Механик

Входная дверь хлопнула. Пару минут Дазай сидел в оглушающей, почти осязаемой тишине, пытаясь осознать, что только что произошло. С осознанием дела обстояли хреновато: поведение Чуи не вписывалось ни в один из сценариев, придуманных им за те полтора часа, которые провёл в одиночестве на собственной кухне, дожидаясь пробуждения Чуи и строя теории о том, что тот скажет и как себя поведёт. Хотя, вообще-то — чего он ожидал? Пора бы уже понять, что Чуя, как и он сам, не из тех, кого легко просчитать. Или, скорее, не так: Чуя-то как раз был вполне себе простым и понятным парнем, из тех, кто всегда поможет другу, чем может — деньгами, советом, подзатыльником, причём, с одинаковой самоотдачей, снимет котёнка с дерева, не пройдёт мимо того, кому нужна помощь, и скажет всю правду в лицо. Что, собственно, сегодня и сделал, не ошибившись ни в одном из своих предположений, чем поверг Дазая в откровенный шок и заставил задуматься, что, возможно, он гораздо более очевиден, нежели надеялся. Ну или это просто Чуя видит его насквозь, хотя это само по себе довольно странно, учитывая, что знакомы они всего-то несколько дней. Загвоздка ситуации заключалась в другом: это Дазай давным-давно перестал верить в то, что такие люди существуют — потому что давным-давно таких не встречал. Возможно, никогда вообще. А тут встретил и ладно бы просто встретил — запал, да так, что сейчас мог только тупо сидеть, переваривая услышанное, и тщетно пытаться понять, где он, блядь, свернул не туда. Или наоборот — именно туда? Дазай не знал. Ему очень хотелось думать, что туда, но... В судьбоносные встречи он не верил. Вернее, когда-то, ещё мальчишкой, верил и даже почти хотел, чтобы такая встреча с ним произошла. Знакомство с Сасаки вполне могло стать ею — если бы не всё, что последовало потом и из-за чего Дазай давно и надолго потерял покой и окончательно утратил веру в порядочность людей. Не то чтобы он так уже верил в эту самую порядочность. Не больше, чем в судьбоносные встречи. Не с его профессией и образом жизни. Ошибаться в людях, которых считал близкими, гораздо больнее, чем не встретить их вообще. Но, твою мать, неужели он не заслужил хоть немного грёбаного счастья? Того самого, которое некоторым людям валится на голову просто так, по праву рождения, и никто ничего не требует взамен. По ходу, нет. После того, как вскрылось всё это дерьмо с Сасаки, Ода не особо весело шутил, что за свои мозги и просто дьявольскую профессиональную удачу Дазай расплачивается неумением выбирать романтических партнёров. И в целом, Дазай был с ним согласен: ни одни его отношения — не то чтобы их было много — не проходили ровно, гладко и без херни с обеих сторон. Венцом, конечно, стал брак с Сасаки. Сейчас, по прошествии времени, остыв и размышляя об этом более-менее рационально, Дазай мог с уверенностью сказать, что ни в одни отношения так не вкладывался и ни для кого так не старался, как для неё. И в итоге получил ёбаный пиздец. В качестве благодарности, не иначе. Дазай тряхнул головой, выплывая из невесёлых мыслей. Задумчиво поскрёб чайной ложкой по донышку чашки, раздумывая, сделать ли ещё кофе или хватит на сегодня. Перевёл взгляд на оставленную Чуей чашку — и, наконец, опомнился. Сорвался с места и буквально подлетел к распахнутому окну. За спиной загремел упавший стул. Дазай прижался виском к откосу, глядя вниз. Из окон его квартиры было отлично видно относительно свободную ввиду утра выходного дня дорогу, маленький сквер с детской площадкой неподалёку, засаженные деревьями разделительные полосы — и Чую с поднятой рукой на обочине дороги. Первым порывом Дазая было немедленно позвонить ему, остановить, вернуть назад. Но он сдержал этот порыв. То, что Чуя не хотел уходить, было ясно, как день, видно по тому, как он смотрел на Дазая, сквозило в каждом движении, касании и взгляде. Но он ушёл, а, значит, хотел дать Дазаю время подумать. Проанализировать, принять решение и хрен его знает что ещё. Представил ему право выбора. Дазай не мог понять, рад он этому или взбешён. Наверное, он вздохнул бы с облегчением, если бы Чуя просто остался — не спросив разрешения, так же, как ночью, не спрашивая разрешения, без просьб и намёков просто взял и сделал именно то, чего втайне хотел и ждал Дазай, то, что ему было необходимо, безошибочно прочитав это не то в его взгляде, не то в неосознаваемых реакциях тела на собственные действия и прикосновения. Кстати, о прикосновениях. Наблюдая, как Чуя садится в машину, Дазай поднял руку и провёл пальцами по шее, на которой саднили и горели огнём набухшие шероховатые на ощупь следы. Чуя определённо не сдерживался. И ему определённо понравилось. Как и Дазаю. А Дазаю очень понравилось. Если называть вещи своими именами, то так хорошо ему не было никогда и ни с кем. Даже с Сасаки — или, скорее, с ней всё происходило совершенно иначе. Не всегда так, как Дазаю хотелось, но всегда так, как хотелось ей, а ему — было необходимо. Но почему-то с ней его желания и необходимость почти никогда не могли соединиться в единое целое. А Чуя... С ним, блядь... соединилось. Сошлось. Так желанно и необходимо, как только было возможно. Чёрт. Дазай сглотнул, поглаживая засос над ключицей и тупо глядя в одну точку — куда-то в район двенадцатого этажа делового центра напротив, — и невольно вспоминая детали минувшей ночи. Всё, что Чуя с ним делал и что говорил после того, как понял главное. Собственные слова и реакции — на самом деле, Дазай помнил лишь, что задыхался от неприкрытой, отчаянной похоти и так же неприкрыто и отчаянно хотел, чтобы им обладали. Чтобы Чуя обладал. Дазай многого ему не сказал. Например, того, что с парнями он не был прежде ни разу, и что до недавнего времени вообще не задумывался о такой возможности. Или того, что почти всю сознательную жизнь не мог принять себя и лишь после долгой внутренней борьбы смирился — и с собой, и с тем, что вряд ли когда-то получит в отношениях то, чего ему на самом деле хочется. Лишь в книгах и фильмах всё просто: главные герои идут навстречу друг другу, не стесняясь говорить об искренних желаниях и не боясь быть неправильно понятыми. В жизни всё иначе: мы каждую секунду рискуем быть неправильно понятыми, и если для нас это имеет значение, пиши пропало. Нет ничего хуже, чем доказывать то, чего ты не имел в виду. И, твою мать, Дазай настолько свыкся со всем этим обыденным жизненным дерьмом, что даже думать забыл о том, чтобы попытаться найти того, кто его поймёт и примет по-настоящему. Вернее, он попробовал — и получил такую отдачу, что даже думать забыл о новой попытке. И вот он совершенно, мать его, случайно встречает человека, которому даже объяснять ничего не нужно. Который всё понял без слов. Понял — и сделал. Так вообще бывает? Может, ему это всё приснилось, и на самом деле он не заезжал ни в какую автомастерскую и не встречал там никакого горячего механика в комбинезоне со сползающей с плеча лямкой, и не было у них ночи, от одних воспоминаний о которой у Дазая вновь начинало рвать крышу? Может, ничего этого не было, а он просто поехал этой самой крышей, и дело с концом? Наверное, будь всё именно так, было бы проще. Вот только жизнь никогда не подкидывала ему простых задачек. Дазай вздохнул, отлепился от окна и, сделав несколько шагов, остановился посреди огромной кухни, пытаясь сообразить, что теперь вообще нахрен делать дальше. Его жизнь словно разделилась на «до» и «после». До и после встречи с Чуей. Обычно в таких случаях включается сарказм, однако сейчас Дазай, как ни старался, не мог найти в себе даже малейших на него намёков. Он не мог объяснить того, что чувствовал, да и что это за глупость, как можно объяснить чувства? Он понимал лишь то, что, как раньше, теперь не сможет. Что, зная, как может быть, станет искать этого снова. Ну и какого хрена ты ломаешься, как целка, резонно спросил он сам у себя. Чуя ясно дал понять, что приедет, если его позвать. Но проблема состояла не в этом. Дазай уже давно не мог никому доверять. Даже после того, что произошло, он не мог полностью довериться Чуе и выложить всё, как есть, в откровенном разговоре, которого, вне всякого сомнения, избежать не удастся, когда — если — они встретятся в следующий раз. И к такому разговору Дазай совершенно не был готов. Его перспектива означала, что придётся выложить всё о себе. О Сасаки. О них. Дазай был практически уверен, что Чуя не станет настаивать на подробностях, просто Дазай иначе не смог бы сам: Чуя продемонстрировал ему свою искренность, и отвечать ложью просто, блядь, нечестно. Как он вообще стал долбаным лучшим адвокатом Канагавы с такими-то понятиями? Слышал бы его кто-нибудь из его бывших клиентов... Точно на смех бы подняли. И всё-таки... Дазай знал, что иначе с Чуей — только с ним — не сможет. Иначе он не хотел. Но к откровенности не был готов — ни сейчас, ни, возможно, теперь уже никогда. Скорее всего, для Чуи, учитывая то, что он уже понял о Дазае, всё это не стало бы неожиданностью. Как и его недоверие ко всем подряд. Как и опасения, что своё слово насчёт того, что всё останется между ними, Чуя не сдержит. Как и тот ворох моральных усилий, которые Дазай должен был над собой предпринять, чтобы открыться ещё хоть кому-то. Первой и последней стала Сасаки. Результат был известен. Больше рисковать Дазай не хотел. Он провёл рукой по волосам, глубоко вздохнул, успокаивая взбунтовавшееся сердце. Оно, очевидно, почувствовав, что разум в этой борьбе побеждает, отчаянно сопротивлялось решению, но Дазай уже принял его и не собирался отступать. Он приведёт мысли в порядок, уйдёт в работу и забудет обо всём. Не сказать, что это решение его устраивало. Он чувствовал, что равнять Чую и Сасаки неправильно, но не мог ничего с собой поделать. Он слишком дорожил своей работой и репутацией, чтобы ставить всё под новый удар, не оправившись и не до конца разобравшись с последствиями предыдущего. Телефон на барной стойке звякнул. Почему-то думая, что это Чуя, Дазай взял его в руки. «Не забудь про ходатайство об отводе свидетелей. Завтра в девять» — гласила короткая смс. Ода, как всегда, лаконичен. Глядя на экран, Дазай запустил пальцы в волосы. Все нужные документы у него есть и дома, но... Дома оставаться не хотелось. Сидеть в одиночестве и тишине и дальше было просто невыносимо. Дазай окинул пустую кухню рассеянным взглядом. В воздухе ещё витал фантомный аромат сигарет, и в этот момент ему стало ясно: сегодня дома лучше не оставаться. Дазай бросил телефон на стойку и, на ходу раздеваясь, отправился в душ. Работа — та самая дверь, постучавшись в которую, можно не сомневаться: тебе точно откроют.

