Трикстер.

      — Как же беспомощен разум людей и как податлив, — мягкий голос с легкой хрипотцой звучал в такт органной симфонии, которая, казалось, исходила из темных стен.       — Не больше чем глина, — ответил ему другой, ставящий на столик у кресла Первого два бокала с прозрачной, золотистой жидкостью, — В руках детей лишь грязь, в руках мастера все что угодно.       — Ты прав, Пеймон, — Первый взглянул на своего помощника, и улыбка заиграла на его губах, — Не думаешь ли ты, что сам уже стал мастером?       — Ваш пример заразителен, — Пеймон уселся в глубокое кресло, напротив Первого, и взял один из бокалов своими тонкими, длинными пальцами, — Но сколько же ещё нам придется возится с ним? Время нас не ждёт.       — Подождет, — решительно отрезал голос, который не стал громче или строже, но в нем ощущалась сила, которую вложили в одно это слово, — Но, в общем, осталось не так уж много. Нужно показать немного той грозной силы, что буквально течет в наших жилах. Он должен не только боятся той грани, за которую мы его проведем, но должен сам желать сделать этот шаг.       — А он захочет? — Пеймон изогнул бровь и перевел взгляд в глубокий, гротескный камин, пламя отразилось в его светлых глазах.       — Но ты же захотел, — Первый пожал плечами, а затем перевел взгляд. На фигуру, что сидела на полу, в углу, между тяжёлой, парчовой гардиной и камнем древнего камина.       Фигура сидела как-то совсем не по-человечески и походила на тряпичную куклу. Серо зелёные глаза уперлись в ножку кресла Первого и взгляд этот не мигал и не двигался, напряженно вглядываясь в разные узоры. Отблески огня плясали на латных перчатках и носах армейских сапог, золотой шлем гладиатора покоился между ног. Первый оглядел эту фигуру с какой-то только ему понятной улыбкой.       — Азраил, — скомандовал он и глаза этого странного человека ожили и медленно поднялись, — Я вижу ты скучаешь и у меня есть дело по тебе.       Бледные губы Азраила изобразили улыбку. Он взял свой шлем одной рукой и поднялся. Все так же ломано, каждое его движение было совершенно чуждо обычным человеческой анатомии.       Первый смотрел на него, не отводя взгляда с загадочной полуулыбкой. Пеймон же наблюдать за действом не стал. Он пил из своего бокала, слушая глубокие звуки органа и не отводя взгляда он красного пламени.       Азраил выпрямился во весь рост, расправив мускулистые, смуглые плечи и взглянул на Первого.       — Ты покажешь нашему другу на что способен. Впечатли его, — Первый встал со своего кожаного кресла и взял из рук гладиатора его золотой шлем.       — Да… Милорд, — Азраил склонил голову и крепкие, худые руки Первого, медленно опустили шлем на его голову.       Гладиатор снова взглянул на милорда, а затем отступил назад, ступая кожаными берцами на горящие угли, ещё шаг, и он ступил в пламя, которое объяло его грубые брюки, ещё шаг, и он полностью скрылся в пламенных языках.       Пару секунд Первый стоял и смотрел в это пламя, как и его первый помощник.       Первым тишину прервал Пеймон.       Он медленно провел указательным пальцем по кромке бокала и поднял глаза.       — Это разобьет ему сердце.       — Хорошо. Я на это надеюсь, — ответил Первый и глубоко вздохнул, — На шрамах грубее кожа.