Неразделимые

…Фэн Синь смотрит. Му Цин тренируется один — как, впрочем, и всегда, кроме тех случаев, когда компанию ему составляет сам Фэн Синь. Раньше это были жестокие драки. Теперь просто спарринги — без яростного желания покалечить, победить, доказать. Черные волосы, собранные в высокий хвост, метаются в такт стремительным и точным движениям, солнце бликует на лезвии чжаньмадао, босые ступни вычерчивают загадочный рисунок на траве — отчего-то Му Цин всегда тренируется босиком, закатав штаны до середины голени. Фэн Синь, вообще-то, проходил мимо случайно. Не его вина, что тренировочное поле расположено по пути к его дворцу. Ну, почти. Вжух. Вжух. Чжаньмадао разрезает воздух быстро и незаметно. Сабля будто невидима в умелых руках Бога Войны, и лишь слепящие глаза росчерки стали в горячем воздухе выдают присутствие этого грозного оружия. Му Цин на мгновение останавливается, кажется, все еще не замечая чужого тяжелого взгляда. Снимает рубаху, обнажая молочно-белую кожу. «Бледная поганка», — фыркнул бы прежний Фэн Синь. «Прекрасный, как луна», — думает он сейчас, не в силах отвести взгляд от того, как плавно двигается по-кошачьи грациозное тело Му Цина, как играют мускулы под кожей, когда он вновь начинает свой танец — иначе это не назвать. В бою на Му Цина особо не наглядишься, не насладишься этой смертельной красотой. В бою важнее прикрывать его спину. Рваться плечом к плечу в атаку. А отвлечешься на секунду в спарринге — и будешь позорно прижат к земле, сталь у горла, ехидная ухмылка напротив. Сейчас смотреть — можно. И Фэн Синь смотрит. …Он не уверен, когда это началось. Когда Му Цином, едким, колючим, безжалостным, захотелось — любоваться? Тогда ли, когда пламя Тунлу пережгло натянутую струну их взаимных обид? Тогда ли, когда Фэн Синь вглядывался в бледное, почти безжизненное лицо, залечивая его раны? А, может, тогда, когда Му Цин — впервые за долгие столетия — говорил с ним, нервно комкая подол рубахи в узких длинных пальцах? Сейчас Фэн Синю кажется, что это было всегда. Му Цин наконец замечает чужое присутствие, сбивается на секунду с ритма, но тут же восстанавливает его, завершает сложную комбинацию движений, в три удара рассекает в пыль тренировочный манекен и только после этого поворачивается к Фэн Синю, вернув саблю в ножны и бережно опустив её на траву, рядом с небрежно сброшенной рубахой. Уголки его губ едва заметно подняты вверх — ещё не улыбка, всего лишь намёк на неё, но сердце Фэн Синя все равно делает кульбит. Даже тень улыбки на всегда холодном и равнодушном лице Му Цина напоминает ему, как изменилось все между ними после Тунлу. Как появилось — а может, вернулось — доверие. Лёгкость. И… что-то ещё. Впрочем, не принимает ли Фэн Синь желаемое за действительное?.. Му Цин идёт к нему широким, уверенным шагом, и влажная кожа его блестит под яркими лучами солнца. Он останавливается в полу-чжане от Фэн Синя, привычно скрестив руки на груди. — Что тебе нужно? — мягким, совсем не враждебным тоном спрашивает он. — Стоишь тут и пялишься, как дурак. Фэн Синь и сам чувствует себя дураком — но что поделать, если в присутствии Му Цина все связные мысли куда-то разбегаются. — И вовсе я не пялюсь! Му Цин вскидывает одну бровь. — Да? А что же ты делаешь? — Просто… смотрю. Кажется, его совсем не смущает, что он стоит перед Фэн Синем полуобнаженным. Кажется, его совсем не смущает, что глаза Фэн Синя удивленно распахиваются, когда смех Му Цина, чистый и звонкий, совсем Фэн Синю незнакомый, разносится в маревном воздухе. А вот Фэн Синь неодолимо вспыхивает до самых кончиков ушей. — Извини, я помешал тебе, — бормочет он, потупляя взгляд. — Мне пора. — Я вовсе не против, — быстро говорит Му Цин и, прежде чем до Фэн Синя доходят его слова, добавляет: — Чтобы ты смотрел. Он делает шаг вперёд, оказываясь к Фэн Синю вплотную. Его темные глаза — манящая бездна, в которой пляшет хитрый огонек. От него пахнет тимьяном и солоноватым потом, и это сочетание запахов кружит Фэн Синю голову. «А если я хочу не только смотреть?» Фэн Синь понимает, что произнес это вслух, лишь когда брови Му Цина в