***

— Вот сейчас не понял, — сказал Ода, когда Дазай распахнул дверь своего кабинета и удивлённо застыл на пороге. — И тебе привет, Одасаку, — с сарказмом протянул он и прошёл прямиком к кофемашине, по пути бросив на стол бумажный пакет с сэндвичами из ближайшей кофейни. Как чувствовал — взял несколько. — Какого хрена, Дазай? — вместо ответного приветствия поинтересовался Ода. — Какого хрена — что? — уточнил Дазай, отлично понимая, что именно тот имеет в виду, но не желая отвечать на этот в высшей степени неудобный, блядь, вопрос. — Какого хрена ты здесь делаешь? — терпеливо пояснил Ода, не вдаваясь в подробности. Ну конечно. Ведь этих самых подробностей ожидали от Дазая. — Решил поработать перед завтрашним слушанием, — отозвался Дазай, возясь с кофемашиной и не оборачиваясь. — Сам же напомнил мне про ходатайство, да и вообще, я тут подумал... — Кончай тут ломать комедию, — спокойно оборвал его Ода, и Дазай заткнулся, понимая, что теперь-то уж из него точно вытянут эти самые подробности до последнего, мать его, слова. — Что произошло? — Ничего, — пробурчал Дазай и замолчал, пользуясь передышкой, пока перемалывались кофейные зёрна. — Если бы ничего не произошло, то хрен бы ты припёрся в воскресенье утром на работу после бурной ночи с твоим охуенным Чуей, — резонно возразил Ода. — Стоп! — Дазай, всё-таки обернувшись, вскинув вверх указательный палец. — Ни слова больше, иначе я брошу в тебя... — Он огляделся в поисках подходящего предмета, но не нашёл и закончил: — Короче, что-нибудь брошу. И с чего ты вообще взял, что была какая-то бурная ночь? Ода, скептически глядя на него, молча покрутил пальцами вокруг своей шеи. Дазай чертыхнулся и отвернулся обратно к кофемашине. Ну конечно, он ведь не рассчитывал кого-нибудь встретить на работе и по дороге замотался шарфом, который потом благополучно повесил в шкаф в приёмной. Боже, ну вот и что за дерьмо его жизнь? — По шкале от одного до десяти: насколько сильно ты облажался? — после паузы спросил Ода ему в спину. Дазай опёрся ладонями о высокий столик и, опустив голову, закрыл глаза. Не существует нахрен таких цифр. — Считай, что на двадцатку, — ответил он. Выпрямился, подхватил чашку и, поставив её на стол, отправился в приёмную — за шарфом. Светить перед Одой засосами после — да-да, охренеть какой бурной — ночи с Чуей ему совершенно не улыбалось. Было как-то даже немного стыдно — как и обсуждать с ним личную жизнь, несмотря на то, что Ода никогда не осуждал его пристрастий, не закатывал глаза и не советовал обратиться к психотерапевту, чтобы пройти проверку на нормальность. Ладно, один раз всё-таки советовал: в тот день, когда Дазай заявил, что никакого брачного контракта у них с Сасаки не будет. В тот день они с Одой впервые за несколько лет по-крупному поругались и потом не разговаривали ещё две недели, общаясь исключительно записками и смс через секретаршу. Как Кёка их обоих тогда не возненавидела — загадка. Ода первый пошёл на примирение: просто возник на пороге его кабинета под конец рабочего дня с початой бутылкой текилы и кратким, но эмоциональным монологом в духе: «Знаешь, Дазай, я вряд ли забуду, как ты обвинил меня в том, что я тебе, нахрен, завидую, но мы взрослые люди, а Кёка вообще не при чём, так что давай завязывать с этим дерьмом». С «этим дерьмом» они, конечно, завязали и постепенно вновь начали общаться, как прежде. Но ни один не забыл брошенных в порыве злости обвинений и ранящих до глубины души слов. В конце концов, они были друзьями полжизни и, как никто другой, знали, чем можно друг друга задеть. Это было первым, за что Дазай извинился перед Одой после того, как Сасаки сунула ему под нос соглашение о разделе имущества и упорхнула из квартиры, оставив его в полнейшей прострации сидеть за барной стойкой — примерно так же, как он сидел сегодня после того, как ушёл Чуя. А Ода тогда хмуро заявил в ответ, что лучше бы он тысячу раз ошибся насчёт Сасаки и её истинных чувств к Дазаю, чем сейчас пытаться придумать, как разгрести всё, что она успела наворотить за полгода их брака, пользуясь тем, что Дазай от неё без ума. — А ты сам чего здесь торчишь? — спросил Дазай, вернувшись в кабинет. Шарфом он предусмотрительно замотался по самый подбородок. Ода с непередаваемой иронией оглядел его меры предосторожности, покачал головой и ответил: — Я же говорил, что собираюсь приехать поработать в тишине. — И насмешливо добавил: — Тебе из-за Чуи память к хренам отшибло? Дазай закатил глаза и, схватив чашку, уселся в глубокое кресло для посетителей — потому что Ода занял его собственное кресло и сваливать, похоже, не собирался. Они посмотрели друг на друга. Ода, выдержав эффектную паузу, со вздохом уточнил: — Всё настолько плохо? — Если честно... — Дазай медленно покачал головой, глядя в стену над его плечом и пытаясь сформулировать мысль, но она ускользала, просачивалась сквозь другие, как морская вода сквозь пальцы, и он никак не мог ухватить её за хвост. — Я не знаю, Одасаку. — Он потёр пальцами лоб, отхлебнул кофе и, так и не найдя, что сказать, махнул рукой. — Дай угадаю. — Ода встал и, сунув руки в карманы брюк, посмотрел на него сверху вниз. — Ты спалился со всеми потрохами и испугался, что спалился не тому человеку? Дазай неопределённо дёрнул плечом и неохотно кивнул. Ода фыркнул и, перекатившись с пятки на мысок, тоже взялся за приготовление кофе, сопроводив это словами: — Лучше бы ты с Сасаки осторожничал. Не думаю, что Чуя хоть немного на неё похож. Не та порода. Дазай задумчиво изучил его спину под строгой серой рубашкой и спросил: — Это так заметно? — Ну, я понаблюдал за вами в баре. — Ода ухмыльнулся, обернувшись к нему. — И потом, когда вы уехали, попросил Коё поспрашивать за него у Мори, на что она сказала, что Мори в восторге и от самого Чуи, и от его профессионализма, и ни разу за всё время, которое к нему тачки гоняет, у них не возникло никаких проблем. Думаю, уж Мори-то наводит справки даже о своих механиках. Они понимающе переглянулись, и Дазай кивнул, соглашаясь: босс Коё был тем ещё параноиком, а уж после организованной одним из партнёров подставы, едва не стоившей ему бизнеса — но, как поговаривали, в итоге стоившей тому самому партнёру головы, — и вовсе опасался удара в спину от каждого и тщательнейшим образом проверял подноготную всех, с кем его так или иначе сталкивала жизнь. А уж тех, кто с ним и на него работал, и подавно. Так что можно было не сомневаться: если Мори так отзывался о Чуе, значит, он именно тот, за кого себя выдает и кем кажется. Почему-то от этого осознания Дазаю стало только хуже. Не то чтобы он надеялся, что Чуя окажется подставным мудаком, конечно же, нет. Но понимать то, что, возможно, упустил одного из немногих по-настоящему достойных и заслуживающих доверия людей, было неприятно. Даже больно. — Вижу, облажался ты капитально, — изучив его поникшую физиономию, резюмировал Ода. Дазай зло дёрнул щекой. — Может, и нет, — буркнул он, размышляя. Чуя ведь сам сказал: позвони и я приеду. Значит, и его тоже зацепило. По опыту общения Дазай мог сказать, что слов на ветер Чуя не бросает и если что-то обещает, то делает. То есть, проблема не в Чуе. Проблема была и есть в нём самом. В том, что довериться кому-то после предательства — сложно. Порой необходимо, но, блядь, как же тяжело... Бороться с собой, даже имея железные основания для необходимости такой борьбы — неблагодарное дело. И редко когда оканчивающееся успешно. В лучшем случае даст по башке, в худшем... Впрочем, худшее уже произошло. Дазай не мог представить ситуации, когда ошибся бы в человеке сильнее, чем ошибся в Сасаки. И, самое главное: он до сих пор не понимал, за что, твою мать. — Предлагаю поработать, раз уж ты здесь. — Ода со стуком поставил чашку на стол, уселся обратно и строго посмотрел на него. — Дел у нас просто дохрена, да и тебе надо отвлечься. Потом порефлексируешь. Дазай отрывисто кивнул и, отлепившись от спинки кресла, выпрямился. Ода раскрыл одну из лежащих перед ним папок и, вздохнув, нахмурился. — С завтрашним заседанием всё более-менее понятно, — сказал Дазай, усилием воли возвращая себя в действительность. — Ходатайство я сейчас сделаю, остальное — херня, дело техники. — Я не о нём беспокоюсь. — Ода с задумчивым видом полистал документы в папке и поднял на него усталый взгляд. — Я о Цуджимуре думаю. — Да что там думать. — Дазай потянулся через стол и постучал пальцем по папке. — У них брачный контракт. Всё прозрачно. Адвокат девчонки в жизни не докажет, что она имеет право хоть на что-то. — Да я не об этом. — Ода закатил глаза и откинулся на спинку кресла. — Цуджимура мудак. Сказал бы спасибо, что она три года с ним трахалась, терпела его любовниц и его самого. Словно в подтверждение его слов, по офису разнеслась мелодичная трель звонка. Дазай, удивлённо вскинув брови, посмотрел на Оду. — Это Мизуки. — Тот поднялся и направился к дверям. — Я её пригласил для разговора. — Ага, — протянул Дазай, глядя ему вслед. "Разговор" означал, что шило у Оды в заднице не давало ему покоя, и он намеревался выяснить какие угодно подробности — неофициально, конечно, — чтобы хоть как-то облегчить участь несчастной жёнушки Цуджимуры, которой светило оказаться на улице в одних трусах. Но даже не это было главным: мудацкий Цуджимура планировал забрать у неё их общего ребёнка, хотя, по мнению Дазая, которое Ода полностью разделял, ребёнок в данной ситуации был не более чем предметом манипуляций и по факту мстительному папашке был нахрен не нужен. Мизуки Цуджимура — невысокая, стройная и довольно симпатичная блондинка, — вошла в кабинет следом за Одой, и Дазай, поднявшись, уступил ей место, а сам сел на низкий диван, намереваясь слушать и анализировать информацию. Работа действительно отвлекала его от всяких стрёмных мыслей. Тем более, с несчастной Мизуки он чувствовал прямо таки духовное, блядь, родство из-за схожести жизненных ситуаций, в которых они оба поневоле оказались. Правда, история с Мизуки, всё же, была гораздо более тривиальной и типичной, нежели у Дазая, но не суть. — Спасибо, что пришли, Мизуки-сан, — обратился к ней Ода, усевшись в кресло Дазая, и широким жестом указал на него. — Представлять интересы вашего мужа в суде будет Дазай Осаму, но над этим делом мы работаем вместе. — Да, я наслышана о вашей фирме, — тихо проговорила Мизуки, устремив потухший, какой-то загнанный взгляд с Оды на Дазая. — И о вас тоже, Дазай-сан. Очень наслышана, — добавила она совсем шёпотом. И разревелась. Громко, навзрыд, закрыв руками лицо, по которому даже несмотря на умелый макияж, было заметно, что плачет она не впервые за сегодня. Дазай утомлённо вздохнул и покосился на Оду. Тот сидел напротив Мизуки с каменным лицом, но Дазай прекрасно знал, что он, как и большинство мужчин, терпеть не может женские слёзы. Сам Дазай относился к ним довольно спокойно, а со временем так и вовсе научился не обращать внимания: этот кабинет видел столько слёз (не только женских), что хватило бы заполнить озеро Бива, если бы ему вдруг вздумалось пересохнуть. Он поднялся, взял с журнального столика коробку с сухими салфетками и поставил её перед Мизуки. — Успокойтесь, Цуджимура-сан, — слегка добавив в голос металла, посоветовал он. — И утрите лицо. Размазанная косметика вас не красит. Он перехватил устремлённый на него осуждающий взгляд Оды, с видом «ты знаешь, что у нас мало времени, нехрен развозить» пожал плечами и вернулся на диван. — С-пасибо, п-простите, пожалуйста, — прошелестела Мизуки, шурша салфетками. Громко высморкалась, заставив Дазая закатить глаза, и сгорбилась в кресле, не глядя на них. — Я... мне... — Она, вскинувшись, вперила в Оду горящий, почти безумный взгляд. — Если вы хотите убедить меня в том, что я должна уступить, то нам не о чем разговаривать, Ода-сан! — Поверьте, в наши планы не входило в чём-либо вас убеждать, — ровно отозвался Ода. — Мы хотим лишь узнать вашу точку зрения на сложившуюся ситуацию и выслушать ваше мнение. Чтобы владеть полной картиной, поскольку, — он бегло глянул на Дазая, словно спрашивая совета, — если верить словам вашего мужа, вы — настоящее исчадие ада. Но почему-то мне кажется, что он крайне предвзят. С этими словами он откинулся на спинку кресла, изучающе рассматривая Мизуки. Та возмущённо открывала и закрывала рот, как рыба, вытащенная из воды, глядя на него круглыми заплаканными глазами, и, похоже, была совершенно не согласна с мнением своего почти_бывшего мужа. Дазай невесело усмехнулся. Примерно то же самое он испытывал, читая мировое соглашение, которое Сасаки швырнула в него вместе с исковым, недвусмысленно предлагая выбор: по-хорошему или по-плохому. Разве что, для него такой поворот событий был полной неожиданностью, а вот для Мизуки — вполне ожидаемым. Впрочем, сама виновата. Дазай отчасти понимал и её, и Цуджимуру, которого звание обманутого мужа задело не на шутку. Любого бы задело на его месте — другое дело, что он и сам по себе, согласно наведённым Одой справкам, был той ещё сволочью и мудаком, и помогать ему совершенно не хотелось. Но доказательства против Мизуки были железные: фотографии, показания очевидцев и ворох нелицеприятных подробностей, доказывающих факт супружеской неверности. Но, вместе с тем... Дазай был настоящим профессионалом своего дела. И суть этого дела составляло постоянное общение с людьми, а главную прелесть — то, что эти люди врут. Врут почти всегда, врут, стремясь выгородить себя, врут всем вокруг и зачастую себе тоже, не подозревая, что рано или поздно всех за это враньё догонит карма. Особенное если из-за него серьёзно пострадал кто-нибудь невиновный. И, как профессионал в деле, связанном с безудержным человеческим враньём, Дазай со временем — очень быстро, на самом деле, — научился понимать и даже чувствовать, когда его пытаются обмануть. Правда, это интуитивное понимание почему-то напрочь отказывало, когда враньё касалось его лично — хотя, может быть, вся загвоздка состояла в том, что он сам хотел быть обманутым. Сам не хотел замечать очевидного, витая в мире грёз и ожиданий, которым не суждено реализоваться в действительности. Зато в отношении работы это самое чутьё включалось сразу и ещё ни разу не давало повода усомниться в себе. И сейчас Дазаю было кристально ясно одно. Мизуки не врала. Врал Цуджимура. — Мизуки-сан, вы должны всё рассказать. От начала до конца, — непреклонно сказал он и, когда она посмотрела на него с удивлением, добавил: — Это в ваших интересах. Если хотите, чтобы я ушёл, я уйду. Ода-сан никак не заинтересован в помощи вашему мужу, над этим делом я работаю один. Ода действительно отказался. Сказал, что ему совесть не позволяет защищать такого мудака, как Цуджимура, и умыл руки. Возможно, он был прав, но Дазай не мог позволить себе сдаться сейчас. — Нет, нет, останьтесь, Дазай-сан. — Мизуки закивала и посмотрела сперва на него, а потом на Оду, словно ища у него поддержки. — Так даже лучше. Мне нечего скрывать. Дазай усмехнулся про себя: они с Одой вполне тянули на классическую парочку доброго и злого полицейского, с поправкой на адвокатов, конечно. Добрый и злой адвокат. Новое слово в классическом голливудском кинематографе, не благодарите, мать вашу. Ода ободряюще улыбнулся Мизуки и любезно поинтересовался: — Кофе? — Если можно, лучше чай. Зелёный, — отозвалась она, комкая в руках и без того измочаленную салфетку. Ода кивнул — специально для таких случаев у них в офисе был собран целый, блядь, чайный магазин, — поднялся и подошёл к столику с кофемашиной. Распахнул шкафчик над ней и, изучая содержимое, сказал: — Рассказывайте, Мизуки. С самого начала. С того дня, когда и при каких обстоятельствах вы познакомились с вашим будущим мужем. Вы ведь не будете против, если я включу диктофон?

