Механик

Дазай расслабил узел галстука и уставился на себя в зеркало. О чём он вообще думал, когда заказывал в ванную такое огромное зеркало? Перед таким только трахаться — ну или заниматься самолюбованием, что ему давно уже не под силу даже напоказ. Да и не на что особо любоваться, видок у него в последнее время тот ещё, прямо скажем: под глазами уже не круги, а мешки, и взгляд такой загнанно-обречённый, словно ему объявили смертный приговор. Тяжесть в груди, от которой так и не смог избавиться до конца, несмотря на присутствие Чуи, и полный сумбур в голове довершали картину. Ощущение, будто его не то пропустили через мясорубку, не то разобрали по частям и заставили существовать дальше вот в таком, разобранном виде, не было чем-то новым. Оно накатывало периодически и напрямую зависело от того, насколько сильно он утратил контроль над ситуацией. Эту закономерность Дазай заметил далеко не сразу. Потребовалось много времени и рефлексий, парочка нервных срывов и несколько месяцев подвешенного состояния, очень смахивающего на депрессию, чтобы признать, что если с этим дерьмом не бороться, всё ухудшится, и он совсем перестанет соображать. Когда-то он умел справляться в одиночку. Впрочем, раньше на него и не накатывало так жёстко, а сейчас просто всё одно к одному собралось. То, что он не вывозит и не вывезет, Дазай чувствовал давно, но, как любой человек, надеялся на лучшее. На то, что всё как-нибудь образуется и разрулится само собой. На то, что он вновь сможет вернуть себе контроль над собственной жизнью. Но вместо этого только утратил его окончательно. Глядя на себя в зеркало, сейчас, в этот самый момент, он понимал, что нихрена уже не образуется, не разрулится и не встанет на место. И он так и останется — вновь подвешенный в воздухе и разобранный на части, как марионетка, брошенная в тёмном чулане до следующего спектакля. Сейчас в одиночку он уже не справится. Это бесило сильнее всего. Бесило — и одновременно будто вытягивало последние силы. Беспомощность. Нет, не так. Потребность — в помощи, понимании, принятии, чёрт его знает, в чём ещё, несмотря на то, что всегда был уверен: никто не обязан помогать ему, понимать и принимать со всем его дерьмом. Просто этого хотелось больше, чем всего прочего, и в такие моменты, как сейчас, эта долбаная потребность превращалась в маниакальную необходимость, без которой существовать дальше не имело смысла. Вопросы тоже бесили — потому что на «что с тобой?» и «что случилось?» не существует правильного ответа. Потому что, по факту, нихрена особого не случилось. Просто он загнался, увяз в проблемах по уши, позволил себе дать слабину, перестал справляться с этой жизнью, что особенного? Со всеми бывает. Не ныть ведь теперь, особенно если учесть, что, с точки зрения обычного человека, у него всё отлично. Хотелось понимания без идиотских вопросов. При одной только мысли, что придётся объяснять, к горлу подкатывал тошнотворный комок. Дазай не знал, как такое объяснить. То, что происходит с ним, то, в чём он нуждается, то, как ему помочь — хотя о последнем его никто никогда и не спрашивал. Кроме Сасаки, конечно, но даже от нее это звучало как дежурный интерес, а Дазай на тот момент находился в таком грёбаном раздрае и так ею дорожил, что не удержался и вывалил всё как есть. Тогда ему действительно казалось, что его поняли, приняли и пообещали помочь — но на деле всё оказалось ложью. Жестоко? В отношении обычного человека, наверное, да, но в отношении себя… Если не кривить душой и быть совсем честным с собой, Дазай действительно считал, что всё это заслужил. Как бы разумом ни пытался убедить себя в том, что до тех пор, пока он не в зале суда, никто не имеет права объявлять обвинительный вердикт. Для того, чтобы взвалить на свои плечи чувство вины, не нужно особого труда. Труд нужен, чтобы от этого чувства избавиться. Порой на это не хватает и целой жизни. — Дазай? Ты там уснул, что ли? И вот, снова… Чуя. Казалось, Чуе вообще ничего объяснять не нужно. Их миры были настолько далеки друг от друга, насколько возможно, но в то же время они двое оказались близки, словно знали друг друга не пару недель, а всю эту грёбаную жизнь. Как будто до самого момента встречи жили, существовали, ходили где-то рядом друг с другом, дышали одним воздухом, слушали одни песни, общались на каком-то странном, телепатическом уровне. Наверное, не стоило забывать о том, что Дазай и сам далеко не всегда жил в том мире, в каком живёт сейчас. И что этот мир никогда ему не нравился. Дазай стащил с шеи галстук и посмотрел на Чую. Тот сидел на краю ванны, трогая пальцами поверхность воды, и разглядывал его так, словно не мог определиться, кто из них двоих тут лишний. — Чуя, я… — Не знаю, какой именно хуйнёй забита твоя голова, — перебил Чуя, — но сейчас я хочу, чтобы ты перестал стоять столбом и подошёл ко мне. — Он вздохнул и на мгновение прикрыл глаза — а когда посмотрел на Дазая вновь, в его взгляде не было ни намёка на то, что он предлагает выбор. — Немедленно, Дазай. Вот оно. То, что заставляло дыхание Дазая сбиваться, мысли — путаться, а внутренности — сворачиваться узлом в предвкушении большего. Голос Чуи. То, как Чуя разговаривал с ним, то, что именно он говорил — в такие моменты и не только. Казалось, он вытащил эти слова и интонации из головы Дазая, из тех самых потаённых уголков души, где Дазай всю жизнь прятал свои истинные желания. Вытащил их, выпотрошил и безжалостно предъявил ему, мол, вот, смотри, это то, что тебе нужно, и я могу тебе это дать. И ведь на самом деле — мог. Чуя не предлагал ему выбор. Чуя ему приказывал. Дазай сглотнул и враз вспотевшими ладонями вцепился в отвороты рубашки. В момент стало жарко, воздух словно ошпарил, но без последствий и боли, мягко, лишь для того, чтобы вернуть в реальность. Чтобы он вспомнил, наконец — его ждут. Под тяжёлым, раздевающим взглядом Чуи он расстегнул рубашку и скинул её на пол. Чуя оглядел его так, словно оценивал, сколько готов заплатить за то, что Дазай может ему дать. И как бы Дазай ни пытался убедить себя в том, что ему это не нравится, что это неприемлемо, обмануть себя ему не удалось. Ему нравилось — всё. И собственнические, грубоватые замашки Чуи нравились слишком сильно, чтобы просто игнорировать это. — Хорошо. Теперь иди сюда, — негромко, но всё с тем же явно читаемым между строк приказом сказал Чуя. И поманил его к себе пальцем. В деле принятия себя Дазай прошёл все стадии отрицания, но после долгого сопротивления понял, что у него нет другого выхода, кроме как признать: по-настоящему