Мой преданный секстант

      В их квартире в Лос-Анджелесе стоит ванна большая настолько, что оба они могут без проблем в ней поместиться, вытянув ноги, в то время как в доме семьи Джереми ванна значительно меньше и мыться приходится по очереди. Когда Джереми возвращается в комнату с накинутым на мокрую голову полотенцем, все уже разошлись по кроватям, пожелав друг другу спокойной ночи. И, конечно, Джен кинула на брата предупреждающий взгляд, сопровождая его жестом, мол, «я за тобой слежу». Почему адресовано это было исключительно ему, пока Жану прилетела тёплая улыбка, непонятно (самому Джереми) от слова «совсем».       Жан расправил кровать, разложил подушки и уже откинулся на одну из них, растирая лицо ладонью, как за Джереми тихо притворилась дверь. Нокс босиком прошлёпал по деревянному полу в начале комнаты, наступил на ковёр ближе к постели и наконец-то соизволил обратить внимание на скептический взгляд Жана. — Носки для тебя шутка, что ли?       Оставив включённым только ночник на прикроватной тумбочке, Джереми забирается на уже согревшийся под весом тела Жана матрац. Он негромко рассказывает о том, что ведь специально оставил носки на видном месте — прямо перед самым носом! — и всё равно забыл с собой взять, пока Моро стягивает с его головы полотенце и принимается распутывать пушащиеся кудри. Жан приподнимается на колени, чтобы удобнее было. Он старается равномерно распределять силу, с которой тянет, наверняка зная, что так просто сцепившиеся между собой локоны Нокса не поддадутся. — Извини, больно? — в какой-то момент Жану кажется, что он потянул слишком сильно (говоривший до этого Джереми внезапно обрывается на полуслове, заметно напрягаясь). — Терпимо, — со сдавленным смехом, — просто неожиданно.       Жан откладывает расчёску на простыни и нежно проводит через волосы Джереми, мягко массируя кожу у корней. Он целует в шею до тех пор, пока парень не расслабится, одну из рук все ещё удерживая на голове, и только позже снова тянется за расчёской, чтобы выверенными движениями закончить начатое.       Прикосновения к волосам всегда были для Джереми чем-то особенным. Ему было нормально, если кто-то трепал по ним или без спроса заправлял за ухо, но запускать пальцы между локонами, размеренно перебирать — нечто почти интимное. Жан затруднялся сказать, с чем именно это связано, но даже он сам получил полноценное разрешение (личное приглашение, считай) лишь спустя чуть больше года с начала отношений. Да, раньше были случайные, мимолётные моменты, на которых ни один из них не заострял внимания, но то не в счёт.       Хотя Жан не мог не признать, что в какой-то степени это было даже… мило? То, как Джереми подставлялся под ласку, как едва ли не мурчать начинал, прищуриваясь. Сердце Жана каждый раз разбивалось на тысячи осколков из-за этого солнечного мальчика.       Одним точным движением закинув расчёску на стол, Жан возвращается руками к голове Джереми. Он ещё раз проводит через волосы, а после спускается ниже, разминая шею и плечи. Нокс перехватывает одну из рук Жана и, не встретив сопротивления, тянет к себе, целуя костяшки. — Я говорил, что у тебя потрясающие руки? — горячим шёпотом в полусогнутую ладонь. Жан за его спиной беззвучно посмеивается, потому что да, говорил и не раз. Моро большим пальцем проводит по нижней губе Джереми — он не давит, но Нокс сам размыкает губы, легко обхватывая ими палец, и, кинув взгляд через плечо, вбирает глубже.       Джереми обводит палец языком, почти не касаясь его зубами. Он не кусает Жана. Вообще никогда. Потому что оба они понимают, какими последствиями подобное может быть чревато. Жан остро реагировал на физический контакт — внезапно хлопнешь в дружеском жесте по плечу, а он вздрогнет и отшатнётся. Единственное место, где Моро мог по-настоящему абстрагироваться от своих страхов, — это поле. В конце концов, экси никогда не был особо нежным видом спорта.       