***

Дазай покачался в кресле, задумчиво жуя сэндвич, и посмотрел на Оду. Тот медленно, как всегда, со смаком, курил в распахнутое окно, присев на подоконник — и, блин, Дазай ещё удивляется, почему у него в кабинете всё время воняет куревом. Теперь всё ясно: кое-кто в его отсутствие тут, по ходу, прописался. — Что думаешь? — спросил он, помолчав. Ода скривившись, пожал плечами. — А что тут ещё думать? — Он криво усмехнулся и сквозь клубы дыма посмотрел на Дазая. — По мне, так всё предельно ясно. — Возможно, — с сомнением пробормотал Дазай, потирая подбородок. — А возможно, и нет. — Хочешь раскидать по фактам? А давай. — Ода затушил окурок в массивной, инкрустированной полудрагоценными камнями стеклянной пепельнице — подарок Дазая на прошлое Рождество, — и, сунув руки в карманы, принялся бодро расхаживать по кабинету взад-вперёд. — Раз. С Такеши Цуджимурой Мизуки прожила три года. И все три года он, по её собственному утверждению, обращался с ней, как с грязью, мотивируя это тем, что она не работает и сидит у него на шее. — Вопрос: зачем? — Дазай поднялся, выдвинул из-за стеллажа небольшой флипчарт и перевернул исписанный крупным размашистым почерком Оды лист. Написал на чистом маркером «1. М+Ц» и поставил напротив этой «формулы» жирный знак вопроса. Постучал маркером по губам и обернулся к Оде: — Мизуки утверждает, что из-за ребёнка, и, знаешь, я ей верю. Ей некуда податься, кроме как на панель, а образование в её возрасте получать поздновато, да и денег у неё нет. — Что приводит нас к выводу, что она должна была всеми руками и ногами держаться за этот брак, — кивнул Ода и указал на флипчарт. — Однако, с чисто психологической точки зрения могу представить, как ей было тяжело на протяжении нескольких лет терпеть унижения от собственного мужа. — Да ещё и спать с ним, — хмыкнул Дазай, дописав рядом со знаком вопроса «мотив +». — То есть, подоплёка для супружеской измены у нас налицо. — Да. — Ода почиркал зажигалкой, снова закуривая. — Что приводит нас к пункту два. Иоши Фудживара. Дазай, медленно кивнув и написал на флипчарте строчкой ниже «2. М+И». И два знака вопроса. — Мизуки утверждает, что он возник буквально из ниоткуда и так вскружил ей голову, что она думать ни о чём не могла. Молодой, красивый. Заботливый и тому подобное, — закатив глаза, резюмировал Ода недавний рассказ Мизуки — очень смущённой и стыдливо краснеющей, но однозначно говорящей правду. Дазай повернулся к нему и отзеркалил его усмешку. — Думаешь о том же, о чём и я? — спросил Ода, глядя ему в глаза. — Ты сам сказал, что здесь всё предельно ясно. — Дазай постучал маркером по надписи на флипчарте. — Идеальные мужчины из ниоткуда не возникают. Ода довольно громко фыркнул и расхохотался. Дазай удивлённо уставился на него, не понимая причины веселья, но потом до него дошло. Он скрестил руки на груди и, недовольно набычившись, поджал губы, глядя на Оду внушительно и надеясь, что это подействует. Разумеется, нихрена это не подействовало. — Конечно, не возникают, — всё ещё похахатывая, ехидно заявил Ода. — Их обычно встречают в мастерских по ремонту тачек, зарулив туда совершенно случайно. Дазай адресовал ему убийственный взгляд. Тема Чуи и всего, что между ними произошло, благодаря визиту Мизуки и этому делу, немного отошла на второй план — всё-таки, Дазай действительно любил свою работу и отлично отвлекался на неё от жизненного дерьма. И вот теперь Ода вновь всё это поднял, спасибо, блядь. — Ладно-ладно, молчу, всё. — Ода примирительно поднял руку ладонью вверх. Сделал очередную затяжку и, поперхнувшись, закашлялся. Дазай почувствовал себя отмщённым. — Вот. — Он победоносно ткнул пальцем в красного от кашля Оду. — Это карма. Нехрен было надо мной тут ржать. Давай, что по Фудживаре думаешь? — Да нехер тут думать. — Ода, вытирая слезящиеся глаза, с ненавистью смял окурок в пепельнице. — Скорее всего, этот Иоши — вакарэсасэя*, а Цуджимура решил технично избавиться от надоевшей жены в обход брачного контракта. В нём предусмотрено, что в случае супружеской измены виновная сторона лишается любых прав на совместно нажитое имущество и бизнес. А только в период брака Цуджимура зарегистрировал на жену две крупные фирмы и чёрт знает сколько всего купил, в том числе, квартиру и машину. — М-да, тут он прогадал, конечно. Или, что вероятнее, заранее рассчитывал именно на такой исход. — Дазай нахмурился. Подписал под вторым пунктом слово «подстава» и бросил маркер на стол. — Я с тобой согласен, Одасаку. Нужно найти этого чёртова Иоши и вытрясти из него правду. Вот только, вряд ли он вообще Иоши. Это усложняет дело. И даже фоторобот от Мизуки не особо поможет. Есть идеи? — Чисто теоретически, можно попробовать обратиться к боссу Коё, — ответил Ода с сомнением. — Не уверен, что он поможет, но, возможно, подскажет, кому можно позвонить. — Хорошо, тогда давай решим главное. — Дазай присел на стол, глядя на него немного насмешливо. — Нахрена всё это нам? Нет, ладно, допустим, в тебе кипит жажда справедливости, но мне, по большому счёту, плевать. — И именно поэтому ты продолжишь защищать Цуджимуру. А я буду представлять интересы его жены, — заявил Ода и, когда Дазай удивлённо вскинул брови, расплылся в коварной улыбке. — Пиар, дружище, лишним не бывает. А когда все узнают, что из-за этого дела разругались два лучших адвоката Канагавы, которые прежде всегда работали вместе, пиар нам обеспечен. — Тем более, что Цуджимура — не последний человек в городе, и внимание к этой истории уже немалое. — Дазай хмыкнул, качая головой. — Мне охренеть как нравится твой план. Только знаешь, что мне непонятно? — Он задумчиво закусил губу, глядя в пространство. — Для чего эта шумиха Цуджимуре. Ну, допустим, то, что Мизуки ему надоела, я ещё могу с натяжкой понять, хотя, она довольно милая и вряд ли доставляла ему проблемы. Но вот желание отобрать ребёнка — это уже из другой оперы. Это либо связано с личным, либо... — Либо Цуджимура делает это для того, чтобы выставить себя в лучшем свете, — закончил Ода его мысль — именно так, как собирался сам Дазай. — Как несчастного обманутого мужа, который хочет оградить ребёнка от аморального влияния бывшей жены и готов ради этого на всё. Как человека, который защищает базовые моральные ценности и, несмотря ни на что... — Готов работать на благо общества, — подхватил Дазай его мысль, уже понимая, куда клонит Ода. — И часть электората точно на это клюнет. Так что, когда там у нас муниципальные выборы? — Через восемь месяцев, — ответил Ода, в упор глядя на него. — И за это время он успеет разобраться не только со своим неудавшимся браком, но и со всеми зарегистрированными на Мизуки подставными фирмами. А возможно, и жениться снова — на нужном человеке, который поможет укрепить его политическое влияние. — И, к примеру, отдаст ему голоса своих избирателей, сняв свою кандидатуру с выборов и призвав голосовать за Цуджимуру, — закончил Дазай. — Довольно непростая схема, но если Цуджимура намерен отмывать деньги на более высоком уровне, то вполне оправданная. — Вполне, — согласился Ода. — Честно говоря, я не планировал вдаваться в подробности относительно его бизнесов и всего, что с этим связано, но теперь мне крайне интересно, что вообще есть у него за душой. — И мне, — кивнул Дазай и, выпрямившись, весело посмотрел на Оду. — Осталось решить, соперники мы с тобой в этом деле или всё-таки союзники? — Для всех — конечно, соперники, — с довольной улыбкой решил Ода и, шагнув к нему, протянул руку. — Но я вижу, что перспектива выгородить Цуджимуру тебя самого не прельщает, верно? — Она и не прельщала, — фыркнул Дазай, пожимая его руку. — Но учитывая, что мы почти наверняка обеспечим себе приток новых клиентов, я не испытаю сожаления, проиграв это дело. Цуджимура в жизни не расколется и не признает, что это подстава, но если ты докажешь это в суде... — Это крайний вариант. — Ода легонько ткнул его в плечо кулаком. — Я буду настаивать на мировом соглашении. — Всё зависит от того, что нам удастся нарыть, — сказал Дазай, испытывая ни с чем не сравнимое ощущение новой интересной загадки, а возможно, даже разоблачения. Хорошо, что этот чёртов Цуджимура подвернулся им так вовремя — ему срочно требовалось отвлечься от личных проблем. — Что-то мне подсказывает, что нароем мы такого, что нам и не снилось. — Ода вытащил из кармана брюк телефон и набрал номер. — Привет, милая! — сообщил он в трубку и, обогнув Дазая, вновь упал в его кресло. Дазай, поморщившись, почему-то представил, как звонит Чуе и говорит ему «привет, милый!». Фу, как сладко, ужас. А вдруг Чуе такое как раз нравится? Всякие «милые», «солнышки» и прочие уси-пуси, от которых Дазая воротит? Он и Сасаки в браке называл только по имени, хоть ей это и не особо нравилось. Дазай хмыкнул в ответ на свои мысли и уселся на диван, рассеянно размышляя на эту тему. Насчёт пристрастия Чуи в таким обращениям он откровенно сомневался: тот вообще не походил на любителя всякой сопливой милоты. Скорее уж наоборот: Чуя был жёстким, решительным, не церемонился ни в словах, ни в делах и этим безумно нравился Дазаю. Сразу понравился: та самая истинная внутренняя сила, честная и нескрываемая, которая так редко встречается в людях, в Чуе чувствовалась безо всяких дополнительных проверок. Милым его наверняка лучше не называть, да и вообще... Да и вообще, какого хрена он об этом думает? Дазай тряхнул головой и, чтобы отвлечься от приятных и одновременно печальных мыслей, прислушался к негромкому голосу Оды. — Да. Иоши Фудживара, — говорил тот, кивая и вырисовывая на салфетке абстрактные каракули — Дазай и сам так делал, помогает сосредоточиться. — Я знаю, что твой босс кого угодно может из-под земли достать, но об этом Иоши мы ничего не знаем, кроме того, что я тебе уже рассказал. Попробуем пробить по официальным каналам, но, скорее всего, неофициальные сработают лучше. Да. Да. Хорошо, понял. Спасибо, милая. До вечера. Он закончил разговор и посмотрел на телефон с таким мечтательным и одновременно грустным лицом, что Дазаю захотелось рассмеяться. Ода встречался с Коё пару месяцев, но был настолько от неё без ума, что то и дело ронял замечания на тему их будущей совместной жизни. Единственное, что Дазаю было интересно: знает ли Коё о наполеоновских планах своего парня, потому что она казалась — и как Дазай мог убедиться, была на самом деле — крайне рациональной, умной и свободолюбивой девушкой, которая, в отличие от большинства, так просто не поведётся даже на крутого адвоката с дипломом Токийского университета и годовым доходом в восемь миллионов йен. А ещё она работала на Огая Мори — одного из самых богатых, влиятельных и опасных людей этого города. Если бы Дазая спросили, кому он предпочтёт перейти дорогу, премьер-министру или Мори Огаю, Дазай, не раздумывая, выбрал бы первый вариант и радовался бы, что легко отделался. Мори Огай был тем самым человеком, с которым ни при каких обстоятельствах нельзя ссориться, но так же лучше близко не дружить — потому что друзья таких людей, как правило, живут ещё меньше, чем их враги. Но вот обратиться за помощью к нему всё-таки стоило: если кто и может найти этого грёбаного Иоши Фудживару, о котором, кроме имени, фамилии и места, где они с Мизуки познакомились — в торговом центре накануне Рождества, ну надо же, удивительная романтическая случайность, блядь, — ничего не было известно, так это Мори Огай. — Коё обещала поговорить с боссом. — Ода побарабанил пальцами по столу рядом с телефоном, задумчиво глядя на Дазая, и, помолчав, уточнил: — Ты планируешь вытрясти правду из Цуджимуры? — Попробовать стоит, но, уверен, это дохлый номер, — хмыкнул Дазай, поразмыслив. — Он наверняка будет всё отрицать. Ему по боку адвокатская тайна, собственное молчание — единственный гарант конфиденциальности для таких людей. Если наши подозрения верны, и он действительно планирует податься в большую политику, то будет молчать до последнего. — Дазай адресовал Оде пристальный взгляд. — То есть, до того момента, пока ты не предъявишь ему железные доказательства того, что он нанял профессионала, чтобы разрушить собственный брак. — Безобразие какое. — Ода поднялся, подошёл к столу с кофемашиной и достал из верхнего шкафчика стакан. Налил себе воды из высокого графина и, повернувшись к Дазаю, привалился бедром к столу. — Ты ведь понимаешь, что я не смогу на этом выстроить прочную линию защиты? Да, Цуджимура облажался, но факт измены, тем не менее, налицо. А в брачном контракте не указано, что измена обязательно должна быть не спровоцированной. Главное — её наличие. — Да, это понятно. — Дазай кивнул. — Значит, наша задача: подвести его к мысли о том, что мировое соглашение — лучший выход, и заставить забыть о суде. — Это твоя задача, дружище, — уточнил Ода с улыбкой. — Я же буду просто делать всё от меня зависящее, чтобы Мизуки не осталась с голой задницей на улице и сохранила право опеки над ребёнком. — То есть, над этим делом мы работаем порознь? — Дазай вскинул бровь и ухмыльнулся. — Именно, — с довольным видом подмигнул ему Ода. — Ты сам сказал: адвокатская тайна. В отличие от Цуджимуры, нам с тобой на неё не плевать. Да и так интереснее. — Отлично. — Дазай поднялся и, сунув руки в карманы брюк, перекатился с пятки на мысок, весело глядя на Оду. — В таком случае, Ода Сакуноске, марш из моего кабинета. Я собираюсь заняться планированием линии моего клиента прямо сейчас. — Как вам будет угодно, Дазай-сан. — Ода, усмехнувшись, отсалютовал ему от виска и направился к дверям. Но Дазай вспомнил ещё кое-что, не касавшееся адвокатской тайны, зато напрямую интересовавшее их обоих. — Эй, Одасаку? Ода, уже взявшийся за ручку двери, обернулся и вопросительно взглянул на него. — Мне кажется, твои услуги Мизуки, мягко говоря, не по карману, — заметил Дазай с нескрываемым сарказмом. — Или ты решил заделаться казённым адвокатом? — Думаю, она сможет достойно отблагодарить меня, когда я отсужу для неё половину совместно нажитого имущества, — с достоинством ответил Ода. — А пока поработаю на доверии. Он адресовал Дазаю многозначительный взгляд — весёлый дружеский вызов мешался в нём с чисто профессиональным «кто кого?», — и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Дазай хмыкнул. Немного попялился в закрытую дверь, раздумывая, как и почему они к этому пришли, и перевёл взгляд в окно. За ним, переливаясь приглушёнными смогом, но всё равно яркими красками, цвёл жаркий летний день — один из многих, похожий на прочие летние дни здесь, в Йокогаме, городе, который Дазай искренне любил и считал своим. В такие дни сидеть в душном офисе — почти наказание. Но Дазай всегда был довольно странным типом. И в отличие от подавляющего большинства людей, любил свою работу. Особенно когда она оборачивалась такой неожиданной, но занятной стороной, как спор с партнёром и лучшим другом, который нисколько не уступает тебе в профессионализме, просто не любит публичности, и потому твоя фамилия на слуху, и, как следствие, все считают лучшим адвокатом именно тебя. Хотя как раз не факт: в университете Ода не раз и не два надирал