нужным, значимым и особенным он ощущает себя лишь тогда, когда в постели с ним обращаются именно так. Как с собственностью — очень дорогой, ценной и тщательно оберегаемой, которую обожают, о комфорте которой заботятся, а удовольствие которой становится самоцелью для обладателя. От которой требуется только лишь отключить вечно работающую голову, передать права на собственное тело, позволить делать с собой всё, что угодно, но при этом довериться, зная на двести, на четыреста процентов, что его доверием не воспользуются и не обманут. Это всегда было для него самым сложным. Но сейчас сопротивляться не осталось ни сил, ни желания. Дазай сделал один шаг, второй, третий — медленно, словно нерешительно, на ходу расстёгивая ремень брюк. Остановился почти вплотную к Чуе, широко расставив ноги, опёрся о его плечи, и Чуя, удерживая его взгляд, повёл ладонями по его бёдрам вниз. Брюки соскользнули на пол, следом за ними отправилось бельё, а потом Чуя устроил руки на его заднице, поглаживая и сжимая. Дазай закусил губу, и, переступив ногами, отшвырнул по полу ненужную уже одежду, чувствуя, как от всех этих нехитрых манипуляций возбуждается, как мальчишка. А может быть, дело было во взгляде Чуи — всё таком же собственническом и уверенном. Всё это время Чуя смотрел на него, не отрываясь, гладил его бёдра и задницу, и осознание того, что стоит перед ним, полностью одетым, совершенно обнажённый, коротило Дазаю мозг, заставляя мурашки предвкушения и какой-то одновременно стыдной, но невыносимо желанной слабости табунами носиться по спине. В их первый раз в спальне было темно. При свете подобное воспринимается совершенно иначе — горячее, откровеннее, с бо́льшим страхом, но и с бо́льшим… Доверием. Дазай прислушался к себе, но не нашёл даже отголосков привычных сомнений. Он понимал, что Чуе можно довериться. Он хотел довериться Чуе, господи, как же сильно. — И что дальше? — хрипло спросил он, когда пауза затянулась, а его член от прикосновений Чуи и взгляда, которым он пару раз окинул тело Дазая, окончательно окреп и прижался к животу. — Даже не знаю. — Чуя улыбнулся, разглядывая его тело так, будто ничего прекраснее не видел в жизни, и от этого взгляда у Дазая отказывали последние чёртовы мозги. — Была мысль отсосать тебе, хочешь? Как и от слов. — А какие альтернативы? — удивляясь тому, что после такого вообще способен сохранять связность речи, поинтересовался Дазай. — Даже не знаю. Видимо, никаких? — Чуя крепче сжал пальцы на его ягодицах и поцеловал в живот, от чего Дазай непроизвольно напрягся, но лишь потому, что сдерживаться и ждать с каждой секундой становилось всё труднее. Головка члена мазнула Чую по щеке, и он, словно раздумывая, заслуживает Дазай такого обращения или нет, лениво провёл по ней языком. Дазай шумно выдохнул и закрыл глаза, не в силах наблюдать за тем, как Чуя так же медленно, будто напоказ, обхватывает головку губами. К такому он готов не был, а может быть, просто слишком сильно хотел, но с треском провалил испытание зрелищем, предпочтя отдаться ощущениям. Чуя пока не брал глубоко, словно играя с Дазаем, но делал это так чертовски чувственно, что у Дазая колени слабели от каждого движения его губ и языка. Уже спустя несколько секунд стало понятно, что Чуя в этом деле явно не новичок: он действовал уверенно и умело, словно точно знал, что нужно делать в каждый конкретный момент, а Дазая просто разрывало на части от противоречивых чувств — похоти, восхищения и ревности. Очевидный опыт Чуи одновременно возбуждал и раздражал, Дазай поймал себя на мысли, что готов засадить за решётку всех его бывших партнёров, на которых Чуя практиковался делать охренительный минет. Но очень скоро эти мысли улетучились из его головы — их заменило собой вожделение, чистое, неприкрытое, то самое, которое заставляло толкаться в горячий рот и возмущённо шипеть, когда Чуя удерживал его за бёдра, вынуждая подчиняться тому неторопливому, вдумчивому темпу, который сам выбрал, и не позволяя навязать себе другую волю. И чёрт, это было именно то, что нужно. — Можешь… — Дазай застонал и зарылся пальцами в его волосы, погладил по голове — направлять он бы не рискнул, — можешь просто трахнуть меня? — Я могу сделать так, что ты кончишь, пока я буду тебе отсасывать, — ухмыльнулся Чуя, на мгновение оторвавшись от него. Двинул рукой по стволу, снова вылизал головку и, сомкнув губы плотнее, начал быстро посасывать, ритмично сжимая пальцы прямо под ней и работая языком. — Может ты уже перестанешь обещать и просто сделаешь? — резко выдохнул Дазай. И понял, что это было ошибкой. В тот же момент Чуя остановился и выпустил его член изо рта. Дазай протестующе застонал и, стиснув пальцами чужие закаменевшие плечи, возмущённо уставился на него сверху вниз. Чуя вскинул голову, облизнулся, и Дазай залип на его губах, влажных и ярких после минета. Сразу же захотелось наклониться и поцеловать его, попробовать, какие его губы на вкус теперь — но Дазай не решился. Взгляд Чуи буквально пригвоздил его к полу, и в нём промелькнуло то самое, чего Дазай всё это время одновременно ждал и боялся — но боялся лишь потому, что не знал, сумеет ли совладать с собой, когда увидит и почувствует эту... Власть. Именно. Власть. Ни больше, ни меньше. То, что Дазай увидел, почувствовал, считал с Чуи в самом начале, то, что в самом начале привлекло его внимание настолько, что в ночь после их знакомства он так и не смог уснуть, пялясь в потолок и думая, как же всё-таки пригласить Чую на свидание. Уже тогда он знал, что не простит себе, если не попробует — потому что в Чуе было что-то. Что-то особенное, из-за чего к нему тянуло, то, что Дазай пытался объяснить самому себе простыми и понятными словами, зная, что за ними скрывается нечто гораздо большее. Нечто, созданное именно для него. То, чему он так и не придумал внятного объяснения, но что чувствовал на подсознательном уровне, каждой клеточкой тела. И это было в Чуе. Власть, уверенность, надёжность, сила воли — всё вместе, то, что делало Чую тем, кто он есть, и буквально заявляло без слов «ты можешь мне доверять». Ещё не подозревая о том, насколько сильно нужно это Дазаю, Чуя заставил его подчиниться себе в постели — но это не имело ничего общего с принуждением. Дазай не мог объяснить это иначе, кроме как тем, что Чуя каким-то образом прочитал его мысли — или, возможно, просто понял его. Потому что хотел понять. Такого, мать его, Дазай не чувствовал никогда и ни с кем. И ни к кому — лишь только сблизившись с Чуей, он понял, насколько всё прежнее было