Всё, что они имели сейчас, в своё время внимательно вымерялось. Жан достаточно доверял Джереми, чтобы Нокс мог спонтанно обнять его со спины, взять за руку или что-либо другое, от чего — будь это не Джереми — Жан и до сих пор шарахнулся бы. Со временем он стал с большим доверием относиться к окружающим, но нельзя сказать, что прежние его опасения совсем сошли на нет.       Наиболее больной темой оставалась шея. Футболкам и кофтам со свободными вырезами Жан предпочитал водолазки и рубашки с высокими воротниками, а зимой — шарфы или платки. Постоянно игнорировать существование открытой одежды, конечно, не получалось, поэтому её он предпочитал оставлять для совсем уж жаркой — почти как в Аду — погоды и для дома.       Тем не менее, Жан достаточно доверял Джереми, чтобы откинуть голову назад, подставляя беззащитную шею под череду мягких прикосновений, перетекающих на ключицы. Джереми плавно забирается к Жану на колени, делает «буп» в кончик носа, пока их пальцы переплетаются, и целует. Свободная рука Жана лежит на тёплом боку Джереми под домашним свитером, поглаживая. И хотя в комнате прохладно, между тесно сплетёнными друг с другом телами сквозит ощутимый жар.       Стащить с Джереми свитер несложно, сложно не засмеяться, когда Нокс мотает головой и сдувает с лица наэлектризовавшиеся светлые пряди. Жан тянется помочь ему, отвести их назад, но оказывается захвачен в плен обаяния своего парня, решившего, что пройтись цепочкой невесомых поцелуев от запястья Жана до груди будет хорошей идеей.       Они снова целуются, и Жан опускает руки на литые из сплошных мышц ноги Джереми. Он легко ведёт вверх, оставляя без внимания натянутую на пахе ткань штанов, цепляя поверх неё же тазобедренные косточки, останавливая ладони на прессе. — Жан?.. — шёпотом. — Да.       И Джереми целует его в лоб, в щёки.       И Джереми чуть щекочет короткими ногтями его бока.       И Джереми опускается на пол, подтягивает Жана ближе к краю матраца и, стянув домашние шорты, зарывается лицом меж его бёдер.       Волосы снова оказываются спутаны — зная, насколько Джереми это нравится, Жан всё время то сжимает, то отпускает, то тянет за них, глазами пересекаясь с поплывшим взглядом Джереми. Только раз Жан, обычно ещё более тихий, позволяет себе долгий выдох на грани стона, который воодушевившийся Джереми всё равно подмечает. Нокс сильнее обхватывает член губами, быстро скользит к основанию и обратно, задерживаясь языком у головки. Жан шало смотрит на него сверху, жмурится, беззвучно что-то шепчет.       И Джереми за всю свою жизнь ничего красивее не видел.       (По правде говоря, Жан в принципе был лучшим, что с ним случалось.)       Пока Жан старается выровнять дыхание, опираясь на согнутые локти, Джереми бездумно выцеловывает внутренние стороны его бёдер, ладонью скользя к собственной промежности, надавливая и чуть слышно хныча. — Mon soleil, — Жан за подбородок направляет лицо Джереми так, чтобы смотреть прямо в глаза. Нокс дышит тяжело, потирается об поглаживающие по щеке пальцы, открывает рот, собираясь что-то сказать, но в итоге лишь закусывает губу, мотая головой. — Тише, — Моро скользит на заднюю часть шеи, задерживается на затылке, — иди сюда.       Он втягивает Джереми обратно на кровать, почти сразу целуя в губы, вглядывается в лицо до тех пор, пока не получит внятное «да, Жан, пожалуйста», и лишь после этого запускает руку под резинку растянутых домашних спортивок.       Они путаются в свежих простынях, в какой-то момент чуть не ударяясь головами о деревянное быльце. Джереми — чувствительный до невозможного — от каждого прикосновения вздрагивает, стараясь быть как можно тише, потому что стены в доме тонкие и непонятно, как они оба будут завтра Джен в (хитрющие) глаза смотреть. Он утыкается лицом в подушку, напрягаясь всем телом, а в следующую секунду лезет в объятия Жана, облепляя своего парня всеми конечностями.       На спящего Джереми Жан смотрит, как на целую вселенную. Конечно, прежде обоим приходится повозиться с тем, чтобы заставить себя встать, раздеться и прочие прелести человеческой жизни, но все это меркнет, когда размеренное дыхание посапывающего Джереми щекочет ключицы, а ноги под пледом переплетаются с ногами Жана.       