ему задницу на учебных процессах, которые, насколько Дазай мог убедиться впоследствии, походили на настоящие гораздо больше, чем можно было предположить. Да и потом, когда они только-только замутили свою контору и потихоньку вставали на ноги, именно советы и наводки Оды были тем необходимым, что помогло продержаться на плаву первое, самое сложное время. Дазай не боялся проиграть ему сейчас — как он и сказал, сожаления от собственного проигрыша он не испытает. Но и так просто уступать не собирался. По правде говоря, и на Цуджимуру и на Мизуки ему было плевать. Если бы он принимал близко к сердцу проблемы всех своих клиентов, то уже к двадцати пяти остался бы без нервов и без работы. В отличие от него, Ода зачастую, вопреки здравому смыслу и увещеваниям Дазая, втягивался в истории клиентов эмоционально — и именно по этой причине серьёзные уголовные дела, скажем, о преступлениях против личности, они брали редко, предпочитая специализироваться на гражданских. Но когда брали, то занимался ими исключительно Дазай, спихивая на Оду всю текучку. Безусловно, сейчас он, как и всегда, намеревался сделать всё от него зависящее, чтобы защитить интересы Цуджимуры — это был его долг, подкреплённый контрактом и внушительным задатком, без которого к работе он не приступал. Но гораздо интереснее ему было посмотреть, что предпримет Ода, и насколько он может быть непредсказуем — а то, что может, Дазай знал не понаслышке. Короче говоря, ему очень нравилась эта идея. И то, что к ней они с Одой пришли совместно, без споров и попыток что-то друг другу доказать. Поначалу, когда они только начинали работать вместе, Дазай не на шутку опасался, что общий, откровенно непростой бизнес может убить их дружбу. И невероятно радовался всякий раз, когда осознавал, что этого не произошло. Их дружба слегка пошатнулась лишь из-за Сасаки — они с Одой сразу друг другу не понравились, и хорошо, что Дазай не поддался на её уговоры разделить бизнес и работать поодиночке. Видимо, его интуиция не совсем отказала из-за любви. Да и вообще, была ли это любовь? Сейчас, протрезвев и восстановив способность к холодной, рациональной оценке действительности, Дазай мог признаться самому себе: вряд ли. Вряд ли то, что он чувствовал к Сасаки, было любовью. Скорее влюблённостью и страстью, переросшей в зависимость по той причине, что Сасаки стала первым партнёром, от которого Дазай смог хотя бы частично получить то, чего ему хотелось. Лучше бы не получал, честное слово. Он привык жить, отказывая себе в истинных желаниях, и отлично справлялся с этой задачей, пока не появилась Сасаки и не показала, что можно не отказывать. Что есть те, кто способен разделить с тобой твои грязные тайны и помочь воплотить их в жизнь. Правда, она забыла упомянуть, что за это придётся жестоко расплачиваться. После такого Дазай не знал, сможет ли когда-нибудь снова довериться хоть кому-то. И вот опять... Чуя. Чуе хотелось довериться. В нём было что-то такое... Искреннее. Надёжное. Настоящее. То, что Дазай всегда отчаянно искал в людях, но со временем разочаровался и перестал искать. Когда внезапно встречаешь то, что уже не надеялся повстречать, первая реакция всегда — ступор. Удивление. Неверие. Возможно, даже страх — но сейчас Дазай боялся лишь того, что из-за собственных опасений, вызванных предательством Сасаки и окончательно подорванным доверием к людям, кроме тех, кто это доверие уже оправдал (их в его жизни было немного, хватит пальцев одной руки, чтобы посчитать), может упустить ещё один шанс, который, возможно, и был тем самым. Тем самым, о котором он думал, когда встретил Сасаки — но ошибся, посчитав её своей судьбой. М-да… Надо было слушать Оду. Отличный урок получился. На всю оставшуюся жизнь хватит, спасибо тебе, дорогая. Понимая, что избавиться от этой мешанины в голове в ближайшее время не получится, Дазай подошёл к окну и принялся отстранённо наблюдать за мчащимися по дороге автомобилями. Невольно перенёсся мыслями во вчерашний вечер и словно наяву увидел Чую за рулём собственного автомобиля: уверенного, дерзкого, откровенного, не похожего ни на кого из тех, с кем Дазай когда-либо был знаком. Близость с ним — у Дазая язык не повернулся бы назвать это сексом, потому что это был не просто секс, просто секса в его жизни было дохрена, и он отлично научился чувствовать разницу, — тоже оказалась не похожей на всё, что он испытывал прежде. С Чуей было не просто хорошо — с ним было… легко. Легко и спокойно, и слова сами рвались с языка, и Дазаю стоило немалого труда сдержать себя и не выдать сходу всё, чего ему хотелось, чтобы с ним сделали. Но Чуя понял всё практически без слов, и это оказалось главным, что в первое мгновение шокировало Дазая, но после — воодушевило и расслабило. Он словно нашёл недостающий — огромный, самый важный, центральный — кусок пазла. Пазла собственной жизни, который каждый человек собирает долгое время, мучаясь, ошибаясь, застревая на годы в поисках нужных деталей и очень часто не находя их вовсе, а чаще — пытаясь встроить на пустые места совершенно не подходящие туда элементы. И, встроив, понять, что не то, что чего-то не хватает, что нужно было продолжать искать, но ты, вроде как, уже определился, и пусть где-то торчат острые грани, ранящие при каждом прикосновении смутным сожалением о несбывшемся, а где-то зияет пустота, которую невозможно заполнить уже ничем, ты продолжаешь жить и думать, что, возможно, однажды всё встанет на места само. Но такого не бывает. Никогда. Всё лишнее и чужое из своей жизни нужно выбрасывать немедленно и без сожаления — так же, как всех лишних и чужих. Именно это Дазай пытался сделать, именно на это надеялся, начиная отношения с Сасаки и напрочь забыв обо всём, включая осторожность и трезвый расчёт: заполнить пустоту в душе, убедить себя, что это и есть та самая, центральная деталь, которая должна была сделать из его жизни законченную картину. Законченную счастливую картину. Боже, каким же он был идиотом. Дазай потёр рукой лоб, насильно гоня прочь тревожные и неприятные воспоминания и призывая на их место то, что могло поднять ему настроение. И это вновь был Чуя — воспоминания о нём и собственных связанных с ним чувствах. О том, что с ним Дазай впервые за долгое время смог ослабить контроль и позволить себе быть собой. О том, что Чуя ему нравился — и это было нечто гораздо большее, чем просто мимолётная симпатия. Мимолётные симпатии забываешь почти сразу, они уходят из жизни быстро и безболезненно, как лёгкая простуда или дуновение весеннего ветра, бросающего в лицо лепестки отцветающей сакуры. Дазай уже знал, что о том, что было у него с Чуей, забыть, как о простуде, не сможет. Его зацепило — так сильно, что по сравнению с этим даже проблемы с Сасаки отошли на задний план. Чуя был… особенным. Дазай никогда прежде таких, как он, не встречал. Вот чёрт. Только этого сейчас не хватало. Хотя, с другой стороны — может быть, именно этого и не хватало? Твою мать. День, когда он научится управлять собственными эмоциями, станет лучшим днём в его жизни. Но пока этого не случилось, нужно было что-то делать с тем романтическим сумбуром, который стремительно занимал всё больше места в его мыслях, грозя вытеснить даже работу. Ладно. Хорошо. Хорошо. Две недели, решил Дазай. Если за две недели он не перестанет думать о Чуе и не сможет выбросить их встречу и ночь из головы, то позвонит ему. Окей, он уже знал, что не сможет и позвонит — но ставить самому себе сомнительные ультиматумы с детства входило в список его любимейших развлечений. Решение придало сил — как и любая конкретика, особенно если она, пусть и довольно таки условно, зависела исключительно от него. Дазай тряхнул волосами, зачесал пятернёй отросшую чёлку и, распахнув окно пошире, уселся за стол. Открыл лежащую поверх остальных папку с делом, слушание по которому было назначено на завтра, пробежался глазами по первым строчкам, вспоминая, что к чему, и включил ноутбук. Раз уж это воскресенье он проведёт на работе, лучше потратить время с пользой.

***

«Ты после трёх часов свободен? Коё говорит, что у Мори есть какая-то инфа по Фудживаре и Цуджимуре. Не хочу с этим тянуть, но у меня, как ты помнишь, процесс в четыре. Съездишь?» Дазай посмотрел на часы и, ковыряя палочками сашими, прикинул своё расписание. Подцепил креветку и, жуя, отправил Оде ответ: «Смогу. К нему в офис подъехать?» «Да, адрес знаешь?» «Конечно» Вопрос Оды даже слегка позабавил. Покажите хоть одного человека в этом чёртовом городе, который не знает, где находится офис Мори Огая. Порой Дазаю казалось, что этот адрес матери нашёптывают младенцам вместо колыбельных, сопровождая это страшными сказками с Мори в роли главного злодея и увещеваниями о том, что с ним лучше не встречаться. Но уж если встретился, делай то, что он говорит, и не встревай. Поговаривали — вообще-то, небезосновательно, — что Мори напрямую связан с крупнейшим токийским синдикатом якудза и чуть ли не представляет его интересы здесь, в Йокогаме. Дазай бы этому не удивился — а ещё больше он не удивился бы новости о том, что этим самым синдикатом Мори на самом деле и заправляет. Роль босса мафиозной организации, на взгляд Дазая, подходила ему не меньше, чем роль генерального директора крупнейшей судостроительной компании Японии, которая, помимо судостроения, чем только ни занимается: начиная от торговли на бирже и заканчивая организацией развлечений. Весьма многопрофильная контора, под прикрытием которой очень удобно вести тёмные дела и отмывать грязные деньги, полученные с этих самых тёмных дел. Будь он на месте Мори, то именно так бы и сделал. Но он, слава небесам, на своём месте. Дазай допил чай, расплатился по счёту, поправил шарф на шее и, подхватив с соседнего стула рабочий кейс с ноутбуком и документами, вышел из ресторана. Офис фирмы Мори располагался в порту, в одной из недавно отстроенных помпезных высоток, которые были буквально призваны кричать о достатке и статусе своего владельца. Аккуратно ведя машину по крайней левой полосе, Дазай размышлял о том, что именно мог раскопать на Цуджимуру Мори — безусловно, не сам, подручных у него хватает, — и во сколько им с Одой это обойдётся. Наверняка речь пойдёт о будущем возможном сотрудничестве — учитывая род деятельности Мори, поддержка первоклассных адвокатов ему не помешает. Другой вопрос, почему он до сих пор к ним не обратился. Неужели, повода не было? В этом Дазай сомневался: фамилия Мори и название его конторы то и дело мелькали в сводках городских новостей, а у тех, кто мелькает в этих самых сводках, причин обратиться к первоклассным адвокатам обычно просто завались. Буквально каждая первая новость. За всеми этими сухими сообщениями о международных контрактах, благотворительных аукционах, снижении налоговых ставок и помощи городу стоят миллионы йен. Это Дазаю было известно не понаслышке. Значит, у Мори имеется собственная команда юристов, которые обеспечивают его заднице прикрытие, причём, настолько хорошее, что ему ни разу прежде не приспичило поискать кого-то более квалифицированного. Несмотря на то, что никогда не стремился быть на коротком поводке у без пяти минут босса якудза, Дазай почувствовал себя профессионально уязвлённым. И почему-то подумал о том, что, возможно, сейчас Мори как раз приспичило, иначе он бы наверняка послал их с Одой вместе с их просьбами об инфе куда подальше, и Коё со всем её обаянием нихрена бы не смогла сделать. Размышляя о возможных причинах этого внезапного снисхождения, Дазай пересёк центр города и, постояв на светофоре, свернул в сторону порта. Офис компании Мори Огая — современный небоскрёб со стеклянным фасадом, одно из самых высокий зданий в Йокогаме, выстроенное в рекордно короткие сроки, — был виден издалека. Движение в этой части города оказалось особенно интенсивным, и Дазай полностью сосредоточился на дороге, слегка нервничая, как и всегда, когда приходилось лавировать в сплошном потоке машин. Как он сказал Чуе в одну из самых первых их встреч, он терпеть не мог водить. И, кстати, воспоминание о Чуе сейчас было совершенно неуместным, большое спасибо, избирательная память. Дазай стиснул руль, отслеживая ситуацию по зеркалам. Притормозил, пропуская вперёд слишком наглый форд «фокус» — на дороге, в отличие от зала суда, где его напору позавидовал бы любой, он предпочитал вести себя максимально покладисто, — отстоял на очередном светофоре и повернул на относительно пустую второстепенную, которая, если верить навигатору, должна была вывести прямиком к интересующему его зданию. Так и получилось: через несколько минут Дазай уже стоял перед опущенным шлагбаумом и, сопровождаемый подозрительными взглядами троицы крепко сбитых, вооружённых и явно хорошо тренированных секьюрити, доставал из внутреннего кармана пиджака адвокатское удостоверение. — Дазай Осаму? — Один из охранников, на вид постарше остальных, грозно оглядел сперва его, потом машину и побарабанил пальцами по крыше. — Вас нет в журнале посещений на сегодня, сожалею, но не могу пропустить. Дазай сдвинул солнцезащитные очки на кончик носа и сверкнул улыбкой в ответ. — Меня и не должно там быть, — сообщил он, и, сказанное таким тоном — нарочито беспечным, но вместе с тем так, будто ему известно то, что эти бравые парни в форме знать не должны, — это прозвучало как одна из тех фраз, после которых в боевиках обычно начинается стрельба. Охранник напрягся и положил руку на кобуру с пистолетом. Нет, серьёзно, неужели они думают, что кто-то может приехать на феррари для того, чтобы укокошить их драгоценного босса? Да при этом ещё и заявиться на КПП и трясти фальшивым удостоверением? После этого оставалось только догадываться, какие люди и на каких тачках наезжал сюда обычно, если из-за появления Дазая, который, на минуточку, был на грёбаной феррари и выглядел прилично, охрана Мори так напряглась. Определённо, слухи о связях с мафией не были одними лишь слухами. — В каком смысле? — спросил охранник, не убирая руки с кобуры. — Позвоните своему боссу и уточните, — терпеливо пояснил Дазай. Отвернулся и подчёркнуто уставился в лобовое стекло. Охранник, помедлив, сделал знак оставшимся в будке на посту товарищам, и один из них, насколько Дазая не обманывало периферическое зрение, тут же снял трубку внутреннего телефона. О чём-то тихо с кем-то переговорив, он положил трубку, кивнул и сообщил: — Дазай Осаму, встреча подтверждена. Тот парень, который всё ещё стоял рядом с машиной, тут же отступил от неё на пару шагов и сложил руки за спиной. — Можете проезжать, — скомандовал он таким тоном, будто Дазай был ему обязан жизнью. Дазай, не удержавшись, фыркнул. Ну и манеры. Мори обслугу тоже в порту, что ли, набирает? Шлагбаум тут же поднялся, и Дазай, качая головой, направил машину по широкой подъездной аллее прямиком к парадному входу в здание. Остановился около лестницы, вышел и, перебросив ключи от машины парковщику, поднялся по блестящим мраморным ступеням к стеклянным дверям, над которыми сияющими на солнце буквами значилось:

Корпорация «Новые горизонты» Добро пожаловать в лучшее будущее!