ненастоящим. Пресным, невкусным, неискренним. И сейчас, стоя под ярким светом светодиодов в собственной идеальной ванной, в руках единственного человека, рядом с которым чувствовал себя в безопасности, несмотря на то, что практически не знал его, Дазай готов был сделать что угодно, чтобы по-настоящему почувствовать на себе всю его власть. Отключить контроль, забыть обо всём, что происходит вне стен квартиры, расслабиться и растянуть ночь на бесконечность лет. Он сглотнул, глядя Чуе в глаза и ожидая чего угодно: что его завалят на пол, уронят в воду, отошьют нахрен, чтобы проучить, чтобы он раз и навсегда уяснил: в их паре приказывает не он. — Залезай в ванну, — сказал Чуя в тот момент, когда Дазай уже совсем было решил, что его сейчас обломают. Хотя, «сказал» — не то слово. Голос Чуи звучал низко, жёстко, почти угрожающе — но каким-то шестым, а может, хрен его знает, десятым чувством, Дазай слышал за этим тоном вовсе не угрозу, а нечто совершенно другое. Противоположное. Приказ — но приказ желанный, как воздух. Именно то, что он пытался выразить без слов, ведь всё ещё не знал, какими словами об этом с Чуей разговаривать. Хотя, наверняка, то, что они выбрали для себя изначально — быть откровенными и называть вещи своими именами, — сработало бы и теперь. Просто у Дазая пока язык не поворачивался сказать о своих желаниях прямо. В его голове это звучало так пошло и карикатурно, как в самой отвратной порнухе с пародией на ролевые игры в меховых наручниках и кожаных масках с кошачьими ушами. Бред да и только. Похоже, именно таким было всё подобное у них с Сасаки — пошло и карикатурно. Не по-настоящему. Сейчас, увидев, как может быть на самом деле, с человеком, для которого твои чувства и желания — не пустой звук, Дазай не мог без содрогания и стыда вспоминать все прошлые подобные опыты. Тогда всё происходило как будто в той самой плохой порнухе. С Чуей всё было… естественно. Они не играли в игры. Они жили в этом. Оба. — Не о том думаешь, — прервал его неуместные размышления Чуя, и звуки его голоса, низкого и хрипловатого, но такого, чёрт возьми, приятного на слух бальзамом прокатились по истерзанным стыдом за прошлое и предвкушением будущего нервам Дазая. — Так заметно? — Он отступил на шаг, позволяя Чуе подняться. — Да у тебя на лице всё написано, — фыркнул Чуя, вставая. Положил горячую тяжёлую ладонь на его шею сзади, взъерошил волосы и привлёк к себе. Поцеловал быстро, но глубоко, сладко до умопомрачения, и Дазай обхватил его лицо руками, слизывая с его губ собственный вкус. — Извини, — шепнул он, когда Чуя разорвал поцелуй первым — потому что сам Дазай ни за что не стал бы этого делать. — Тебе не за что извиняться, — серьёзно сказал Чуя, обнимая его. — Это скорее мой косяк. — В смысле?! — То, что ты думаешь не о том — мой косяк, — пояснил Чуя, усмехнувшись, и поцеловал его в плечо. Заглянул в глаза, чуть склонив голову, и с нажимом провёл по спине вниз, вынудив Дазая прогнуться — очевидно, лишь для того, чтобы продемонстрировать собственный стояк, такой же крепкий, как и у Дазая, несмотря на то, что пока они занимались в основном тем, что обламывали друг друга. — Но я это исправлю. Залезай. Он кивнул на ванну, отступил от Дазая, которого от всех этих касаний и обещаний вело как подростка, и принялся раздеваться. Дазай тряхнул головой, прогоняя слишком возбуждающие картинки и мысли, перебрался через бортик ванны и медленно опустился в горячую воду. Она обволакивающе окутала тело, мгновенно расслабляя, и Дазай прикрыл глаза, наслаждаясь подзабытыми ощущениями. Он давно не принимал ванну, ограничиваясь душем, когда возвращался домой после работы, часто — за полночь. Чуя невольно заставлял его вспоминать о простых вещах, которые доставляли ему удовольствие — и само по себе это дорогого стоило. Рядом раздался шорох одежды, почти сразу вслед за ним — плеск воды, а потом Чуя накрыл его руку, лежащую на бортике ванны, своей и негромко велел: — Подвинься. Легко подтолкнул в спину, и Дазай, подавшись вперёд, машинально свёл лопатки, словно показывая, что хочет продлить прикосновение. Чуя оставил на его спине ладонь — всё такую же горячую и тяжёлую — и, усевшись позади него, начал медленно водить ею вверх-вниз, не массируя, скорее просто обозначая присутствие, но сейчас это было тем самым, чего Дазаю хотелось. Он обхватил колени руками и уткнулся в них лбом, чувствуя, как бёдра Чуи сжимают его бока, а руки блуждают по спине. Прикосновения, скорее ласковые, нежели возбуждающие, заводили не менее сильно, чем то, что несколько минут назад Чуя творил губами и языком, но, Дазай был уверен, причина в том, что всё это делал с ним именно Чуя. Дазай, уже наученный опытом, не стремился больше диктовать условия — хотя он и до этого не диктовал, скорее, дело было в нетерпении и желании скорее перейти к главному. Он всё ещё отчётливо помнил, как ощущается член Чуи внутри, и хотел освежить эти воспоминания. И не только: он просто хотел Чую, его руки, его губы, его тело, всё его внимание, чувствовать, обнимать, целовать, пока не иссякнут силы. Настроение их близости неуловимо изменилось. Возбуждение отошло на второй план, и сидя всё так же, при ярком свете, фактически в объятиях Чуи, Дазай не мог отделаться от ощущения, что он впервые за много дней, а, возможно, даже лет по-настоящему дома. Руки Чуи, шершавые и загрубевшие от постоянной физической работы, были на удивление… нежными, и Дазай разрывался между стремлением урвать больше этой внезапной ласки и просьбами быть с ним жёстче. — В прошлый раз я не рассмотрел. — Он почувствовал, как Чуя водит кончиками пальцев по лопатке, видимо, очерчивая контуры татуировки. — Что она означает? — Неочевидное, — усмехнулся Дазай. Он ждал этого вопроса и даже раздумывал, как будет объяснять, но сейчас все слова казались такими же глупыми и карикатурными, как то самое дешёвое порно. Но вряд ли Чуя поймёт без объяснений. Так обычно бывает, когда делаешь что-то на порыве, чтобы выразить ту часть себя, о которой хочешь, но не можешь рассказать — потому что общественное мнение и осуждение никто не отменял, хотя шли бы все нахер со своим мнением и осуждением. Это было то, что Дазай по-настоящему ненавидел в своей работе: необходимость оставаться «чистым», не замешанным во всяком сомнительном, но, по факту, сомнительным можно назвать практически что угодно. Всё зависит от меры испорченности людей. Как правило, именно те, кто испорчен сильнее остальных, наиболее рьяно следят за соблюдением норм морали и нравственности. Но порой желание хоть как-то выразить