недоумении вскидываются вверх. Но он уже не в силах себя остановить. Его рука движется сама — коснуться обнаженного покатого плеча, проследить изгибы мускулов до самого запястья. Солнце высвечивает на бледной коже едва заметные веснушки, и Фэн Синь замирает, уставившись на них. Красиво. Какой же красивый. Му Цин от прикосновения вздрагивает, но не отстраняется. Вскидывает подбородок, дерзко смотрит Фэн Синю прямо в глаза. — Тогда… чего же ты хочешь? …Касаться. Гладить. Ласкать. Любить. При этой мысли что-то щёлкает у Фэн Синя в мозгу, и все становится на свои места. — Му Цин, я… — начинает он и осекается, когда Му Цин прижимает палец к его губам. — Идём, — негромко говорит он и разворачивается, отстраняясь. Сердце Фэн Синя стучит медным колоколом, и он без единого слова следует за Му Цином. И смотрит, как бежит меж его лопаток капля пота: хочется проследить её путь языком, вниз, вниз по острым позвонкам, к бедрам, покачивающимся под свободными холщовыми штанами — не по-женски, но так естественно и соблазнительно. …Он определенно сходит с ума. Му Цин подхватывает с земли саблю и рубаху — и, не оборачиваясь, направляется в противоположную от своего дворца сторону. Фэн Синь не задаёт вопросов — идёт за ним, как завороженный, и приходит в себя лишь тогда, когда оказывается прижатым к дереву в укромном подлеске, а Му Цин его целует. Му Цин. Его. Целует. Влажно. Страстно. И руки его шарят по телу Фэн Синя вовсе не целомудренно. Фэн Синь почти задыхается от возбуждения, но тоненький голос разума ещё пытается прорваться сквозь жаркую пелену. — Му Цин, — рвано, сдавленно говорит он, отвечая на поцелуи, сжимая ладонями крепкую обнаженную талию. — Ты… Ох. Твои обеты… путь непорочности… Му Цин на мгновение замирает, и глаза его блестят незнакомо и странно. А затем он улыбается. Никогда Фэн Синь не видел у него такой улыбки. Яркой. Свободной. Жаждущей. Жизнь готов за неё отдать. Му Цин прикасается большим пальцем к его нижней губе, чуть оттягивая вниз. И смотрит, смотрит прямо в душу. — Я — бог, — говорит он наконец, обдавая кожу горячим дыханием. — Я сам решаю, что для меня порок. Фэн Синя от этих слов словно подбрасывает, и он уже сам подается вперед, тянется за новым поцелуем — неистовым, непристойным. И все как в тумане. Они валятся на траву, переплетясь руками и ногами, и в голове Фэн Синя бьется одна-единственная мысль. Наконец-то. Наконец-то все между ними правильно. А после и она исчезает, сметенная волной жара, и остаётся лишь пульсирующее в каждой клеточке тела желание — о б л а д а т ь. Му Цин раскидывает под ним ноги, позволяя прижиматься ближе, инстинктивно тереться об себя. Помогает избавиться от рубашки, и от прикосновения кожи к коже Фэн Синь, кажется, готов вознестись ещё раз. — Му Цин, — рычит он, пятная соблазнительно выгнутую шею кусачими поцелуями. — Му Цин. Запускает руку в смоляные волосы, выпутывая из них заколку, бездумно тянет, вырывая из груди Му Цина низкий, протяжный стон. Они спешно, путаясь в узлах и застёжках, стягивают наконец друг с друга штаны, касаются, где хочется прикосновений сильнее всего — невыносимо — с облегчением стонут в унисон, двигают бедрами в едином ритме, помогая друг другу руками. Ветер шумит в кронах деревьев над их головами, но Фэн Синь не слышит ничего, кроме собственного тяжелого дыхания, смешивающегося с дыханием Му Цина, кроме их — кажется, одного на двоих — сердцебиения. — А-Синь, — хрипло выдыхает Му Цин ему в ухо, и Фэн Синь кончает, чувствуя, как спустя мгновение Му Цин срывается в оргазм следом. Между телами горячо и липко, и это… божественное ощущение. Му Цин под ним размякший, дышащий рвано, весь незнакомо-нежный, родной. — Ты… — начинает было Фэн Синь и замолкает, не зная, что сказать. Он лежит ухом на его груди, и подняться совсем нет сил. Родинка под ключицей Му Цина то расплывается, то вновь обретает чёткие очертания. Хорошо. Черт, как же хорошо. Му Цин водит кончиками пальцев по его спине, оставляя за прикосновениями россыпь мурашек. Фэн Синь знает — завтра он снова придёт смотреть, как тот тренируется. Ведь Му Цин тоже этого хочет.