Дазай хмыкнул, рассматривая надпись. Перевёл взгляд на внушительную металлическую дверную ручку и, потянув за неё, вошёл в здание. Здесь он был впервые — и, надо сказать, совершенно зря. Практически все клиенты их с Одой фирмы были предпринимателями, причём, довольно успешными и явно не бедными, но в таких офисах прежде Дазай не бывал. Всё здесь — и умиротворяющий, но вместе с тем стильный дизайн в бело-зелёных тонах, и живые цветы в горшках и кадках, рассованные по всем углам, и светлая, даже на первый взгляд дорогая кожаная мебель, и высокие потолки, и улыбчивый персонал, готовый в любой момент прийти на помощь, — буквально кричало о благополучии, стабильности и достатке. И явно было рассчитано на то, чтобы любой человек — и потенциальный партнёр, и клиент, и случайный посетитель, — немедленно проникся этой прекрасной картиной и заключил все контракты, ради которых сюда, собственно, притащился, причём, на наиболее выгодных для «Новых горизонтов» условиях. Но об этом никому, кроме босса этих самых «Новых горизонтов» знать необязательно. Уловка стара, как мир, и почему на это дерьмо до сих пор ведутся? Остановившись посреди просторного холла, Дазай осмотрелся, отмечая расположение лестниц и лифтов, задержался взглядом на огромном пейзаже на противоположной входу стене и, скептически оглядев «зелёную» зону ожидания с несколькими автоматами с кофе и едой, подошёл к ресепшну. — Добрый день. Чем могу помочь? — Одна из дежуривших за стойкой девушек оторвалась от какой-то писанины и дружелюбно улыбнулась ему. — Добрый день… — Дазай посмотрел на бейдж, прикреплённый к лацкану её пиджака, — Хару. У меня встреча с вашим боссом. На ближайшее время. — Минуту. — Она сверилась со своими записями и цепко посмотрела на него. — Господин Дазай? — Он самый. — Дазай протянул ей удостоверение. Та с абсолютно непроницаемым лицом изучила документы, после чего что-то быстро напечатала в своём компьютере и поднялась. — Вас ожидают. — Она отдала Дазаю удостоверение и указала рукой на ближайший лифт. — Идите за мной. В полном молчании они поднялись на шестнадцатый этаж. Следуя за Хару по широкому полутёмному коридору мимо закрытых дверей и высоких невозмутимых — наверняка вооружённых — парней рядом с ними, Дазай никак не мог отделаться от ощущения, что идёт прямиком в паучье логово. Это казалось, с одной стороны, глупым — все его клиенты, и предыдущие, и будущие, были не без греха, и основания опасаться каждого из них у Дазая имелись немалые, — а с другой, вполне оправданным: вряд ли Мори заработал бы целое состояние и репутацию человека, с которым ни при каких обстоятельствах нельзя ссориться, если бы не был самым опасным из всех, с кем Дазая когда-либо сталкивала жизнь. Хару тем временем остановилась перед очередной закрытой дверью в самом конце коридора. Три раза постучала и, дождавшись приглушённого: «Войдите», заглянула в кабинет. — Господин Дазай Осаму, босс, — сообщила она. Спустя секунду кивнула и, распахнув дверь шире, приглашающе поклонилась Дазаю. Дазай коротко кивнул в ответ и, не утруждая себя дальнейшими любезностями, вошёл в кабинет. Закрыл дверь и посмотрел на человека, сидящего за массивным деревянным столом напротив окна. — Добрый день, Мори-сан, — сказал он и приветственно склонил голову. — Дазай Осаму, к вашим услугам. — Ну наконец-то я вижу вас воочию, господин Дазай. А не только слышу новости об очередном вашем успешном деле, — заявил Мори в ответ. Он сидел в глубоком офисном кресле, сложив руки на подлокотниках, и смотрел на Дазая в упор. — И много слышали? — Не дожидаясь приглашения, Дазай прошёл по натёртому до блеска паркету и уселся в кресло для посетителей. Поставил кейс рядом с креслом и сдержанно улыбнулся. Мори Огаю, насколько он знал, было глубоко за сорок, но выглядел тот гораздо моложе своих лет и внешне напоминал не то средневекового графа из древнего аристократического рода, не то вампира, на досуге посасывающего кровь невинных жертв для продления собственной жизни. Насчёт последнего Дазай был практически уверен: если уж не реально, то метафорически Мори точно не только кровь сосёт, но и все жилы тянет, судя по проскальзывающим тут и там леденящим кровь рассказам его конкурентов — из тех, кому удалось остаться в живых. На самом деле, сейчас Дазай сидел перед одним из самых безжалостных людей Японии — и собирался о чём-то с ним договориться. Интересно, как Чую угораздило с ним познакомиться? Неужели Мори, так же, как и Дазай, просто однажды случайно заехал к нему в мастерскую? Если так и есть, то у Чуи талант притягивать в свою жизнь людей, от которых сплошь одни неприятности. — Немало, — ровно отозвался Мори, так же пристально изучая его в ответ. — Спрашивать о том, хорошее ли, не буду. — Дазай усмехнулся и вздёрнул подбородок. Честно говоря, Мори слегка его нервировал. — Подозреваю, что нет. Мори медленно улыбнулся. — Если о человеке говорят только хорошее, это значит, он мёртв. Мёртвые меня не интересуют, — сказал он, окончательно убедив Дазая в том, что сегодняшний разговор пойдёт не только и не столько об их с Одой деле. — Логично, — оценил Дазай, помедлив. За годы работы в юридическом бизнесе он привык фильтровать всё, что говорит, тщательно следить за словами, взвешивать каждое из них и думать на несколько шагов вперёд. Но с такими людьми, как Мори, следить за словами нужно в десять раз тщательнее, чем даже в зале суда. — Я не буду ходить вокруг да около, Дазай-сан, — сказал Мори после мимолётной паузы. — У меня есть для вас деловое предложение. Для вас и вашего компаньона. — Не буду скрывать: чего-то подобного я ждал, — ответил Дазай, решив, что проще сразу выбросить белый флаг, чем пытаться играть на чужом поле по своим правилам. — Правда? — Мори заинтересованно вскинул бровь. — И чего же именно вы ждали? — Я ждал, когда вы обратитесь к нам за помощью, — прямо ответил Дазай и позволил себе ухмыльнуться. — Подозреваю, что так оно и было. Однако, я напомню, — Мори обличающе указал на него пальцем, — что это вы обратились за помощью ко мне. То, что наши интересы совпали, лично я считаю удачным стечением обстоятельств. — Как вам будет угодно. — Дазай склонил голову, тщательно следя за лицом — на самом деле, его так и подмывало пуститься в долгий и пространный спор о том, кто из них кому больше нужен. Но он понимал, что для победы в этом споре у него слишком мало аргументов. Начать хотя бы с того, что он понятия не имеет, что же нужно Мори и каким образом их интересы могли совпасть. Ответ, конечно, напрашивался сам собой — Цуджимура, но Дазай был не настолько осведомлен о политической деятельности обоих, чтобы делать какие-то выводы. Мори пару секунд задумчиво изучал его, а потом спросил: — Для чего вы хотите достать Цуджимуру, Дазай? То, как легко и ненапряжно он опустил церемонии, слегка выбило Дазая из колеи. Но не настолько, чтобы не почувствовать подвоха в вопросе. — Мой компаньон не любит несправедливость, — туманно ответил он, избегая конкретики. — Я не спрашиваю, что думает по этому поводу ваш компаньон. Я спрашиваю, для чего это лично вам. Вы ведь гораздо менее принципиальны, нежели он, разве не так? — в лоб спросил Мори, насмешливо глядя на него. Дазай откинулся на спинку кресла, недоверчиво разглядывая его. Мори либо отлично чувствовал людей, либо успел навести справки о них с Одой — а, возможно, и то, и другое. — К чему такие вопросы, Мори-сан? — наконец, спросил он. — Вам ведь, по большому счёту, плевать на всех них: и на Цуджимуру, и на его жену, и на их ребёнка, — сказал Мори — и это не звучало, как вопрос. — Но если вы с компаньоном всё-таки сделаете то, что задумали, Цуджимура вас в порошок сотрёт. Вас обоих. Дазай прищурился. Похоже, Мори знал обо всём этом гораздо больше, чем они с Одой предполагали. Теперь Дазай понимал, что обращаться к Мори было ошибкой — но что-то ему подсказывало, что даже если бы они попробовали выяснить что-то о Фудживаре самостоятельно, Мори рано или поздно вышел бы на них сам. С предложением, от которого невозможно, твою мать, отказаться. Потому что его интересовал Цуджимура — вернее, его грязное белье, которое Дазай с Одой как раз собирались основательно встряхнуть. — Почему вы так думаете? — после продолжительной паузы спросил он, глядя на Мори в упор. — И с чего вы вообще взяли, что мы что-то «задумали»? Мы просто делаем свою работу. Мори усмехнулся и, подавшись вперёд, сложил локти на столе перед собой. — Потому что в том случае, если ваш компаньон докажет, что измена Мизуки была подстроена самим Цуджимурой — а это, как мы оба понимаем, свершившийся факт, — с целью избежать раздела имущества и получить опеку над ребёнком, это будет означать крах его репутации. У Цуджимуры достаточно врагов, которые превратят этот, в общем-то ерундовый факт в жареную сенсацию, а СМИ подхватят их крики, раздув пожар до небес. — Мори, состроив задумчивую гримасу, покачался в кресле. — И проиграете это дело вы, Дазай-сан. Для чего вам это? Вы действительно так хотите восстановить эту чёртову справедливость? Или, возможно, у вас есть какой-то запасной план? Вроде мирового соглашения, которое вы тихо и без шума заключите с Цуджимурой и его женой в вашем кабинете, не доводя дело до суда? — Я не буду с вами это обсуждать, — сухо ответил Дазай. — Надеюсь, вы понимаете, почему. — Да-да, понимаю. — Мори остро улыбнулся. — Даже лучше, чем вы думаете. К слову. — Он открыл верхний ящик стола и достал какую-то папку, которую положил перед Дазаем. — Что это? — Дазай хмуро посмотрел на папку. — Фудживара, — отозвался Мори почти скучающе. — Как вы просили: подробное досье. Даже с фотографиями. — Мой компаньон не просил подробное досье, — сказал Дазай, не притрагиваясь к папке. — Он просил установить реальную личность Фудживары. — Это там тоже есть, — с довольным видом сказал Мори. — Взгляните. Но Дазай знал: воспользоваться его предложением значит подписаться на то, на что он подписываться ни при каких обстоятельствах не хотел. Он не сомневался, что в этой папке достаточно компромата, чтобы заткнуть Цуджимуре рот и вынудить согласиться на все их условия. Иначе и быть не могло — в таких делах Дазай доверял своей интуиции. Теперь ему всё было ясно. — Для чего вы хотите утопить Цуджимуру, Мори? — спросил он, намеренно перейдя границу с обращениями. Раз уж Мори перешёл все прочие границы. Пару секунд тот сверлил его взглядом, а потом, усмехнувшись, пожал плечами. — Вы мне скажите, Дазай-сан. — Он упёрся локтями в столешницу и положил подбородок на сложенные ладони. — Вы ведь профессионал. Что же подсказывает ваше профессиональное чутьё? Почему я хочу его утопить? — У меня два варианта, — сказал Дазай жёстко. — Либо вы ему за что-то мстите, либо он — ваш политический конкурент. Я склоняюсь ко второму варианту, но, если честно, мне глубоко плевать на вашу мотивацию. Гораздо больше меня беспокоит то, что вы хотите убрать Цуджимуру со своего пути с нашей помощью. — Я бы назвал это иначе, — отозвался Мори. — Взаимовыгодное сотрудничество. Я помогаю вам — вы помогаете мне. Только и всего. — «Только и всего», действительно, никаких проблем, — качая головой, усмехнулся Дазай. — Только знаете, что? Вы могли бы вбросить всё это, — он подался вперёд и постучал пальцем по папке, — в СМИ и без нашей помощи. Но вам не нужен сюжет в ночных новостях на кабельном, основанный на неподтверждённой информации. Вам нужен судебный процесс. Шумиха. Крики. Пожар до небес, по вашим собственным словам. Толпы правозащитников и феминисток с плакатами, куча репортёров у здания суда, вагон подробностей о личной жизни, чем грязнее, тем лучше, так ведь? И вам плевать, что после такого Мизуки с её ребёнком смогут нормально жить только в какой-нибудь деревне на Хоккайдо, где нет телевизора и интернета, и где на них никто не будет показывать пальцем. — Он откинулся на спинку кресла и, выдержав паузу, продолжил, сверля Мори обличающим взглядом: — Вы знаете, что я могу всё это устроить — более того, что это могу устроить только я. И ваше так называемое «взаимовыгодное сотрудничество» заключается в том, что сейчас я должен отказаться от защиты Цуджимуры и вместе с Одой перейти на сторону его жены. Взять это, — он потряс папкой и швырнул её практически Мори в лицо, — найти грёбаного Фудживару, вытрясти из него показания, запугать Мизуки и представить всё, не знаю, как вы считаете, будет лучше, как изнасилование? Фудживару тоже заодно хорошо бы засадить, всё равно то, чем он занимается — это хрень собачья. Вас не волнует то, что без веских оснований я не могу отказаться от представления интересов клиента, каким бы мудаком, по нашему общему мнению, он ни был. Если я это сделаю, и если об этом узнает хоть кто-то из моих врагов, которых, поверьте, у меня не меньше, чем у вас, и донесёт в Федерацию адвокатов, моей карьере конец. Из-за ваших махинаций я могу лишиться лицензии, и никакое взаимовыгодное сотрудничество этого не стоит, уж извините, я пас. Вам придётся найти другой