себя, свою истинную суть, безмолвно закричать об этом в надежде, что хоть кто-то услышит и отзовётся, настолько сильно, что люди плюют на нравственность, мораль и их поборников и совершают глупости. Те самые, которые принято называть «ошибками молодости». Никакие это не ошибки. Просто жизнь. Дазай не то чтобы жалел об этом своём порыве… Скорее, думал о том, что сейчас, в куда более сознательном возрасте и состоянии, сделал бы всё иначе. Не правильнее — просто иначе. В конце концов, никто не знает, что он делает правильно, а что нет. Такие вещи обычно выясняются гораздо позже, но жалеть о них — последнее дело. Кто-то однажды сказал Дазаю, что прошлое нужно оставлять в прошлом, потому что до тех пор, пока ты о нём думаешь, оно и есть твоё настоящее. В прошлом Дазая хватало дерьма, которое уж точно не стоило тащить за собой. В то настоящее, которое у него было сейчас. В его новом настоящем был Чуя — правда, Дазай так и не понял, чем его заслужил. Чуя возник в его жизни внезапно и неотвратимо, как цунами или тайфун, оказавшись воплощением того, что Дазаю нравится в людях, и цепочка событий, в конечном итоге приведшая их в одну постель, казалась просто уму непостижимой. Но Дазай знал, что так просто из своей жизни Чую теперь не отпустит. Он не привык принимать от судьбы подарки, она никогда не была к нему благосклонна, но, возможно, просто внезапно решила искупить вину за годы, на протяжении которых неизменно била его по башке? Как бы там ни было, появление Чуи в своей жизни Дазай считал именно подарком судьбы — ни больше, ни меньше. Их только-только зарождающаяся связь, близость на уровне интуитивного, подсознательного — всё это было тем, за что стоило побороться. — Не хочешь говорить? — помолчав, спросил Чуя, продолжая выводить неведомые узоры на его спине — уже не поверх татуировки, а гораздо ниже, под водой. От его прикосновений по коже во все стороны разбегались мурашки удовольствия, и предвкушение не позволяло забыть, на чём именно они прервались. — Хочу. — Дазай уткнулся подбородком в колени, рассматривая покрытую мелкими каплями ровную белую стену напротив. — Но не знаю, как... Может, угадаешь? У тебя неплохо получается. — Что именно? — Угадывать то, о чём я не знаю, как рассказать? — Дазай прикрыл глаза, когда Чуя начал целовать его шею сзади, и наклонил голову к плечу, подставляясь. — Я лучше подожду, пока ты слова найдёшь — промурлыкал Чуя. Притянул его к себе и, когда Дазай улёгся спиной на его грудь, шепнул: — Так удобно? — Вполне. — Дазай откинул голову на его плечо и закрыл глаза. Горячая вода, вопреки ожиданиям, не успокаивала, а только распаляла, будоража воображение и пробуждая самые низменные инстинкты, дремлющие до поры в самых тёмных уголках его существа, но готовые немедленно, по первому же зову пробудиться и заявить о себе. И эти самые инстинкты сейчас уверенно побеждали. Дазай одновременно хотел противоположных вещей: как можно скорее, прямо сейчас, немедленно почувствовать Чую в себе — и продлить то самое невероятное, щекочущее нервы, лучшее ощущение предвкушения и томительного ожидания того, когда это, наконец, произойдёт. Тяжело быть сплошным комком противоречий, но Дазай уже привык, а Чуе, видимо, это и вовсе не мешало. — У тебя странные понятия об удобстве. Но мне нравится, — заметил Чуя, продолжая с нажимом водить ладонями по его груди, животу, бёдрам — везде, куда дотягивался. Шумно поцеловал в шею — наверняка останется засос, но у Дазая при мысли о том, сколько засосов и следов Чуя оставит на нём сегодня, сладко свело низ живота. Хотелось как можно больше. Эти следы словно были подтверждением его истинных желаний — как и того, кому он на самом деле принадлежит. Дазай хотел принадлежать Чуе, хотел видеть доказательства этого на своём теле, хотел смотреть на себя в зеркало, касаться своего тела и вспоминать. Чую. Его руки, его горячие губы, его грубоватые, но безумно бережные прикосновения, всё, что Чуя делал с его телом, все слова, которые шептал на ухо, всё, что происходило между ними по ночам. Дазай хотел помнить каждую секунду того, как Чуя присваивал его себе, заставляя отдаваться и хотеть ещё. Он хотел, чтобы это повторилось ещё не одну сотню, не одну тысячу раз — столько, на сколько хватит их обоих, столько, сколько нужно, чтобы насытиться друг другом, хотя Дазаю казалось, что он сам вряд ли когда-то сможет Чуей насытиться. Только сейчас он начал по-настоящему понимать, насколько сильно его тянет к Чуе — настолько, что сдерживаться не осталось ни единого шанса. Не тогда, когда его касались именно так и именно там, где он хотел, словно угадывая мысли или безошибочно считывая сигналы тела. — Чуя... — Дазай закусил губу, сдерживая стон, и выгнулся, когда Чуя, то ли невзначай, то ли намеренно, задел его член — почему-то в воде ощущения стали гораздо острее, и он буквально плавился под собственническими прикосновениями. — Я хочу... — Я знаю, не торопись, солнце, всё будет, — интимно шепнул Чуя. Провёл ладонями по груди, приласкал чувствительные соски, сорвав с губ Дазая нетерпеливый стон, и положил руку на живот. Слегка надавил, вжимая в себя сильнее, будто утверждая своё право на его тело, потёрся твёрдым членом между ягодиц, и Дазая окончательно повело. Он не мог думать ни о чём, кроме тяжёлых ладоней, блуждающих по его телу, поглаживающих, надавливающих, ласкающих его одновременно нежно и уверенно, сильных пальцев, медленно, будто нехотя пробегающихся по коже, чересчур размеренных вдохов и выдохов — вне всякого сомнения, Чуя себя контролировал, это было заметно по его дыханию, слишком ровному, учитывая ситуацию, в которой они оказались. Обнажённые, тесно прижатые друг к другу, в горячей воде, которая лишь провоцировала возбуждение, особенно когда Чуя задерживал руки на каком-нибудь участке тела, а небольшие волны по инерции повторяли его движения, прокатываясь по коже следом. — Чуя, — Дазай повернул голову, потянулся к его губам, — поцелуй меня. — Это всё, чего тебе хочется? — Чуя ухмыльнулся, не спеша исполнять просьбу, и Дазай вдруг залип на нём: на лёгкой улыбке, полоске ровных белых зубов, блеске глаз, цвет которых, глубокий и яркий, притягивал взгляд. «Какой же ты красивый», — подумал Дазай почти отчаянно. Хотел сказать это, но не успел — Чуя наконец поцеловал его, и это затмило собой все мысли, которые вертелись в голове, кроме одной. — Ты знаешь, чего мне хочется, — прерывисто выдохнул Дазай, на мгновение оторвавшись от его губ и поёрзал, бесстыдно потираясь о его член. Твою мать, как же он хотел почувствовать этот