Лже-эмиссар святого престола

Шёл я неторопливо, раскланивался с прохожими — бедолаги от подобной благодати шарахались к стенам домов и спотыкались в лужах. Прижимал к себе потрёпанный том священного писания, под который замаскировал личный чёрный гримуар. Ни разу не сомневался даже, что комнату на постоялом дворе в моё отсутствие тщательно перетряхнут, обыскивая, поэтому подстраховался. Пусть книга и под сильными чарами, но так спокойнее. Гримуар вёл себя смирно, попривык немного за недели путешествия. Первое время здорово злился: то страницы слипались в общий ком, то вместо заклинаний выдавал мне напутствия прочесть молитву создателю пять с половиной раз, покаяться и обрести мир в душе. Про попытки откусить пару пальцев я молчу, дрянной нрав у гримуара по определению — некоторые разделы открываются, только если пожертвуешь книге несколько капель своей крови. Вот так, в неспешном согласии, мы и добрались до городских казематов. Как часто случается в небольших городах, под тюрьму приспособили частное строение, явно конфискованное в пользу казны. Мне пришлось подняться по широкой лестнице с фигурными балясинами, чтобы постучать в двери. Подождать, слушая, как гулкое эхо мечется по пустынным коридорам здания и стихает, спотыкаясь о топот сапог с тяжёлыми набойками.       — Как же так, Вашсвтсь? Вы же это… третьего дня, уже изволили быть, так сказать, — караульный мялся, не зная, как ему поступить. Глазел на меня из-за решётки в смотровом оконце, пыхтел и звенел ключами. Приказов от начальства не поступало, но и ослушаться инквизитора он тоже опасался.       — Всё в порядке, любезный, — еле удержавшись от того, чтоб хлопнуть служивого сквозь прутья по лбу тяжеленным гримуаром, который сейчас вроде как писание, осенил того благословением. — Отпирай, ибо для Создателя все двери открыты. А то хуже будет, — посмотрел в глаза. Служивого проняло, засов лязгнул и одна створка приоткрылась.       — Так что, Вашсвятсть, не станут, значица, ведьм наших жечь? — переложив на меня ответственность за решение вопроса, караульный осмелел и болтал, пока вёл к камерам. Разглядывая сальный затылок, я подумал, а не устроить ли для любопытствующего небольшую демонстрацию, каково это: гореть заживо. Чтоб ощутил на себе. Не успел определиться, мы уже пришли. За очередной решёткой располагался отдельный отсек для подозреваемых в ведовстве.       — Нет, только пороть на площади, — повторил я вердикт, что вынес Кшиштов. На лице тюремщика отразилось столь явное разочарование, что у меня прям рука с гримуаром снова вверх дёрнулась.       — Ступай. Здесь, в отдельном крыле, явно ощущался имперский дух — решётки на камерах новые, блестящие, с матовым, еле заметным зеленоватым оттенком. Сплав, поглощающий истинную силу. Попади сюда настоящая ведьма, ей бы пришлось несладко, не говоря уже о маге. Впрочем, если верить записям моего двойника, ведьм среди тех, кого обвиняли сейчас, не оказалось. Это, если верить. Стараясь держаться подальше от решёток, я приблизился к первой камере. Присмотрелся, мысленно сверяясь с описанием инквизитора. Цветочница, лет двадцати трёх. Попутно с букетами торговала душистым мылом, собственного изготовления, и всякими сопутствующими отварами для ухода. Вот это ей в вину и вменили, от лукавого, мол, все эти штуки, уж больно хороши. По выводам Кшиштова донос на цветочницу настрочила соседка, с которой лавку держали в долях. Камнем преткновения, по его предположению, служил не только чужой талант в мыловарении, но и бравый муж-стражник, которого у соседки не имелось. Здесь я задерживаться не собирался, ничего интересного, но молодая женщина, завидев мою рясу, подскочила к решётке, и попыталась ухватить за рукав.       — Отче… — начала было, поняла, что ошиблась в обращении, запнулась, но в ткань вцепилась пальцами крепко. — Что мне делать?       — Вас не казнят, не бойтесь, — отлепил чужой захват, высвобождаясь. — Судья назначит количество плетей, так что… молитесь. А что я мог посоветовать? Если соседка действовала сама, то можно, по возвращении, повырывать ей волосы, но, думаю, с этим цветочница и без моих подсказок справится. Если замешан и дорогой супруг, то идти прямиком к законникам, про это тоже сама смекнёт.       — Я… — руки она убрала, но от решётки не отходила, пытливо вглядывалась, пытаясь отыскать ответ на незаданный вопрос на моём лице.       — Позови дознавателя и сдай ему твою товарку, как там её… Беата? Что на тебя настучала. Скажи, в деле с тобой она, травы вместе собирали, плясали на лугу голышом. Донос свой забрать она, конечно, не успеет, но зато поплатится. Женщина отпрянула, залепила себе рот ладонью, вытаращилась испуганно. Что? Не угадала, кто накляузничал? Вроде не глупа, лавка неплохой доход приносила, на это мозги и хватка требуются. Теперь, ясное дело, торговлю придётся закрывать — вряд ли кто станет покупать травы у той, кого обвиняла церковь. Побоятся. Или не ожидала подобное от служителя церкви услышать? Как дети, право слово. Замедлился я у следующей камеры, куда поначалу и направлялся. Заслышав разговор, вторая арестантка терпеливо стояла у решётки. Спокойно куталась в шаль, но в глазах тоже плескался интерес, правда иной. Лекарка. И повитуха. Тут прям вопрос времени был, когда схватят. Ну, и выгодных знакомств среди власть предержащих, что весьма разным хворям подвержены. Эту сдал городской доктор, от зависти, явно. У него пациенты мрут как мухи, — Кшиштов проверял, посылал служку с расспросами в несколько домов, — а у бабы без столичного аттестата выздоравливают. Обидно, понимаю. Женщина не тряслась от страха, знала, что давно ходит по самому краю. Просила Кшиштова узнать, выжил ли ребёнок, которого принимала последним. Роды оказались смертельными для матери, но отпрыск на тот момент цеплялся за жизнь.       — С ним всё нормально, — кивнул я утвердительно. — С тем младенцем. Фамилию я благополучно выкинул из памяти, но лекарка поняла, благодарно слегка поклонилась. Уставшее лицо, дешёвая шаль на плечах, но голову держит гордо и глаза такие… понимающие? Мудрые? Поколебавшись, я достал из кармана свёрток, что нашёл у своего двойника-инквизитора среди записей. Вот в данный момент сам себе удивился, что творю.       — Держите. Не собираясь касаться решётки, подождал, пока лекарка протянет через прутья руку, вложил свёрток в ладонь.       — Там крест. Подарите палачу, если он возьмёт, то станет вашим крёстным братом. Возможно не станет особо усердствовать с кнутом. Почему бы ему и не взять подарок — я на глаз прикинул стоимость драгоценных камней на «крестике», когда нашёл, да на эти деньги можно дом с садом купить. Без излишеств, но всё же. Лекарка думала также — уставилась на меня в недоумении.       — Это не моё, не выдумывайте лишнего. Подношение церкви за грехи, от анонима. Спрячьте до казни, — проворчал сердито и пошёл дальше. Не знаю, что нашло на Кшиштова, а может он по жизни был мягкотелым дураком, или фанатом правых дел, но на меня точно сейчас затмение накатило. Ведь мог бы забрать крест себе, деньги никогда не лишние. Недовольно топая, миновал поворот и споткнулся у третьей решётки. А вот этого я не ожидал! А вот этого в отчёте у Кшиштова не было. Ни в жисть не поверю, что такой опытный церковник и въедливый сыскарь, что не поленился собрать показания свидетелей по делу лекарки из мелкого городишки, не распознал настоящую ведьму. Сюрприз.