способ убрать Цуджимуру со своего пути. Высказавшись, Дазай замолчал. Внутри него клокотала такая злоба, что он был готов прямо сейчас идти собирать компромат на Мори, чтобы засадить уже его, и хрен с ним, с Цуджимурой, пусть сам разбирается со своей женой. Мори, в свою очередь, тоже смотрел на него молча и рассматривал так изучающе и даже слегка удивлённо, как будто совершенно не был готов к такому отпору. Хотя, следовало бы: репутация Дазая бежала далеко впереди него, и, согласно всеобщему мнению, за словом в карман он не лез никогда, а своё дело знал превосходно, как и все связанные с ним подводные камни. — Что ж, я понял вашу позицию, — спустя пару минут напряжённой тишины сказал Мори. Но взгляда не отвёл. — Чего-то подобного я ожидал и уважаю ваше решение и преданность делу. — Он с задумчивым видом подпёр подбородок рукой и уставился поверх плеча Дазая, в панорамное окно. — Мне не хочется на вас давить... — А вы можете? — процедил Дазай, перебив его. — А вы сомневаетесь? — Мори остро посмотрел на него, и Дазай понял, что чувствует муха, застрявшая в паутине. Это было ещё не всё. — Начинать предполагаемое сотрудничество с угроз не слишком-то способствует возникновению доверительной атмосферы. — Дазай криво усмехнулся. — Почему вы думаете, что я вам угрожаю? Может быть, я хочу помочь? — Мори, удерживая его взгляд, выдвинул ещё один ящик стола и вытащил оттуда новую папку — в точности такую же, как первая, без подписей и каких-либо опознавательных знаков. Положил её перед собой и, улыбнувшись как-то совсем уж злокозненно, внезапно спросил: — Вашу жену ведь зовут Сасаки? Сасаки Нобуко, верно? Дазай почувствовал себя так, словно его с ног до головы окатили ледяной водой — и сразу же бросили в костёр. Внутри всё словно оборвалось, он сглотнул враз пересохшим горлом и медленно проговорил: — Верно. Но причём здесь она? Мори перевёл взгляд на папку, которую только что достал — та была значительно тоньше первой, наверное, без фоток, блядь, как так, — и, похлопав по ней ладонью, безразлично пожал плечами: — Совершенно не при чём. Но, думаю, вам бы не хотелось, чтобы некоторые подробности о ней и о вас стали достоянием общественности. Если, конечно, вы дорожите своей репутацией, — он посмотрел Дазаю в глаза, — а ею вы дорожите. Твою. Мать. Чёртов ублюдок. Дазай понял, что сейчас задохнётся — потому что он попросту забыл вдохнуть, и лёгкие горели от недостатка кислорода, а глаза слезились, ведь моргнуть он тоже забыл. Он сидел напротив этого человека, который, безо всяких преувеличений, был сущим дьяволом во плоти, и мог только хватать ртом воздух, как рыба, вытащенная из воды, и призывать себя к спокойствию, которого в нём сейчас не было ни на грамм. — Что… — Его голос хрипел, как будто он три дня шёл по пустыне, страдая от жажды и мечтая о глотке воды. — Что вы себе позволяете, Мори, вашу мать! — Следите за языком, Дазай-сан, — ровно заявил Мори, победоносно улыбаясь, и положил вторую руку на первую папку. — Я ценю вашу профессиональную позицию, но, согласитесь, нет ничего важнее собственных проблем. А проблемы, насколько могу судить, у вас сейчас очень серьёзные. Я могу избавить вас от ваших проблем — если вы поможете мне с моими. В противном случае, боюсь, уже в следующем месяце вам будет негде жить, потому что ваша жена намерена отнять у вас всё. И подозреваю, если вы не предпримете ничего для своей защиты, ей это удастся. Забавно, правда? — Он усмехнулся, и Дазая передёрнуло. — Вы защищаете других, но ничего не можете сделать для себя. — Он, словно ставя точку в их разговоре, хлопнул ладонями по папкам. — Подумайте, Дазай-сан. Очень рекомендую вам подумать как следует. — Вы… Вы просто… Невероятный человек, — с плохо скрываемой яростью сказал Дазай. В горле стоял ком, и подкатывала тошнота, а сердце колотилось в груди так, как будто он пробежал марафон. Что же это, блядь, такое?! Мори знает обо всём? Что ему известно? Или он просто блефует? Дазай не знал. Он знал лишь то, что больше ни секунды не хочет находиться здесь, в этом кабинете, рядом с этим человеком, который, очевидно, настолько привык жонглировать чужими судьбами, что видел в этом только очередную забаву и развлечение для собственного усталого разума и чувств. Правило номер один: никогда не иди на сделку с шантажистами. Дазай поднялся и, оперевшись рукой о стол, тихо, но твёрдо проговорил Мори в лицо: — Это чистой воды шантаж, Мори. — Вовсе нет. — Мори не улыбался. — Это то самое взаимовыгодное сотрудничество, которое я вам предлагаю. Вы выйдете из этого кабинета либо с обеими этими папками, либо с пустыми руками. Я всего лишь защищаю свои интересы. Как и вы. Но вы ради своих интересов готовы отступить, поджав хвост, а я действую. — Действуете? Шантажируя меня и любыми средствами устраняя конкурентов? — Дазай с кривой усмешкой покачал головой. Он чувствовал, что его губы дрожат. Мори независимо пожал плечами. — Ничего личного, Дазай-сан. Это всего лишь бизнес. Мне есть, что терять, и я не хочу это терять. Я хочу преумножать. Чего и вам советую. Моё предложение, как мы оба понимаем, не так уж и долгосрочно: ваша жена тоже весьма деятельный человек. И очень хочет поскорее от вас избавиться. Сколько времени она вам дала? Неделю, две? — Прощайте, Мори, — сказал Дазай и, подхватив кейс, широким шагом направился к дверям. — До встречи, Дазай-сан, — донеслось ему в спину. Дазай на мгновение притормозил — природная склонность спорить и доказывать своё требовала настоять на «прощайте», но он и так уже проиграл на этом поле с поистине разгромным счётом. Не стоило усугублять своё положение. Поэтому он не стал оборачиваться. Просто взялся за ручку двери и, не сказав ни слова на прощание, вышел из кабинета.

***

Он позволил себе предаться чувствам лишь отъехав от офиса Мори на приличное расстояние. Свернул на обочину, заглушил мотор и несколько раз с такой силой долбанул кулаком по рулю, что на нём осталась пара едва заметных, но всё-таки вмятин. — Ублюдок! — прорычал он с ненавистью, невидяще глядя перед собой. Стоило признать: чёртов Мори взял его за яйца, причём, так крепко, что дёрнуться в сторону означало остаться вообще без них. Дазай не мог даже предположить, откуда Мори стало известно о таких подробностях их с Сасаки личной жизни, но сейчас это было неважно. Теперь сомнений не осталось: если бы они с Одой так вовремя, мать твою, не сунулись к Мори, он вышел бы на них сам, причём, скорее всего, довольно быстро. Цуджимура явно встал ему поперёк глотки, раз уж он решился на такие меры и плевать хотел на то, что бросает вызов лучшему, блядь, юристу Канагавы. Дазай со стоном растёр лицо руками. Он чувствовал себя окружённым со всех сторон, как крепость, осаждённая вражеской армией. С одной стороны — угроза подрыва репутации, с другой — возможность остаться без адвокатской лицензии, и хрен его знает, что хуже. Если выбирать между двух зол, то Дазай склонялся к первому. Да, неприятно, да, разговоров будет дохрена, да ещё и все его недоброжелатели обязательно подключатся и раздуют из этого грёбаную сенсацию. Но лицензия останется при нём. Он сможет работать, пусть, возможно, не в этом городе. Возможно даже не в этой стране. Но сможет. Если же он пойдёт на поводу у Мори, Цуджимура обязательно настучит на него в Федерацию адвокатов, и, естественно, представит всё в наихудшем для него свете. Учитывая, что в Федерации его и так недолюбливают — в основном, за то, что в самом начале своей практики он умудрился увести из-под носа у многих коллег кучу стопроцентно выигрышных дел, спихивая на сторону заведомо проигрышные, а за такое не прощают. За его лицензией придут сразу же. И восстановить её он уже не сможет. Дазай зажмурился, с шумом выдохнул и, сложив руки на руле, упёрся в них лбом. Нужно посоветоваться с Одой. Нужно срочно посоветоваться с Одой. Хотя, по факту, о чём тут советоваться? Мори их обоих загнал в угол, Ода был прав, когда говорил, что нужно отказаться от этого дела, пока не поздно. Теперь было поздно. Твою мать, как же ему не хватало в такие моменты банальной поддержки — не профессиональной, с этим отлично справлялся Одасаку, а обычной, человеческой. Той, которую он уже забыл, когда получал от кого-то, за исключением, конечно, всё тех же Оды и Анго, но это было не совсем то. Вернее, совсем не то, потому что эта потребность в поддержке тесно переплеталась с другими потребностями и желаниями: очень личными, даже интимными, такими, которые можно разделить лишь с тем, кто тебе по-настоящему близок. И нет, лучшие друзья — это совершенно другое. Сейчас Дазаю хотелось… понимания. Принятия, абсолютного и безоговорочного, возможно, молчаливого — даже лучше, если оно будет молчаливым. В словах зачастую больше мусора, чем смысла, а мусора в его жизни и так было достаточно. Да. Именно. Сейчас ему хотелось молчания — спокойного, выдержанного, надёжного. Понимающего. Уверенности, той самой, когда не сомневаешься ни на секунду, когда просто знаешь: что бы ни произошло, тебя не бросят и не предадут. Упасть головой на чужие колени, закрыть глаза и ни о чём не думать хотя бы пять минут. Перезагрузиться, набраться сил, удостовериться в том, что ты не один — а после снова в бой. Любая крепость может выдержать осаду лишь до тех пор, пока не закончатся ресурсы. В его крепости они закончились уже давно. Он не знал, сколько ещё протянет. С тяжёлым сердцем Дазай завёл машину и выехал обратно на дорогу. Ему нужен был Одасаку. Срочно, как можно скорее. О том, кто ещё был ему нужен, Дазай думать себе запретил — так легко сорваться и позвонить, а звонить он себе тоже запретил. От отведённых самому себе двух недель осталась неделя с небольшим. Он не слабак, он вполне способен выдержать столько даже с находящимся на последнем издыхании внутренним мотором. Да, блядь, он с таким мотором, за редкими исключениями, когда в вечно неисправном механизме что-то внезапно чинилось само собой, жил всю эту чёртову жизнь, что ему какая-то неделя с небольшим. О том, что за это время Чуя может передумать и послать его нахер, когда он, наконец, соберёт яйца в кулак и позвонит, Дазай тем более старался не думать. Да и не был похож Чуя на человека, который легко отказывается от своих слов. Та самая надёжность, которую Дазай чувствовал в нём с самого начала, вряд ли могла куда-то деться из-за стрёмного последнего разговора и его, Дазая, нерешительности. В конце концов, они оба были уже не мальчиками и отлично понимали, что обычно бывает наутро после спонтанного секса с тем, с кем ты трахаться не собирался. Хотел — да, но не собирался. Или собирался, но позже, а получилось всё так, словно.... Чёрт бы всё побрал, откуда это странное, раздражающее и одновременно захватывающее ощущение, что Чуя и всё, что было между ними — единственное правильное, что с ним когда-либо случалось? Дазай не понимал. Не понимал он и того, с чего вообще взял, что Чуя непременно ответит на его звонок, почему решил, что хоть что-то знает о нём. Чуя мог скрывать множество собственных скелетов, мог быть кем угодно, мог притворяться не хуже, чем он сам. Мог. Дазай не знал, почему был настолько уверен в том, что Чуя не стал бы этого делать, в том, что ему это попросту не нужно — притворяться. Почему-то казалось, что Чуе нравится быть собой — и это было логично, ведь когда человек сам себе нравится, он не испытывает нужды быть кем-то другим. Всегда, в каждую минуту, проведённую вместе за эти несколько дней их необычного внезапного знакомства, Чуя был настолько же настоящим, насколько фальшивым был Дазай в самую первую их встречу. Все эти мысли здорово выбивали из колеи. Дазай осторожно ехал по запруженному, как и всегда, центру города, и не знал, от чего нервничает сильнее: от необходимости вести машину или от всех этих мыслей о Чуе. Неопределённость всегда напрягала его больше хреновых новостей, и то, что сейчас он фактически сам спровоцировал эту самую неопределённость в собственной личной жизни, заставляло ещё сильнее злиться на себя. Очень возможно, впрочем, что скоро никаких неопределённостей в твоей грёбаной личной жизни не будет — потому что не будет этой самой личной жизни, напомнил себе Дазай и невесело усмехнулся. Если уж херня наваливается, то сразу и со всех сторон. Чёрт, и как его вообще угораздило… Кусая губы, Дазай бросил быстрый взгляд на часы. Половина пятого, а значит, у Оды процесс в самом разгаре и беспокоить его сейчас нельзя. Что ж. Ждать Дазаю было не привыкать — на самом деле, это одно из главных качеств, которым должен обладать хороший юрист: спокойно и смиренно ждать. Ждать, пока судья вынесет решение, ждать, когда клиент наконец поймёт, что всё это не шутки, и расскажет правду, ждать, когда отправят нужные документы, ждать, ждать, ждать... И быть готовым начать действовать в любой момент. Поэтому сейчас Дазай тоже решил просто дождаться, когда Ода освободится. Отбил ему смс с просьбой встретиться после суда, и, наконец-то вырулив из пробки, поехал в офис.