член внутри. Ожидание было просто невыносимым, но одновременно с этим возбуждало — потому что Дазай ощущал всем телом, как сильно Чуя хочет его, и это заставляло считать себя… особенным. Дазая никто и никогда так сильно не хотел. Никогда и никого так сильно не хотел он сам. Это обоюдное желание, горячее и кружащее голову, было тем, что он всегда искал и мечтал обрести всем сердцем, но никогда не верил в то, что такое возможно. Как оказалось — возможно. И, как любую мечту, Дазай обрёл свою тогда, когда почти перестал в неё верить. Чуя резко выдохнул сквозь зубы и вцепился пальцами в его бока, останавливая. Положил мокрую ладонь на щёку, не позволяя отвернуться, поцеловал уже совершенно иначе — глубоко, требовательно, не давая отстраниться, буквально навязывая свою волю, и обхватил ладонью его член. Погладил головку и начал неторопливо, почти нехотя, но ритмично водить рукой вверх-вниз, чуть сжимая пальцы. — Ты же знаешь… — Дазай оторвался от его губ и откинул голову на плечо, прикрыв глаза от удовольствия, — что это не совсем то... — Не всё сразу, детка, — нежно перебил Чуя, задевая его ухо губами, и Дазай подавился вдохом от того, как трепетно и одновременно собственнически прозвучало это чёртово «детка». — Расслабься уже, я хочу о тебе позаботиться. «Я хочу о тебе позаботиться» Твою мать. «Я хочу о тебе позаботиться» Это стало последней каплей. Чуя не спрашивал разрешения: он ставил перед фактом, не допускал возражений, не собирался выслушивать советы и просьбы — потому что совершенно точно знал, как и что нужно сделать, чтобы на самом деле позаботиться, сделать по-настоящему хорошо. И, твою мать, как же это заводило. Дазай развёл ноги и выгнулся навстречу его руке. Обхватил Чую за шею и, запрокинув голову, вновь потёрся губами о губы. В воде ласковые прикосновения ощущались на порядок острее, и когда Чуя, потянувшись, с нажимом провёл свободной рукой по внутренней стороне бедра, это ударило в голову, как доза крепкого алкоголя на голодный желудок — резко, разом. Градус возбуждения скакнул как по команде, словно повинуясь какому-то невидимо тумблеру, впаянному прямо в мозг, и остатки самообладания улетучились без следа. Дазай высунул ногу из воды и упёрся ею в стену, открываясь для настойчивых умелых прикосновений. Стояк Чуи упирался ему между ягодиц, там же то и дело с нажимом проходились длинные сильные пальцы, и Дазай, из последних сил цепляясь за бортики ванны, пытался насадиться на них. Он всё ещё помнил, как они ощущаются внутри, и хотел почувствовать вновь. — Как же я тебя хочу, ты, блядь, не представляешь, — порывисто шепнул Чуя, дыша так тяжело, словно это ему дрочили, а не наоборот, и вылизал его горящее ухо. — Представляю… поверь, — выдохнул Дазай и застонал громче, когда Чуя сжал пальцы на его члене сильнее, безостановочно покрывая поцелуями его шею и плечи. Было жарко. До невозможности. Казалось, что вокруг не просто горячая вода — кипяток. Кожа горела от настойчивых поглаживаний, в голове не осталось ни единой связной мысли, и Дазай абсолютно потерялся в ощущениях, двигаясь в едином ритме с Чуей, пытаясь получить больше и изнывая от желания кончить. Он как никогда был близок к тому, чтобы начать просить — и что-то подсказывало, что это именно то, чего от него добиваются и ждут. Дазай не умел просить. Никогда и ни у кого он не просил ничего — даже в суде, говоря сакральное «прошу суд освободить моего подзащитного от наказания» он не просил. Его слова всегда подкреплялись железными доказательствами — иначе он не стал бы лучшим в своём деле. Но сейчас… Сейчас было совершенно другое. Остатками грёбаного рассудка Дазай понимал, что ему придётся этому научиться — просить, а, возможно, даже умолять. И ничего не имел против. — Чуя, п-пожалуйста, позволь... — запинаясь, измученно прошептал он и вцепился в запястье Чуи, не пытаясь, впрочем, навязать свой темп — просто показывая, в чём нуждается, не сомневаясь, что его поймут. — Давай, солнце, — отозвался Чуя сразу же. Задвигал рукой резче и быстрее, и Дазай задышал чаще, хватая ртом воздух и уткнувшись в изгиб его шеи. Он безотчётно подавался навстречу ласкающей его руке, слизывал с шеи Чуи капли воды и пота, а Чуя то и дело находил его губы, целуя коротко, смазанно, но, мать твою, как же горячо. Это просто не могло продолжаться долго. Дазай слишком ждал, слишком сильно хотел, и всего остального было тоже — слишком. Он стиснул запястье Чуи, наверное, до синяков, застонал в его губы громко, несдержанно, и кончил в тот момент, когда Чуя всё-таки протолкнул в него пальцы. Подался навстречу его руке, вжался всем телом в чужое тело, отказываясь отрываться от него, углубил поцелуй, и Чуя понятливо обнял его в ответ, осторожно поглаживая внутри. Удовольствие прокатилось по всему телу, расслабляя напряжённые мышцы. Дазай часто дышал, плавая в туманных отголосках оргазма, целовал Чую, но больше — отвечал на поцелуи, вывернув шею и запрокинув голову, и это было, вообще-то, жутко неудобно, но плевать. Ему было хорошо. Дазай совершенно не понимал, как это работает, но в руках Чуи он забывал обо всём, буквально теряя голову, постоянно забитую проблемами и работой. И это было тем, в чём он нуждался — сейчас, всегда, постоянно, он давно забыл, что значит по-настоящему отпускать себя, да может, до Чуи и не умел этого делать, просто обманываясь и пытаясь быть обычным. Пытаясь просто жить и справляться, успокаивая себя тем, что остальные ведь как-то живут и справляются. Он слишком поздно понял, что не справляется. Сейчас его жизнь буквально катилась в чёртову преисподнюю, оставив его посреди звенящего хаоса, который требовалось срочно, любым способом взять под контроль, но Дазай понятия не имел, как это сделать. Ему нужен был отдых, тишина, передышка, тайм-аут — момент полного и абсолютного покоя, заполненный только чувствами и тем, что помогло бы переключиться и посмотреть на всё происходящее новым взглядом. Дазай не знал, что бы с ним было, если бы не Чуя. Чуя появился в его жизни словно из ниоткуда, как тот самый подарок грёбаной судьбы, которая, по ходу, задолбавшись смотреть на то, как он разрушает себя, решила дать ему шанс всё исправить. И Дазай собирался воспользоваться этим шансом. Сделать всё от него зависящее, чтобы Чуя остался с ним. Хотя Чуя, вроде бы, пока и не собирался никуда сбегать. Сейчас, в этот самый момент, он точно никуда не сбегал и не торопился — наоборот, медленно, успокаивающе водил ладонями по телу Дазая под начавшей остывать водой, смазанно целовал то в шею, то в плечо, то в