность ада вырастет на сотые доли процента, если допустить лазейки в паре пунктов стандартного договора. Тех, что пишутся мельчайшим из шрифтов. Тех, что никто никогда не читает. Ад — это слишком сложно, что бы там Дин Винчестер себе ни придумал про душ и "Игру престолов". Тот еще примитив и банальность. Он же поднял на новый уровень процесс заключения сделок. Он отладил работу всей преисподней как по часам. Он — ужас, при одном только виде которого демоны жмурятся в страхе или делают прямо в штаны. Те, что рангом пониже. Он скучает, наверное. По тем временам, когда каждая новая сделка внутри отзывалась восторгом, когда ловил кайф от пыток замученных душ, когда искрился злобным весельем и был _р а в н о д у ш е н_ к любому повороту событий. Винчестеры все изменили. Однажды и навсегда. Наверное, началось это раньше — даже до пыток очищенной кровью. До того дня, когда Лось-переросток почти сделал из него человека. Почти не считается, верно? Королю становится тошно, и он бросает придворных и трон. Он переносится в Канисбей, что в Шотландии. Долго бродит по грустным, мокрым холмам. Пинает опавшие листья и увядшую траву, булыжники с налипшими комьями рыжеватой земли. Не вспоминает. Время, три века назад, когда еще был человеком, продавшим душу... сейчас смешно подумать за что. Хотя, если пораскинуть мозгами... не хуже другого товар. Дождь капает на макушку, как через частое сито. Король поднимает ворот плаща, толкает руки в карманы. Ровена... матушка... прямо сейчас презрительно бы скривила свои яркие губы и выплюнула что-то ядом про тряпку и сучку Винчестеров. Баба. Обычная баба, хоть и могущественнейшая из ведьм. Обычная баба, которая не видит дальше своего любопытного длинного носа. В небо он запрокидывает лицо, и капли стекают по коже, как слезы. Но даже эта вода не в силах справиться с пламенем, что разгорается в венах. Испепеляет. Меняет. Рвет там, внутри, глубоко. Одну стальную струну за другой. "Винчестеры на тебе играют, что на волынке. Или, может быть, им больше мандолина по вкусу?" — эта женщина хлещет презрением. Промахивается каждый раз. Король часами бродит по пустынным холмам. Он слышит брата, в агонии ли, в бреду зовущего брата. Память трансформируется в гулкое эхо, что гуляет меж крошащихся скал, заросших лишайником. "Ты и я. Мы вместе, слышишь? Без тебя меня нет". Усмехается — человеческие сопли и слюни. Сжимает пальцы в кулак. Не больно, нет. Боль ушла из него очень давно. В те годы он был еще человеком. Сжимает пальцы в кулак. Кровь горит. Страх? Он даже не помнит, каков его запах. Горчица? Тлеющая полынь? Кислый лук, подгорающий на плите? Моча, смешавшаяся с стынущей кровью? Сжимает пальцы в кулак. Он — сила, которой боятся. Он — тот, кто меняет режимы и свергает правителей. Он — немезида. Вот только когда Дин Винчестер за стопкой текилы разъясняет, что такое семья. Король слушает. И понимает. Ему не нужен никто. Никогда. Ни ради богатства, ни ради власти над миром. Он — Кроули. Он — сила в себе. Он знает. Но возвращается в это местечко. В Шотландии. Чтобы побыть совсем одному. Раз в месяц, в неделю. И дело вовсе не в какой-то тоске, не в примитивном побеге от настоящего, от настырно лезущих мыслей. Все проще. Там дышится совсем по-другому. Там ему хорошо.