Мягкая дремота накрывает Моро время от времени. Отчасти из-за дневного сна, отчасти из-за непривычной обстановки, основательно заснуть не получается. Ближе к третьему часу утра Жан выбирается из-под одеяла и идёт на кухню, собираясь выпить воды, но вместо этого чуть не зарабатывает инсульт. В общем-то, ровно, как и Джен, с которой он внезапно сталкивается почти нос к носу. — …доброй ночи, — перепугавшаяся девушка облокачивается на стол-остров, поражённо выдыхая куда-то в сторону. — Доброй, — Жан останавливает на пороге, сжав рукой дверной косяк. — Извини, напугал? — Ты не такой страшный, чтобы напугать, не парься, — отмахивается. — Я думала, вы спите. — Джереми спит. — А ты нет. — А я нет.       Воду они пьют вместе и вместе же садятся за стол. Смотрят молча друг на друга, пока Джен не улыбается и спрашивает: — Так ты француз? — Oui. Не веришь Джереми? — Ну, знаешь, в детстве он был тем ещё фантазёром, с него станется, — она подпирает голову рукой. — Ты бы слышал, как он про тебя говорил. Я сначала думала, что это он о каком-то персонаже, потому что раньше настолько восторженно он только о них вещать мог. Нет, были, конечно, и реальные люди, но их по пальцам сосчитать. — Про персонажей я тоже наслышан. — Хан Соло? — И Хан Соло, и Оливер Вуд, и Линали Ли.       Джен снова смеётся. Жан не может не обратить внимания на то, как её смех отличается от смеха Джереми. — Джереми всегда тянуло к светлым персонажам и светлым людям, — она смотрит Жану прямо в глаза. — Он достаточно неплохо разбирается в характерах людей, но иногда бывает… слишком доверчивым, возможно даже наивным, — теперь её улыбка более сдержанная, удерживаемая на лице скорее для приличия. — Хочется верить, что в тебе он не ошибся.       Это было предупреждение. И предупреждение неприкрытое. «Обидишь моего брата, и тебе придётся крупно пожалеть». С позиции старшей сестры, Дженнифер права — злиться или обижаться на неё не только не получается, но и резона никакого нет. Жан и сам был готов защищать Джереми от чего и от кого угодно (в их отношениях это работало, к слову, в обе стороны), поэтому на слова Джен он лишь усмехается, кивая.       Он может ответить Джен, что ни за что не причинит Джереми боли. Что Джереми — буквально вся его жизнь. Джереми тот, кто помог ему восстановиться после Эвермора и всё ещё помогает. Он тот, на кого Жан смотрит, как влюблённая школьница из мультика, разве что сердечки вокруг не летают.       Жан много что мог ответить Джен.       Но вместо этого он говорит: — Мне тоже.       Ему тоже хочется верить, что Джереми в нём не ошибся. — Ага, полуночничаете? — за спиной Жана раздаётся голос Гвен. Девочка, не дожидаясь ответа, запрыгивает на один из свободных стульев. — Крысятничаете небось, да? — Нет, что ты, мы обсуждаем теорию гомогенного катализа, — Джен подмигивает Моро. — Фу, опять ты умничаешь, — фыркает девочка. Она показывает сестре язык и разворачивается к Жану лицом. — Утром пообсуждаете катализы, сейчас есть вопросы поважнее. Жан, колись, Джереми классно целуется?       Джен тянется через стол, чтобы ущипнуть её за бок, пока девочка хохочет в полголоса, отодвигаясь. Жан не может не улыбнуться, глядя на них. Удивительно, но с ними он не чувствовал себя излишне напряжённым, хотя знакомы они были считанные часы. — А если серьёзно, Жан, — продолжает то ли и в правду серьёзно, то ли всё ещё смеясь, Гвен, — во сколько звёзд ты бы оценил Джера? Из десяти, скажем.       Жан смотрит на неё, смотрит на Джен, а после на не зашторенное окно за головой старшей сестры. И говорит: — Подойди к окну и сосчитай, сколько звёзд ты видишь. Вот столько из десяти я бы дал твоему брату.       Столько и ещё больше.       Как меняется лицо Гвен и какая улыбка вспыхивает на губах Дженнифер — надо видеть. — Если мой будущий партнер не будет откалывать такие же финты, то, ну, я не знаю, зачем мне такой партнер, — Джен смеётся, запрокидывая голову, похоже, совсем не боясь разбудить остальную (спящую ли вообще?) часть дома. — Окей, Жан, я начинаю завидовать Джереми.       