висок, и, кажется, искренне наслаждался их близостью. — Пора перебираться в спальню, — негромко сообщил он с чётко угадывающейся в голосе улыбкой, когда Дазай окончательно разомлел под этими прикосновениями. — Только сперва душ. Мы тут с тобой отлично развлеклись. Дазай приоткрыл один глаз, критически изучил поверхность воды и, потянувшись, пяткой нажал на кнопку в бортике, открывающую слив. Со вздохом подался вперёд, отлепляясь от Чуи — не без определённых моральных усилий, — и, обернувшись через плечо, лукаво поинтересовался: — Ты ведь понимаешь, что душевая кабина не вместит нас обоих? — Я бы, конечно, мог предложить попробовать, — Чуя положил ладонь на его шею сзади и, легко помассировав, отпустил, — но предпочту продолжить в постели. В ней мы точно вдвоём поместимся. Дазай усмехнулся, согласно тряхнул головой и осторожно поднялся. Его всё ещё слегка вело после оргазма и горячей воды и, переступая на пол, он держался за ванну обеими руками, вызвав у Чуи приступ смеха. — Я обижусь! — объявил Дазай, выпрямляясь. Пошатываясь, сделал несколько шагов к душевой кабине, забрался в неё и красноречиво хлопнул створками. — Можешь начинать прямо сейчас, — со смехом отозвался Чуя, задвигая ширму над ванной и включая воду. — Я планирую извиняться до утра. — Тогда я смертельно обиделся и уже жду извинений, — заявил Дазай громко, даже не пытаясь бороться с лезущей на лицо улыбкой. Чуя не ответил — то ли не услышал, то ли решил, что лучше покажет делом. И это у него отлично получалось. Дазай с наслаждением облился прохладной водой, остужая разгорячённое тело, и некоторое время стоял, опустив голову и уперевшись ладонями в стену. По телу ещё гуляла приятная посторгазменная истома, и, прислушиваясь к своим ощущениям, он не нашёл внутри даже намёка на ставшую привычной в последнее время тревожность и подозрительность. Казалось бы — всего лишь секс, ничего особенного, все им занимаются, но для Дазая их близость с Чуей стала сродни какому-то откровению. Он чувствовал, как отступают на второй план все его проблемы и комплексы — потому что они, как оказалось, были ничем по сравнению с искренностью Чуи и тем настоящим, чем он делился с Дазаем. Дазай никогда не верил в романтическую чушь про родственные души, но то, что они с Чуей подходили друг другу не только физически, было ясно, как обвинительный приговор по делу о тройном убийстве. И, наверное, именно это было для него самым удивительным в этой их одной на двоих истории — пусть короткой, пусть непонятно, будет ли у неё продолжение, пусть шаткой и странной, если рассматривать всё произошедшее с точки зрения нормального человека, но уже гораздо более яркой и содержательной, чем многие другие истории. Их с Чуей история не была похожа ни на сказку, ни на чудо — но, возможно, она станет для Дазая тем самым шансом, который раз в жизни выпадает каждому человеку. Возможно, даже... Для них обоих? Дазай не знал. Но хотел узнать. Он чувствовал, что самый главный, откровенный и необходимый разговор — не за горами. Был ли он готов к этому разговору? Вряд ли. Но они начали с откровенности, продолжили ею и сейчас не было никаких причин менять эту, в общем-то, единственно верную стратегию. Дазай выключил воду, отодвинул створку и обнаружил, что остался в одиночестве — пока он тут думал и анализировал, Чуя уже ушёл. Дазай сдёрнул с крючка полотенце, наспех обтёрся и, обернув его вокруг бёдер, вышел из ванной. Он не стал включать верхний свет в кухне — достаточно было и лунного, который проникал сквозь окно и узкой белёсой дорожкой ложился на пол. Дазай открыл холодильник, изучил его содержимое, покосился в сторону бара и понял, что пить ему не хочется. — Если ты провозишься ещё хоть минуту, я тебя вырублю и утащу в спальню, — сказал Чуя, и Дазай, подняв голову, посмотрел на него. Чуя стоял наверху лестницы, опираясь ладонями о перила — совершенно обнажённый, но, судя по всему, нимало не стесняющийся своей наготы. И это в нём Дазаю тоже нравилось — самодостаточность и уверенность в себе. Чуя знал себе цену, знал, насколько привлекателен, и умел этим пользоваться. Дазай тоже не мог пожаловаться на комплексы относительно внешности — но всякий раз, замечая, как Чуя смотрит на него, чувствуя на себе его безраздельное, жадное внимание, не мог избавиться от щекочущего ощущения гордости за то, что Чуя хочет именно его. — Ты настоящий пещерный человек, — с удовольствием объявил он и захлопнул холодильник. — Даже спорить не собираюсь. Поднимайся уже, — не терпящим возражений тоном сказал Чуя и, махнув ему, скрылся за дверями спальни. Дазай проводил его взглядом. По спине от тех самых интонаций в его голосе пронёсся табун мурашек. Дазай искренне не понимал, почему голос Чуи, его манеры, взгляды и всё остальное так на него действуют, но, твою мать, это было так охуенно, что он не променял бы это ощущение ни на что другое. Он поднялся по лестнице и остановился на пороге спальни. Окно было распахнуто настежь, и он сразу понял, почему: Чуя курил. Прямо в кровати, опираясь на спинку и поставив пепельницу рядом с собой на постель. Курил и смотрел на него в упор, и глядя в ответ сквозь висящий в воздухе сизый дым, Дазай понимал, что теперь запах сигарет будет ассоциироваться у него исключительно со всем этим. С Чуей, их первой встречей, ночами вместе и тем безумным, страстным, запредельным сексом, которым они занимались без стеснения, преград и ограничений, полностью поглощённые друг другом. — Долго будешь там стоять? — лениво поинтересовался Чуя. Затянулся, запрокинув голову, выдохнул дым в потолок, а потом вновь посмотрел ему в глаза. — Моё терпение не железное. — Может, я хочу узнать его предел? — усмехнулся Дазай и не сдвинулся с места. Чуя ухмыльнулся и покачал головой, словно удивляясь дерзости Дазая. В его взгляде промелькнуло и осталось нечто странное: тёмное, опасное, но будоражаще-притягательное настолько, что Дазая по спине продрало ознобом. Это чувство было похоже на волнение, которое Дазай испытывал всякий раз перед объявлением решения по делу: нотка тревоги перед неизвестностью, щекочущее нервы предвкушение победы, уверенность, что, что бы ни случилось, всё равно останешься в выигрыше. Он невольно повёл плечами, наблюдая, как Чуя, вновь затянувшись, затушил сигарету в пепельнице. А потом выдохнул дым и, глядя Дазаю в глаза, низко и убедительно произнёс: — Иди ко мне, Осаму. Чего стоило Дазаю в тот момент остаться внешне спокойным, известно лишь демонам преисподней. Чуя назвал его по имени — впервые за всё время, которое они провели вместе. Никто