Трикстер.

      Холодная простынь неприятно обжигала разгорячённую, чувствительную кожу, но парень продолжал лежать неподвижно. Широко распахнутыми, красными, горящими глазами он, не моргая, смотрел в потолок. Буквально всю его сущность сковывал панический страх. Семена этого страха попали в него случайно, а потом бурно разрослись на благодатный почве подорванных нервов, и теперь полностью овладели сознанием юноши.       Теперь Виктор боится темноты. Стоило ему выключить свет, как тьма падала на его плечи невыносимой тяжестью. Он начинал различать какие–то шепчущие звуки в тех углах, что "смотрели" на него своим беззубым, черным нутром. Виктор слышал звук бурлящей воды на кухне и иногда чуял запах сигаретного дыма, идущий оттуда.       Парень подозревал, что сходит с ума, и что все это — лишь зарождающаяся шизофрения. Быть может, он даже хотел бы быть больным, ведь если это только болезнь, то для неё есть лечение, но если что-то другое…       Свет от тусклой одинокой лампочки больно бил по невыспавшимся, уставшим глазам, однако выключить её было слишком тяжело.       — Так больше не может продолжаться, — дрожащим шепотом проговорил парень и крепче сжал в руке мокрое от лихорадочного пота покрывало.       Он знал, что жить так вечно у него просто не выйдет. Сейчас юноша существовал на одних лишь внутренних резервах, доступ к которым открыл для него адреналин. Парень жил на пределе возможного, и скоро этот предел должен был иссякнуть и безумие захлестнет его окончательно.       Надо искать помощь. Лицо юноши исказилось гримасой боли. У кого, в сущности, можно было попросить о помощи? Кому он смог бы открыться и кто не покрутил бы пальцем у виска? А самое главное — кто РЕАЛЬНО смог бы помочь?       Виктор был один. Один в стране своих кошмаров. Из сумеречного коридора, оттуда, куда не падал свет, потянуло древесным дымом с еле уловимым запахом табака. На лбу парня выступили капли холодного пота, он сглотнул вязкую слюну, и она с болью спустилась по гортани. Юноша не понимал, чего именно он боится, но знал точно, что был не один в этой квартире. Кто–то или что-то — сопровождает его, прячась во мраке, и наблюдает за агонией его воспалённого сознания. Возможно, этому "нечто" нравится смотреть на это. Быть может, оно хочет увидеть что Виктор будет делать. Как он отзовётся на прикосновения того, чего не в силах понять?       Потолок комнаты заволокло белым дымом. Он неровными клубами полз откуда-то из кухни, где кто-то что-то жег. А вдруг это само адово пламя исторгало этот самый дым? А может Дьявол, сидевший у него на кухне, выдыхал этот дым из своих ноздрей?       Виктор закрыл глаза, с силой зажмурился и услышал шёпот того, кто был за спиной. Он едва различил его, с трудом смог услышать тембр голоса, и выхватил из всего одно слово «Традеретур».       Глаза парень открыл уже утром. Солнечный свет проникал в пыльные окна и ронял свои лучи на пол. Пара воробьёв весело щебетала под окном. Всё выглядело так, будто и не было никаких ночных кошмаров. Будто Виктор не заметил как заснул, а остальное лишь сон, лишь видения. Юноша сел на кровати и закрыл лицо руками. Голова противно болела, а мысли рождались в беспорядке, словно сотни голосов разом кричали Виктору какие-то непонятные обрывки фраз. Что было реально, а что сон? Смог бы он отличить свои кошмары от того, что видит наяву? Сомнения раздирали его. Он слышал этот голос, совсем рядом, видел дым, а затем проснулся. Опять придумал? Опять лишь игры разума? И снова лишь сонный паралич — или же Дьявол ночевал у него на кухне?       Парень тяжело поднялся и осторожно прошёлся босыми ногами до кухни. Ничего. Старый стол, засаленные обои, банка с бычками, пара табуреток. Он смотрел на это все, и в голове звучало лишь слово «безумец». Ещё пара секунд и Виктор стиснул зубы от гнева, а на глазах навернулись слезы. Он оскалился, словно какой-то зверь. Его приводило в ярость собственное бессилие. Юноша чувствовал, как все мышцы словно превратились в стальные пружины. Он хотел кого-нибудь ударить или чтобы ударили его. Боль привела бы парня в чувства. Боль — единственное, что, как ему казалось, ещё держало его в реальности. Он схватил чашку со стола и, крепко сжав ее, ударил о край стола. Стеклянный звон, десятки мелких осколков отлетали от стен, пола, лица, ног. Парень разжал пальцы. Крупные части уже разбитой кружки, на которых теперь были следы крови, упали на пол и разбились на ещё более мелкие кусочки.       Ладонь жгло огнём, и Виктор поднёс её к лицу. Глубокие порезы и маленькие ссадины, пара осколков застряли в коже. Он смотрел на это, а кровь начинала медленно стекать по ладони и падать вниз, разбиваясь так же, как та кружка. Странная мысль мелькнула в голове Виктора. Он тоже посуда, которую кто-то разбил?       На лице парня заиграла безумная улыбка. Виктор поднёс руку к лицу и кончиком языка провел по окровавленной ране. Железный привкус, вязкая и тёплая жидкость осталась на языке.       Парень нервно рассмеялся и запрокинул голову назад.       — Безумие ночевало здесь! — захлебываясь смехом прокричал Виктор. — Это был я сам... ***       — Я знал, что ты на многое способен, Пеймон, — голос звучал с некоторой усмешкой, на которую его собеседник не обратил особого внимания. — Но не на жестокость.       — Вы думаете, я жесток с ним? — в свою очередь усмехнулся Пеймон, приподняв бровь. Он перебирал своими пальцами пожелтевшие от времени страницы с загадочным письменами и рисунками. — В чём смысл рассказывать ему об игре света и тени, если он не способен отличить одно от другого? А такая Ош сомнению саму свою максиму, я познакомлю его с этими крайностями жизни, — мужчина захлопнул книгу и положил руку на кожаный переплёт. — Но он пока не готов.       Милорд скептически посмотрел на своего подопечного, по-отцовски улыбнувшись. Он помнил того, другого, которого они провожали в свой мир. И он охотно принял этот мир, в котором Безумие и рациональность сливаются в одно.       — Я верю тебе, Пеймон, — тихо проговорил голос. Тот, кому он принадлежал, развернулся, собираясь выйти. — Когда-нибудь ты сам будешь готов к чему-то новому.