***

— Что он сказал, повтори? — Ода застыл с недонесённой до рта сигаретой, ошарашенно глядя на Дазая. — Ты серьёзно? — А похоже, что я шучу? — раздражённо отозвался Дазай, раскачиваясь в кресле. — Ты слышал. У меня нет никакого желания это повторять. — Но это шантаж. — Ода возмущённо взмахнул рукой. — Откуда он вообще знает? — Я понятия, блядь, не имею! — рявкнул Дазай, но сразу же пожалел об этом: уж кто-кто, а Ода тут точно был не при чём. Но тот не обиделся — лишь смерил его критическим взглядом в ответ и отвернулся к окну, дымя сигаретой. — Извини, — буркнул Дазай после паузы. — Забей. — Ода отмахнулся. — Сейчас нужно придумать, что делать со всем этим дерьмом, которое свалилось на наши головы. — На мою, — мрачно поправил Дазай. — Ты не обязан впрягаться за меня. — Да ладно? Не обязан? — На этот раз рычал уже Ода. — Ты предлагаешь мне кинуть тебя и просто отступить, поджав хвост, типа, я не при делах? Нет уж, дружище, обойдёшься, лучше заткнись и подумай, как нам из всего этого выбраться! Дазай ничего не ответил, но в глубине души был благодарен Оде за эти слова. Он, конечно, знал, что Ода его не бросит и не отойдёт в сторону — хотя он бы понял, если бы тот так сделал, в конце концов, жопа им грозила знатная. Но получить вербальное, в особенности столь экспрессивное, подтверждение собственному знанию никогда не бывает лишним. — Нехрен тут думать, — ответил он, помолчав. — По большому счёту, ничего не изменилось. Я продолжу защищать Цуджимуру. Ты — его жену. Заключу с Сасаки соглашение о разделе имущества, отдам ей тачку, квартиру, всё, что она захочет, пусть подавится, ещё заработаю. Если Мори окажется настолько мудаком, что предаст огласке то, что у него есть на меня, значит, буду думать, что с этим делать и как обернуть в свою пользу. Как-нибудь выкручусь. Как будто у него был выбор, в самом деле. — Вот такой Дазай Осаму мне нравится, — одобрительно ухмыльнулся Ода, сминая окурок в пепельнице. — Честно говоря, не думаю, что Мори будет трясти твоим грязным бельём на публике, он ведь напрямую не угрожал этим. — Напрямую — нет. — Дазай откинулся головой на спинку кресла и уставился в потолок. — Но намёк был довольно прозрачный. К тому же, — он вздохнул, — я совершенно не знаю его методов. Я его не изучал. — Так изучи. На досуге. — Ода прошёлся по кабинету, сунув руки в карманы, и в конце концов остановился напротив него. — Самое время. Дазай адресовал ему вопросительный взгляд и уточнил: — Ты серьёзно? — Вполне. — Ода независимо пожал плечами. — Теперь он наш враг. А своих врагов нужно знать в десять раз лучше, чем друзей, ты же знаешь. — А вот про Сасаки ты мне этого не говорил. — Дазай криво усмехнулся. — Сасаки просто двуличная сука, а ты — несчастный влюблённый кретин, который повёлся на её ноги, или сиськи, или хрен тебя знает, на что ты там повёлся, — фыркнул Ода, заставив Дазая сконфуженно рассмеяться. — Уже не влюблённый. — Он поднял указательный палец вверх. — Из меня очень быстро выветривается дурь, когда маячит перспектива остаться на улице с голой жопой. — Ну, допустим, на улице ты не останешься, — сказал Ода, разглядывая его так, будто решал, совсем он двинулся головой или ещё есть надежда на выздоровление. — Поживёшь у меня, пока всё не устаканится, не думаю, что Коё будет против. Места хватит всем. — Коё? — Брови Дазая поползли вверх. — Когда она успела к тебе переехать? — Она ещё не успела. — Ода взял со спинки кресла пиджак и надел его. — Но мы уже договорились, что съедемся на следующей неделе. — Я рад за тебя, дружище, серьёзно, — искренне сказал Дазай, улыбаясь во весь рот от того, что хоть у кого-то всё было хорошо. — Спасибо. — Ода ухмыльнулся и подмигнул ему: — Только что-то мне подсказывает, что ты скорее к своему Чуе переедешь, чем ко мне. — Завязывай, у нас всё вообще непонятно, — отмахнулся Дазай, отчего-то почувствовав одновременно грусть и воодушевление. Интересно, если бы они с Чуей действительно начали встречаться… Как скоро и кто первый предложил бы жить вместе? Так, что-то он опять думает не о том, воображение, ну вот какого хрена? — Я поехал, — сообщил Ода и, обогнув стол, остановился рядом с креслом, в котором Дазай сидел с того самого момента, как приехал в офис. Положил руку ему на плечо и, заглянув в глаза, внушительно сказал: — И ты не кисни тут. Давай домой, выпей, выспись, прими ванну. Прочисти голову, постарайся хоть сегодня не думать обо всей этой херне. — Он, будто пытаясь придать своим словам дополнительный вес, чуть сильнее сжал плечо Дазая и добавил: — Никаких срочных дел и процессов у нас на завтра нет, так что, думаю, заняться подноготной Мори — вариант. Я поспрашиваю своих, кажется, была пара человек, которые когда-то на него работали. Не исключено, что получится что-то нарыть, он ещё не знает, с кем связался. — Это точно. — Дазай усмехнулся и кивнул. — Спасибо, Одасаку. Попробую последовать твоему совету. — Лучшее решение. — Ода кивнул и, выпрямившись, убрал руку с его плеча. — Должен же ты хоть когда-то начать им следовать. — Я просто выпить хочу, — рассмеялся Дазай, за что заработал шутливый подзатыльник и «только не напейся» напоследок. Он проводил Оду взглядом — тот отсалютовал ему с порога кабинета, — и, когда дверь офиса захлопнулась, вновь, вопреки обещанию, погрузился в свои невесёлые мысли. Домой не хотелось. Совсем. Дома всё напоминало о его величайшем в жизни провале — и о Чуе. Совершенно дикое сочетание, но его жизнь никогда не была простой и понятной штукой. И уж точно, никогда не была покладистой. Он привык к этому, как привыкают к боли в спине или голове. За годы тяжёлой, нервной работы, непрекращающейся конкуренции и борьбы за место под солнцем постоянный напряг и ожидание плохих новостей стали его своеобразной зоной комфорта, из которой даже при всём желании сложно было выбраться быстро. Пытаясь отвлечься, он выпил, наверное, пару литров кофе и даже попробовал поработать, но, в конце концов, когда за окном совсем стемнело, поднялся, подхватил пиджак и, устало гоня прочь упаднические мысли, покинул осточертевший офис. Он давно привык к этим мыслям. К тому, что его ничто не способно радовать долго, к смутной тоске по несбывшемуся, к ноющей в межреберье боли из-за неоправдавшихся ожиданий и несбывшихся надежд. Предательство Сасаки неслабо подкосило его, после него боль и пустота нахлынули с новой силой, и Дазай никак не мог привести себя хотя бы в относительный порядок. Да, он ходил, улыбался друзьям, строил планы, вполне успешно работал — но никак не мог избавиться от тяжести в сердце, которая давила тем сильнее, чем более шатким становилось его положение. Она немного отступила, когда он познакомился с Чуей — мысли о нём впервые за много дней доставляли Дазаю истинное удовольствие. Как и всё остальное, что было связано с Чуей и его присутствием в его, Дазая, жизни. Это… странно. Наверное, так не должно быть, наверное, нужно узнать человека лучше, прежде чем так им увлекаться... Хотя, Сасаки он тоже не знал. Как оказалось, Сасаки он не знал совершенно. По сравнению с ней Чуя был просто открытой книгой: в нём не чувствовалось двойного дна, он весь был на виду, и как бы Дазай ни пытался убедить себя в том, что и насчёт Чуи может ошибаться, интуиция упрямо твердила, что он не ошибается. Интуиция — и неуёмное, какое-то сумасшедшее, с появлением Чуи вспыхнувшее с новой силой желание тепла. То, в котором Дазаю хотелось утонуть, раствориться, то, которым Чуя с ним поделился. Ему всё чаще казалось, что он живёт будто бы по инерции — любой, узнавший о таких его мыслях, наверняка назвал бы его идиотом, ведь с точки зрения обычного человека у него было всё. Всё материальное, чего только можно желать, то, чего многие люди тщетно пытаются добиться всю жизнь, убивая себя тяжёлым трудом и отказывая себе во всём. Ну что ж, видимо, очень скоро его от всего этого избавят, и смысл жизни — вернуть имя и состояние — вновь появится. Смешно. Дазай вовсе не был уверен, что когда-нибудь сможет подняться на такую высоту снова. В конце концов, прежде им руководила злость, спортивный интерес, желание доказать всем и вся, что он чего-то стоит — многого, на самом-то деле. Сейчас всё, что им руководило — порой до тошноты невыносимое желание просто быть счастливым. Не думать о том, что будет завтра, избавиться от боли и пустоты в сердце, позволить себе расслабиться и быть собой — вместе с тем, кто примет его таким, какой он есть, как бы книжно и сопливо-мелодраматично это ни звучало. Это ведь правда. Почему бы ей не звучать сопливо? Он думал обо всём этом, поднимаясь по лестнице к своей квартире — лифтом он пользовался только если опаздывал или торопился. Добравшись до нужного этажа, перевёл дыхание, вышел с лестничной клетки в широкий, чисто прибранный пустой коридор, остановился напротив двери квартиры, роясь в кармане в поисках ключей... И застыл, не сводя взгляда с узкой полоски света, выбивающейся из-под двери. Так. Все левые мысли из головы вымело в момент. Дазай отступил на шаг, анализируя ситуацию. За пять лет на него было совершено три покушения — одно практически увенчалось успехом. И главное, что понял Дазай за эти годы: те, кто хочет тебя убить, никогда не входят через дверь. И не оставляют её приглашающе приоткрытой. Это означало только одно. Дазай вздохнул. Что ж… Этой встречи было не избежать. Он внутренне подобрался, как перед прыжком с большой высоты — а потом решительно шагнул вперёд, нажал на ручку и вошёл в квартиру. Захлопнул дверь, поставил кейс рядом с порогом и, выпрямившись, громко сказал в пространство: — Привет, Сасаки. Собственный голос в тишине огромной квартиры показался ему громовым. И вместе с этим нахлынуло внезапное осознание — да, сейчас он действительно встретится с ней. После нескольких недель — впервые лицом к лицу. В последний раз они виделись, когда Сасаки швырнула ему в лицо слова и бумаги, подтверждающие, что она не шутит. И сегодня вряд ли явилась для того, чтобы забрать всё назад. Да и, положа руку на сердце, Дазай хотел этого меньше всего. Он не хотел этого сейчас так же сильно, как хотел в первую неделю после того как она ушла. В ответ из комнаты донёсся мелодичный смех — боже, как он любил этот смех когда-то. Ровно до тех пор, пока его обладатель не показал своё истинное лицо. Его предал единственный человек, которому он безоговорочно доверял. И самое ужасное, абсурдное и жестокое состояло в том, что где-то глубоко внутри, там, где за семью печатями прятал самое сокровенное, отвратительное и истинное о себе, как бы ни противился и не пытался отстраниться от собственных мыслей, Дазай считал, что заслуживает это предательство. Он привык манипулировать людьми. Вертеть ими, как захочется, заставлять их действовать в своих интересах, продавливать свою волю вопреки воле других, идти по головам, порой становясь настоящим исчадьем ада. Адвокатом дьявола, именно, верно его называют. Плевать: это его стратегия выживания, он не умеет иначе и учиться не собирается. Да и поздновато в его возрасте учиться быть хорошим. Всё равно никто не поверит, а для себя… Он не был уверен, что у него хватит сил на то, чтобы захотеть. Ода как-то сказал ему, что причинённое зло всегда возвращается. Дазай никогда не придавал значения всей этой высокоморальной болтовне, но после того, что вытворила Сасаки, невольно начал задумываться. Над тем, кому и сколько он причинил зла. Над тем, скольким преступникам помог избежать наказания. Над тем, скольким хороших людям навредил своими действиями и бездействиями. Твою мать, даже сейчас он думает как юрист. Он привык использовать людей в своих целях — и сейчас то же самое происходило с ним самим. Что-то скрипнуло, как будто ножка стула проехалась по полу — а потом в коридор вышла она. Сасаки. Прекрасная, будто неземная, в лёгком светлом платье — том самом, в котором была в день, когда они познакомились. Она явно надела его сегодня не просто так. Она никогда и ничего не делала просто так — теперь Дазай знал это наверняка. И излюбленной её целью всегда был он. Чёрт бы всё побрал. — Так официально? Здравствуй, Осаму. — Она обворожительно улыбнулась. Дазай не улыбнулся в ответ. Он чувствовал себя, как волк, загнанный в круг из красных флажков, а стены собственной квартиры казались стенами тюремной камеры. Здесь и сейчас он словно оказался в ловушке. После разрыва с Сасаки и недели, проведённой в пьяном угаре, из которого его насильно вытащил Ода, заработав в благодарность за заботу пару заметных фингалов и перелом ребра, Дазай неизменно пытался понять, как, каким образом, когда и почему стал настолько зависим от неё. Пытался — и не мог. Сасаки буквально влезла ему в голову, давя на самое больное и сокровенное, выпотрошила его, вывернула наизнанку, вытащила наружу то, что он скрывал даже от себя и вынудила открыться. Поймала его на крючок. Заставила поверить, что с ней единственной он сможет быть собой. Собой — и в безопасности. Тогда Дазаю казалось, что его жизнь перевернулась с ног на голову и уже никогда не станет прежней, а от боли и непонимания, за что, твою, мать, что он ей сделал, хотелось выть тем самым обессиленным волком, которого опытные безжалостные охотники гонят на верную смерть. Тогда, несколько недель назад, он остался один. На самом-то деле, уже потом, многими днями после, он понял для себя главное: он всегда был один. Но понять и принять — разные вещи. И принять это Дазай не мог до сих пор, несмотря на то, что знал: выбора у него нет. Пора просто смириться с тем, что так будет всегда. Даже если с кем-то — всё равно один. Потому что так лучше. Надёжнее. Безопаснее. Тогда, несколько недель назад, единственное, чего ему хотелось — чтобы Сасаки вернулась, а всё это оказалось жестокой шуткой — совершенно в её стиле, впрочем. Сейчас, несколько недель спустя, он понимал, что его чувства к ней никогда