и никогда не называл Дазая по имени — кроме родителей в совсем уж раннем детстве и… Сасаки. Так повелось, что он всегда для всех был Дазаем и давно уже считал это своим именем. И сейчас Чуя, сам того не зная, разбередил старую рану, но вместе с тем Дазай ощутил какое-то неясное облегчение, граничащее с восторгом. Ему не просто понравилось, как прозвучало его имя, сказанное Чуей — Дазай понял, что хочет услышать это снова. Сасаки всегда называла его только по имени — и в постели делала это постоянно, словно пытаясь этим подмять под себя, подчинить, утвердить свою власть. Ту, которой Дазай, сам не осознавая этого, сопротивлялся — потому что никогда не доверял ей до конца, хоть и не признавался в этом даже самому себе. Потому что признаться в недоверии означало признаться в том, что ошибся. Что проиграл, что этот человек — не тот, кто ему нужен, но, твою мать, как же Дазай не хотел признавать, что вновь потерпел поражение. Поэтому до последнего пытался убедить себя в том, что Сасаки — то, что нужно. Как оказалось, всё может — и должно — быть совершенно иначе. Оказалось, что настоящая власть не имеет ничего общего с унижением и страхом. Оказалось, что недоверие — это главный показатель того, что отношения, в правильности которых убеждаешь себя, на самом деле тебя разрушают. Оказалось, что власть может нести в себе созидание. Главное — найти правильного человека. Власть Чуи была другой: она обволакивала, окружала со всех сторон, как его прикосновения, дарила то самое спокойствие и уверенность, которых Дазаю не хватало всегда. Это была не только власть-подчинение, но и власть-защита, власть-безопасность, власть-которой-можно-довериться. Та власть, которую Дазай всегда искал, но никак не мог найти, снова и снова отказывая себе в самом необходимом и вынуждая себя идти на болезненные компромиссы. Сейчас от него не требовалось идти на компромиссы. Всё, что от него сейчас требовалось — просто идти. Двигаясь, словно во сне, Дазай приблизился к кровати. Под тяжёлым, удовлетворённым взглядом Чуи забрался на неё и отбросил в сторону полотенце. Чуя похлопал себя по бедру, и Дазай, подобравшись ближе, оседлал его. Ладони Чуи, горячие и грубоватые, легли на его ягодицы, поглаживая и сжимая. Дазай прогнулся в пояснице, потянулся к его губам, поцеловал медленно, неглубоко, словно пробуя его на вкус — раз, другой, третий, чувствуя, как руки Чуи гуляют по его спине, бёдрам, заднице, а губы изгибаются в лёгкой улыбке. — Я уже думал, не дождусь тебя, — отстранившись от него, чтобы посмотреть в глаза, усмехнулся Чуя. — Собрался развлекаться в одиночестве? — Дазай укоризненно цокнул. — Этого я тебе тоже не прощу. — Простишь, — расслабленно ухмыльнулся Чуя. — Я умею извиняться. — Я никому не верю на слово, — пробормотал Дазай, разглядывая его лицо и понимая — вот оно. Долбаный момент истины, тот самый, которого он подсознательно ждал и боялся. Тот самый, после которого между ними всё, возможно, изменится. Наверняка изменится, но молчать дальше Дазай вряд ли смог бы. Он уже чувствовал, как слова теснятся в горле, требуя немедленного выхода, но никак не мог решить, с чего всё-таки стоит начать. — Что? — Чуя склонил голову к плечу и нахмурился. — Почему ты так смотришь? — Я… — Дазай сглотнул внезапно пересохшим горлом и, прикрыв глаза, совсем тихо проговорил: — Я подумал, что должен кое-что рассказать... И осознал — обратного пути нет. Если он сейчас начнёт, то просто не сможет остановиться. — Если ты так считаешь, то всё, что угодно, — так же ровно, без малейшего напряга в теле и голосе отозвался Чуя, поглаживая его одной рукой по щеке, а второй — вдоль позвоночника, то и дело соскальзывая ею ниже по спине, заставляя Дазая буквально растворяться в этих прикосновениях. И хоть в них, в общем-то, не было ничего особенного — совсем недавно они касались друг друга гораздо более чувственно и раскованно, — но для Дазая близость Чуи было чем-то совершенно новым. Прежде он не мог представить, что когда-нибудь его будут касаться с таким искренним, неприкрытым вожделением — именно так, как Дазай представлял в своих самых отчаянных мечтах, а потом пытался загнать эти мечты как можно глубже внутрь себя. Он не мог представить, что кто-то так легко и безусловно примет его суть — ту, от которой он всю сознательную жизнь открещивался, как мог, потому что никогда прежде не встречал такого, как Чуя. Словно созданного специально для него. Своими прикосновениями, взглядами и словами, своим желанием Чуя буквально вытаскивал из него всё то тщательно скрываемое, что Дазай считал стыдным и недопустимым, невзирая на широту собственных взглядов. Вытаскивал — и доказывал, что это нормально. Для них двоих — нормально, допустимо, нисколько не стыдно. Для людей, выросших в консервативном обществе, они оба были очень свободны во взглядах, но свобода Чуи казалась Дазаю чем-то самим собой разумеющимся и одновременно непостижимым. Ему хотелось спросить о многом: сразу ли Чуя понял о себе… всё, сразу ли принял это, или был момент сопротивления, а если был — в этом Дазай почему-то не сомневался, — тот как долго он длился и чем в итоге закончился? Что в итоге побудило Чую принять свою природу — доминантную как она есть, и одно это слово, одна только мысль сладко и горячо отзывались у Дазая внутри, потому что природа Чуи была тем самым, что давало Дазаю надежду на то, что его собственная натура, его природа, его желание подчиняться и быть ведомым в постели имеют право на жизнь. Что для него когда-нибудь обязательно найдётся идеальный партнёр. Что когда-нибудь он сможет принять себя и позволить себе быть собой — таким, какой он есть, без условий и рамок. Непринятие себя — тяжёлая ноша. Дазай не хотел тащить её всю жизнь. — Солнце, — негромко позвал Чуя. — Постель, знаешь ли, не место для раздумий. — Да, да. Ты прав. — Дазай словно очнулся. Взглянул ему в глаза, закусил губу, собираясь с духом, но прежде, чем он успел сказать что-то совершенно точно неловкое и идиотское, Чуя опередил его. — Если ты хотел рассказать о том, как до всего этого докатился, — Чуя неопределённо покрутил рукой в воздухе, — то это было первым, о чём я хотел у тебя сегодня спросить. Ну, — он красноречиво подвигал бровями, — по крайней мере, до того, как ты на меня уселся. — Надо было не тормозить, — криво усмехнулся Дазай. — Подозреваю, что сейчас не лучшее время для таких разговоров. — А для таких разговоров есть «лучшее» время? — Чуя фыркнул и положил руки ему на бёдра. — По-моему, хрен там. Ты, конечно, решай сам, но я бы предпочёл разобраться