Этот момент становится отправной точкой. Дальше — легче. Перебрасываться взаимными колкостями с Гвен, пока Дженнифер закатывает глаза, выдыхая обречённое «спелись», неожиданно приятно. Их компания оказывается до того, о боже, комфортной, что Жан невольно расслабляется, позволяя себе более свободно вести диалог.       Диалог, который в какой-то момент заходит… не совсем туда, куда планировалось. К отцу Джереми (да и в принципе отцу всех детей Ноксов) — Хьюберту. — Джер тебе не рассказывал? — старшая из сестёр смотрит внимательно, улавливая, как Жан отрицательно качает головой. — Он не любит об этом говорить. — Потому что винит себя в уходе отца. — Гвен, нет, — Дженнифер одергивает её. Гвен возмущённо скрещивает руки на груди, хватая воздух раскрытым ртом, но ничего не говорит, только смотрит исподлобья. Ещё раз шикнув на неё, Джен возвращается взглядом к Жану. — Не обессудь, но если Джереми не говорит об этом сам, то тут уж не нам решать. — Всё нормально. Я понимаю.       Жан говорит так, потому что он правда понимает, каково это — не хотеть говорить о чём-то. Или хотеть, но не доверять ни одной живой душе настолько, чтобы сделать это без страха того, что слова будут использованы против тебя же.       Джереми, сколько Жан его знает, говорить никогда не заставлял. Он терпеливо ждал, давая понять, что вне зависимости от того, расскажет ему что-то Моро, не расскажет — между ними ничего не изменится. Жан хотел отплатить ему тем же. Поэтому каждый раз, когда Нокс внезапно замолкал на полуслове, поджимал губы, заканчивая мысль тихим извинением, всё, что Жан мог ему предложить, — это заверения («Ты можешь не говорить, mon soleil, или говорить тогда, когда будешь готов. Я всегда тебя выслушаю») и возможность спрятать горящее румянцем лицо в изгибе плеча. — Вообще-то мне казалось, что в нашей паре я за местного психолога, — Джереми шепчет сдавленно, будто, если заговорит в полный голос, не справится с комом, застрявшим поперёк горла, и расплачется. — Когда кажется, креститься надо, — поглаживая Нокса по волосам. — Ужасно. Буду Рене на тебя жаловаться.       Назад в комнату Жан поднимается, когда на улице начинает светать. Он не чувствует себя сильно уставшим, поэтому ещё имеющейся пары часов на сон вполне должно хватить. Джереми большим, обёрнутым одеялом комочком свернулся посередине кровати. Жан старается не разбудить его, когда ложится рядом, но лохматая голова Джереми всё равно высовывается наружу из импровизированного домика и смотрит полусонно. — Всё хорошо? — голос у Джереми хриплый, еле слышный. — Всё никогда не было хорошо до встречи с тобой. — Я спрашивал не совсем про это, но если ты хочешь поговорить… — и если бы Жан действительно хотел поговорить, то Джереми абсолютно серьёзно влился бы в разговор тут же. В конце концов, в этом был весь Джереми Нокс.       Жан бегло обращает внимание на отпечаток от подушки на лице Джереми, на ещё не до конца спавшую сонную пелену с глаз, на, вопреки прежней расслабленности, почти боевую готовность хоть прямо сейчас идти что-то делать, если понадобится. Поэтому, жестом предлагая Ноксу придвинуться ближе, он не может не сказать: — Je ne sais pas comment je vous méritez, mais je suis extrêmement reconnaissant du destin pour cela.       Растерянный Джереми дорогого стоит, не каждый день видишь его таким. Жан запоздало осознаёт, как собственные щёки заливаются краской от сказанного — выражать (переполняющие до краёв) чувства словами для него всё ещё непривычно. Подавляя внутренний писк, Моро прячет лицо в подушке, пока Джереми продолжает беспомощно хлопать прояснившимися глазами. — Ты специально, да? — стонет Нокс. — Я не буду это переводить. — Ты специально. — Ладно, может быть, переведу. Утром. Если напомнишь.       Джереми смотрит на него, мол, ты реально думаешь, что я сам вспомню, но вслух ничего не говорит. Только целует в челюсть и прижимается всем телом, плотнее укрывая руками и одеялом.       У Джереми чуткий сон, но вырубается он, как по щелчку, в отличие от Жана, который ещё достаточно долгое время просто лежит, глядя куда-то в сторону окна.       