любовью и не были. Влюблённость, страсть, привязанность, осознание вседозволенности, осознание того, что он нашёл человека, которому может довериться… Как же он ошибся, господи… Он словно протрезвел, очнулся после глубокого забытья наяву, не понимая, как его вообще угораздило вляпаться во всё это дерьмо, ведь он всегда был чертовски осторожен даже в чувствах. Сейчас, несколько недель спустя, единственное, чего ему хотелось — чтобы Сасаки исчезла из его жизни навсегда. А ещё лучше — никогда в ней не появлялась. Дазай отдал бы многое, чтобы оказаться как можно дальше от собственного дома. — Что тебе нужно? — хрипло спросил он: — И откуда у тебя ключи? — Неужели ты думал, что сменив замок избавишься от меня? — Сасаки состроила такую обиженную физиономию, что если бы Дазай не знал, кто она на самом деле, возможно, повёлся бы. — Квартира — это частная собственность, а то, что ты сделала — проникновение со взломом, — процедил Дазай, призывая держать себя в руках. — Я могу тебя посадить за это. — Мы оба знаем, что не можешь. Я всё ещё твоя жена, — вкрадчиво сообщила она, улыбаясь, и продемонстрировала изогнутую шпильку. Когда-то Дазай сам научил её взламывать замки, смеха ради, и ещё удивлялся, как ловко у неё получается, едва ли не лучше, чем у него самого. И да. Крыть было нечем. Он действительно не мог. Ничего не мог, чёрт бы всё побрал. Он ненавидел чувствовать себя беспомощным. Извечное желание держать всё под контролем — краеугольный камень, за который он с идиотским упрямством цеплялся всю жизнь, надеясь, что это поможет ему, оградит от боли и предательств, его оплот, его алтарь, то самое, благодаря чему он искал и с переменным успехом находил своё место в этом мире в разные периоды жизни, — стремительно и неумолимо разрушался, осыпался острыми обломками в тартарары вместе с остатками грёбаного спокойствия. То, что происходило сейчас, здесь, в его квартире, он совершенно не мог контролировать, и это сводило с ума. — Что тебе нужно? — повторил он, всё так же не двигаясь с места. Да он и не смог бы особо: мышцы будто задеревенели, застыли, весь он словно окоченел, и единственным спасением было банальное, но необходимое — «вдох-выдох-вдох». Дазай понимал, что его не хватит надолго. Сасаки обвела стены и потолок хозяйским взглядом. — Я решила сама привезти тебе документы, — заявила она почти весело и махнула рукой в сторону комнаты. — Они там, на столе. — Сама? — Дазай нашёл в себе силы усмехнуться. — Какая честь. Могла бы отправить их по почте или передать с адвокатом. Он искренне надеялся, что лицо не выдаёт его. Он чувствовал себя так, словно на шее затягивается петля: дышать с каждой секундой становилось всё труднее. К горлу подкатил отвратительный вязкий комок — смесь злости, отчаяния и безразличия, — и Дазай сглотнул его вместе со всеми словами, которые действительно хотелось сказать. Среди них не было ни одного приличного. — Ну, может быть, я соскучилась? — Сасаки рассмеялась, наматывая на палец прядь длинных волос — Дазай любил, когда она не собирала их, а оставляла распущенными. Прежде любил. Сейчас он ненавидел это с удвоенной силой. — Нобуко. — Он покачал головой. — Не веди себя как сука. Сасаки склонила голову к плечу — совсем как он сам в минуты крайней задумчивости — и прикусила нижнюю губу, улыбаясь легко и загадочно. Той самой улыбкой, которой когда-то буквально заворожила его, из-за которой он напрочь потерял голову и позволил ей сделать с собой… всё. Всё это. — Надо же, — протянула она. — А когда-то тебе нравилось. — Это прошло, — деревянным голосом сказал Дазай, понимая, что даже сам себе не верит. Сасаки рассмеялась, недвусмысленно показывая, что уж её-то все эти россказни точно не способны обмануть. А потом резко оборвала сама себя и решительно шагнула к нему, едва не заставив отшатнуться — соприкасаться с ней хотелось в последнюю очередь, но Дазай невероятным усилием воли заставил себя остаться на месте, глядя на неё сверху вниз. Они продолжали стоять в прихожей: Дазай — сжимая руку в кармане в кулак до такой степени, что на ладони наверняка останутся следы от ногтей, Сасаки — напротив, словно отрезая ему путь к отступлению. — Я забираю феррари, ты ведь не против? — объявила она и протянула руку. — Ключи. Да. Чего-то подобного он ждал. Но несмотря на это, оказался совершенно не готов. Его бросило сперва в жар, потом в холод, а потом мгновенно накрыло такой яростью, что сравниться с ней могло лишь цунами. Сердце толкнулось о рёбра и вдруг забилось с удвоенным рвением, как будто пытаясь не то разбудить хозяина от спячки, не то выскочить из груди. Дазай втянул носом воздух, готовясь дать достойный ответ — но в этот момент понял, что… Бесполезно. Бессмысленно. Он понял, что ему не хочется давать никаких ответов. Ничего, твою мать не хочется, кроме того, чтобы Сасаки ушла. Если для этого ей нужна феррари — что ж, пусть так и будет. Сил спорить, противиться и доказывать своё не осталось. На самом деле, силы его закончились гораздо раньше, не сегодня, и не вчера, и даже не неделю назад. На самом деле, он уже давно жил по инерции, как робот, а в последний раз чувствовал себя хоть немного живым в ту ночь, с Чуей — тогда ему даже показалось, что и в его жизни всё может наладиться. Но нет. Конечно, ему показалось... Он молча потянул из кармана брелок с ключами от машины и подвесил их, удерживая двумя пальцами, над ладонью Сасаки, которую та держала раскрытой и развёрнутой к потолку. Криво улыбнулся и, отпустив брелок, открыл было рот, чтобы издевательски пожелать счастливого пути, но в этот момент... Сасаки убрала руку. Ключи с оглушительным грохотом обрушились на пол и остались лежать у её ног, прямо между носков изящных туфель-лодочек. Эти туфли они тоже купили вместе во время последней прогулки по Гиндзе. За несколько часов до её ультиматума. Дазай медленно опустил взгляд и тупо уставился на брелок, каким-то шестым чувством понимая, что это сделано неспроста. И… Нет. Ты должен держать себя в руках. Но он уже знал — держать себя в руках не получится. В нём уже поднималось, желая выхода, то самое тёмное, тщательно скрываемое, то, что он всеми силами старался забыть и запинать поглубже, но оно всегда всплывало в самый неподходящий момент. Момента более неподходящего, чем сейчас, просто не существовало. Дазай сглотнул — спокойствие и отстранённость, в которых за годы юридической практики он действительно поднаторел, улетучивались, подобно испарениям с поверхности воды в жаркий день. С ней у него никогда не получалось оставаться отстранённым. Он медленно взобрался взглядом по её фигуре и посмотрел в тёмные глаза, взгляд которых сейчас был решительным и жёстким — совсем как в те моменты в их прежней, одной на двоих жизни, когда Дазаю это было нужно сильнее всего. Сейчас Сасаки не улыбалась — но он не сомневался: мысленно она хохочет, как адская гончая. Дазай отлично знал это выражение её лица. Знал и когда-то предвкушал — а потом искренне возненавидел, но не мог не вспоминать. С подсознательными реакциями и желаниями бороться практически невозможно — рано или поздно они возьмут над тобой верх. Сасаки стала первой, с кем он позволил себе отпустить извечный контроль — и понял, как ему это было необходимо. Сейчас Сасаки смотрела на него совсем как раньше, как множество раз до этого — хотя, возможно, не так уж и много у них было этих разов, просто каждый воспринимался Дазаем как чёртово откровение. Грёбаный катарсис, то самое ощущение, когда нужно почувствовать боль, много боли, а порой — унижения, невыносимо-сладкого унижения, необходимого как воздух, чтобы вновь появились силы двигаться вперед. Позволить себе побыть слабым, чтобы вернуть внутреннюю силу и готовность действовать. Всецело доверить себя другому человеку, чтобы расслабиться, распрямить вечно сжатую внутри пружину, которая однажды распрямится сама — и чем сильнее и упорнее её сдерживаешь, тем страшнее последствия для тебя же самого. Вот только — и Дазай осознал это только сейчас, — с Сасаки он так и не смог ни разу отпустить себя до конца. Всегда что-то мешало: нечто фантомное, интуитивное, лёгкий флёр обмана или чистой манипуляции. Тогда оно мешало. Но сейчас должно было, просто обязано было стать тем, что приведёт его в чувство. Ну же, Дазай, очнись уже. И он почти готов был очнуться — но в этот момент... — Подними, — сказала Сасаки, и Дазай замер на полувздохе. Этот тон… Твою мать, как она может... — Осаму. — Голос Сасаки стал жёстче. — Подними. Немедленно. Дазай почувствовал, как в затылке начало покалывать, а по спине вдоль позвоночника скатилась обжигающе-горячая капля. Он действительно держался из последних сил. Господи, она как будто знала, что он на пределе, как будто специально подстроила всё это дерьмо с Мори, чтобы окончательно его довести. Держись. — Пошла вон из моей квартиры, — хрипло сказал Дазай — тихо, но, как он надеялся, убедительно. Громче он просто не смог бы. Сасаки приказывала ему — и он всё ещё ничего не мог этому противопоставить. Господи, да когда же это закончится. Сасаки изучающе оглядела его, скорчила высокомерную гримасу и усмехнулась. — Из твоей квартиры? — уточнила она и коротко зло рассмеялась. — Скоро это изменится. Очень скоро. Не сомневайся. Дазай не ответил. Ещё пару секунд, ещё совсем чуть-чуть, ну же, держись… Легко, грациозно наклонившись, Сасаки подобрала ключи, выпрямилась и в пару шагов преодолела расстояние до двери. Но в тот самый момент, когда Дазай уже было решил, что всё в порядке, всё закончилось, он выдержал и сохранил лицо, она внезапно остановилась. Не оборачиваясь, хмыкнула — Дазаю не требовалось смотреть на неё, чтобы угадать насмешку в голосе, — и с напускной задумчивостью проговорила: — Я даже немного жалею о том, что всё так вышло. Но, знаешь, я всегда буду кое о чём помнить. А ты, видимо, забыл? Ну что ж, я тебе напомню. — Она выдержала паузу, а потом закончила — тем самым тоном, от которого в душе Дазая каждый раз разверзалась чёртова бездна, полная неуправляемых бушующих чувств: — Красные камелии, Осаму. У Дазая в лёгких закончился воздух — враз, как будто он разучился дышать. Время словно остановилось, застыло, подобно увязшей в смоле пчеле — а может быть, это оно, время, внезапно став осязаемым, застряло у него в лёгких, не позволяя сделать ни один, даже самый маленький, но такой необходимый для жизни вдох. Дальнейшее происходило как будто бы в забытье. Смутно, самым краем сознания Дазай понимал, что Сасаки сразу же ушла, оставив на память о себе терпкий запах духов и приоткрытую дверь — но это уже было неважно. Процесс был запущен и необратим. Дазай невидяще пялился в одну точку на стене, не в силах ни моргнуть, ни отвести взгляд, и чувствовал, как будто погружается в толщу воды, в которой как по щелчку пальцев один за другим отключались разум, рассудок и здравый смысл, оставляя вместо себя одни лишь оголённые, как искрящиеся провода, инстинкты. Щёлк. Красные камелии. Он больше не мог думать ни о чём. Он как наяву видел эти крупные алые, будто шёлковые на ощупь лепестки, опадающие на белоснежные простыни, выстилающие их причудливым абстрактным орнаментом, и всё то, что обычно следовало после, видел ещё более чётко. Щёлк. Он ненавидел себя за эту однажды дозволенную себе слабину. Он сам во всём виноват. Он не мог, не должен был этого делать. Чёрт бы всё побрал, лучше бы он никогда не отпускал эту сторону себя и продолжал давить до тех пор, пока не стало бы всё равно, пока не убил бы её — себя — окончательно. Но теперь это в нём навсегда: вряд ли когда-нибудь удастся избавиться от воспоминаний и осознания того, насколько это ему нравится и насколько ему это нужно. Щёлк. Чувствуя, как силы оставляют его окончательно, он сполз спиной по стене, призывая себя к спокойствию. Тщетно. В груди аритмично кололо, в висках стучала кровь, и дышать получалось через раз. Это паника. Чёртова паника, которую чёртова Сасаки вызвала всего-то парой слов, пробудивших воспоминания, которые Дазай всеми силами старался вычеркнуть из жизни и памяти. Почему, почему до сих пор не изобрели какой-нибудь стиратель памяти, он бы так сейчас пригодился. Щёлк. Одному ему с этим не справиться. Но он, мать твою, один. Он не помнил, как достал телефон. Не помнил, как набрал номер и поднёс трубку к уху, не помнил, сколько гудков выслушал прежде, чем ему ответили, сотни, тысячи или всего лишь два. Но слова, сказанные этим голосом — низким, хрипловатым, немного насмешливым, от которого вдоль позвоночника неизменно бежали мурашки и почему-то становилось иррационально спокойно, он помнил чётко. — Я слушаю, — сказал Чуя, и это прозвучало так, словно он ответил, не посмотрев, кто звонит. Или, может, просто Дазай зря не верил, что Чуя может так спокойно, ровно, безразлично отреагировать на него. Неужели он ошибся? — Чуя, — выдохнул Дазай, зажмурившись и ощущая себя таким слабым, таким, чёрт бы всё побрал, нуждающимся в нём, что стыдно стало от одних мыслей об этом. — Дазай? — Тон Чуи изменился моментально. Он явно был удивлён — но не только. Он был рад звонку Дазая. — Извини, я не видел, что это ты. Ты зачем… В смысле, что стряслось? Ну, конечно. Даже не видя его, Чуя понял, что что-то случилось. Или это лишь потому, что он не ждал звонка? Плевать. Сейчас — плевать. Остатками способности к критическому мышлению, практически смытой накатывающей волнами паникой, Дазай понимал: то, что он делает — эгоизм. Невероятный, чудовищный эгоизм, недопустимый по отношению к Чуе, и он дал себе обещание обязательно извиниться и сделать что угодно в благодарность, если... Но всё это — потом. Сейчас у него остались силы всего на несколько слов — на одну-единственную просьбу. Он знал, что просит слишком многого, но… В минуты отчаяния мы порой принимаем самые верные решения. — Чуя… — Дазай сглотнул и ударился затылком о стену. — Ты… Ты мне нужен.