Стоит ли спросить у Джереми про его отца? Опять же, Жан не собирался заставлять его говорить, но была слишком велика вероятность того, что Нокс не говорил, потому что Жан не спрашивал. Джереми крайне редко самостоятельно поднимал темы, касающиеся его проблем или переживаний. Только если разговор подходил вплотную к ним (тут уж никак не увернёшься) или если у него напрямую спрашивали.       Кажущийся открытым, невольно притягивающий к себе всеобщее внимание, Джереми на деле слишком многое пытался удержать в себе. Жан боялся, что однажды это может его сломать.       Маленькая серёжка в форме Солнца снова перекрутилась в ухе Джереми. Жан аккуратно вытаскивает руку из-под одеяла, чтобы поправить её. Подцепляет короткими ногтями, плавно, еле ощутимо прокручивает. И как-то совершенно машинально тянется к своей серёжке, к той, что в форме Луны.       Осознавать настолько прочную связь с кем-то очень… странно. Ещё несколько лет назад Жан даже в самых смелых фантазиях представить не мог, что у него будет самый чудесный возлюбленный, который только есть на всём чёртовом свете, что у него будут верные товарищи, всегда готовые поддержать, что он сможет восстановить, казалось бы, утерянную дружбу с Кевином. Он в принципе не думал, что доживёт до своего нынешнего возраста. Для него не существовало ничего за пределами выпускного.       Но вот он здесь. Он, Жан Моро, жив, находится на верном пути к исцелению, рядом с ним по-настоящему дорогие ему люди, один из которых прямо сейчас подрабатывает личным обогревателем.       Похоже на сказку.       Однако в конце любой сказки счастливы все (кроме злодеев — отдельный разговор, потому что многие из них тоже заслуживают прощения и своего «долго и счастливо»). Да, в реальной жизни сложно сделать так, чтобы у всех всё было хорошо, но неужели он не сможет сделать жизнь лучше для одного-единственного человека, ставшего в своё время и до сих пор остающегося для него… светом? Спасательным кругом? Глотком воздуха в скоплении удушающе едкого дыма? Вероятно, всем перечисленным разом.       Дженнифер и Гвен правильно сделали, что не стали говорить. В большей степени эта тема касается только их — Жана и Джереми. Но что Гвен имела в виду? «Винит себя в уходе отца». Об отце Джереми, за исключением его имени, Жан знал лишь то, что он подал на развод, когда Джереми было около семнадцати. Очевидно, что была какая-то причина подобного поступка, и Моро слабо верилось, что этой причиной действительно был Джереми.       По итогу Жан засыпает всего на полтора часа. Последний раз такие ночные мозговые штурмы он устраивал во время защиты диплома вместе с Ноксом, Лайлой и Альварез, а после они пытались отсыпаться днём и посменно бегали в кафетерий, чтобы перехватить чего-нибудь съестного. Нынешняя ситуация по уровню напряжённости неровня выпускному курсу в университете, но по важности она будет куда значительнее.       К тому моменту, когда просыпается Джереми, Жан уже лежит с приоткрытыми глазами и наблюдает за тем, как вставшее солнце путается в кудрях Нокса словно в замысловатых зарослях. Джереми перекатывается на спину, оставляя голову лежащей на боку, чтобы не прерывать зрительного контакта с Моро.       И Жан решается. — Выспался? — с усмешкой спрашивает он. — И набрался сил. Тебе бы они тоже не помешали, потому что, готовься, Гвен тебя умотает. — Если что, я всегда могу отдать ей на растерзание тебя. — Да-а, вот от тебя я такой подставы не ожидал. Я-то думал, что мы в одной команде. — В этой ситуации, малыш, каждый сам за себя, — Жан поднимается, бегло целуя Нокса в щёку и сходу соскакивая с кровати.       Джереми встаёт вслед за ним, разминает шею, тянет вверх руки, оголяя из-под задравшейся футболки живот, который Жан не может не пощекотать, пока Джереми не перехватывает его за запястья. Они снова стопорятся, застывая в одном положении, — руки Жана на плечах у Джереми, обнимающего его поперёк спины. — Мне с тобой чуть позже поговорить надо будет, — тихо выдыхает Жан. — Что-то серьёзное? — Джереми кладёт голову ему на плечо. — Да.