со всем этим сейчас. Я, конечно, вообще права не имею спрашивать или советовать, но мне кажется, это… — он неопределённо пожал плечами, глядя на Дазая испытующе, словно пытался определить, в правильном ли направлении движется, — важно? Дазай медленно кивнул. Он понимал, что именно подразумевает Чуя под этим обтекаемым «важно». «Это важно для нас» И хоть никаких «нас», если рассудить здраво, у них ещё толком не было, но… Больше всего на свете Дазай хотел, чтобы «они» у них были. Уже сейчас он знал, что не сможет, просто не позволит себе отпустить Чую — по крайней мере, без борьбы не на жизнь, а на смерть. Бывают люди, которым всё достаётся буквально по щелчку пальцев, легко — но Дазай таким человеком не был никогда. Всё и всегда доставалось ему ценой невероятных усилий, и чем выше и желаннее была цель, тем больше приходилось пахать, порой буквально выгрызая у судьбы право обладать тем, чем обладать хотелось. Дазай всё ещё не мог поверить в то, что Чуя был буквально с ним — и при этом практически без той самой борьбы. Это казалось, с одной стороны, невероятным, граничащим с какой-то чёртовой подставой, но с другой — возможно, это была… Награда? За всё, что он пережил, за все усилия, которые приложил для того, чтобы стать тем, кем стал. Он ведь никогда не просил ничего задаром. Он всегда был готов платить. Но счета, которые выставляла жизнь, порой оказывались практически неподъёмными. И вот сейчас — Чуя. Чёрт бы всё побрал, Дазай хотел быть с ним. Это походило на какое-то подростковое помешательство, глупое и безрассудное, но интуиция подсказывала, что это не так. Что всё гораздо глубже. Что между ними, едва зародившись, уже существовало что-то крепкое, настоящее, и Дазай был бы полным идиотом, если бы позволил этому уйти из его жизни. — Важно... — медленно повторил он, рассеянно поглаживая Чую по плечу. — Ты прав, конечно. Просто я думаю… — Он втянул носом и с шумом выдохнул воздух, пытаясь подобрать слова. — Возможно, сейчас не время и не место, но, блядь… — Он устало посмотрел Чуе в глаза. — Меня просто бесит эта недосказанность, ты бы знал, как... Для тебя это, может, и не имеет значения, но для меня... имеет. Чуя кивнул. — Понимаю, — просто сказал он и усмехнулся. — Меньше всего я люблю копаться в прошлых отношениях, честно. Но, мне кажется, это необходимо, если мы… — он перевёл взгляд на потолок, словно пытался обнаружить там подсказки, и вновь пожал плечами, — если мы хотим, не знаю… Двигаться дальше? — Он, словно сомневаясь в правильности выбранной формулировки, покосился на Дазая, который слушал его, затаив дыхание — словно в этот момент решалась его судьба. — Короче, блин, если это может помочь… избежать ошибок? Хотя, вряд ли, конечно. — Он положил руку Дазаю на шею и, поглаживая её, тихо добавил: — Мне не хотелось бы вытягивать из тебя всё клещами. Я вообще не хочу на тебя давить, так что, если ты не хочешь... — Хочу, — решительно прервал его Дазай. — Просто собираюсь с мыслями, это, знаешь ли, непросто. В двух словах не расскажешь. Он провёл рукой по волосам, и воспоминания, как назойливые насекомые, закрутились перед внутренним взором, словно требуя, чтобы их, наконец, выпустили на свободу. Было… сложно. Дазай никогда и ни с кем этим не делился. Да, Ода и Анго были в курсе — но в очень общих чертах. Подробностей не знал никто, и, пожалуй, этот рассказ больше подошёл бы для кабинета психотерапевта, нежели для постели — но возвращаемся к тому, что он был слишком известной личностью, чтобы позволить себе риск доверить столь интимные подробности чужому человеку, пусть даже специалисту, как и он, не понаслышке знакомому с понятием «профессиональная тайна». — Не думаю, что тебе будет приятно… — начал было он, но Чуя взмахом руки остановил его. — Конечно, мне, блядь, будет охуеть как приятно слушать историю о твоих отношениях с бывшей женой, к которой у тебя наверняка были чувства, — с сарказмом сказал он. — Завязывай с этой хернёй, я серьёзно — Он взглянул на Дазая хмуро, но твёрдо. — Я всё понимаю. Я понимаю, что у тебя к ней всё ещё могут быть чувства. Понимаю, что, скорее всего, разозлюсь, потому что… — Он закатил глаза и развёл руками. — Ладно, не буду забегать вперёд. Короче, сейчас я готов слушать, потому что это самое немногое, что я могу сделать. Я вижу, что тебе нужно выговориться. — Он притянул Дазая к себе и поцеловал — глубоко, медленно и так сладко, что Дазай отчаянно пожалел, что заварил всю эту кашу с откровенным разговором. Но он и сам знал, что без этого не обойтись. Чуя прервал поцелуй первым, словно подводя черту. Отстранился, заглянул в глаза и шепнул, задевая губами его губы: — Поверь, я очень хорошо знаю, к чему ведёт блядская недосказанность. И не хочу этого. Так что давай. — Он откинулся на спинку кровати и, словно подначивая Дазая, шлёпнул его ладонью по бедру. — Рассказывай уже. Я готов беситься и слушать. — Надеюсь, ты всё-таки не слишком будешь беситься. — Дазай неуверенно улыбнулся и нервным жестом заправил за ухо прядь волос. Внезапно стало холодно — и дело было вовсе не в открытом нараспашку окне. Холод шёл словно изнутри, растекаясь по жилам — и причиной ему были воспоминания. Всё то, что он на протяжении нескольких месяцев пытался сперва осознать и понять, а после, так и не разобравшись, почему и за что — просто забыть, как кошмарный сон. И сейчас сам, по собственной воле, собирался это разворошить. Он точно грёбаный мазохист. — Если не знаешь, с чего начать, начни хоть с чего-нибудь, — посоветовал Чуя с таким расслабленным видом, будто Дазай не мог определиться с тем, что приготовить на завтрак, а не собирался вывернуть душу перед тем, кто ему по-настоящему небезразличен. И понятия не имел о последствиях — они могли быть любыми. Чуя мог не выдержать потока откровений, собраться и уйти. Мог начать презирать его или, что гораздо хуже — жалеть. Мог сделать вид, что всё нормально, но на самом деле смертельно обидеться. Дазай понятия не имел, какой окажется его реакция — и сильнее всего нервничал именно из-за этого. — А наводящие вопросы будут? — с сарказмом уточнил он, пытаясь абстрагироваться и решить, как бы помягче перейти ближе к опасной теме. — А они нужны? — вопросом на вопрос ответил Чуя и вскинул бровь. Дазай хотел вновь съязвить что-нибудь насчёт допроса, но внезапно понял, что… не отказался бы от помощи. — Может быть. — Он неопределённо пожал плечами и вздохнул. — Не уверен, что то, как именно и где мы познакомились с Сасаки, имеет значение, да я и не хочу об этом… — Значит, не надо, — мягко поддержал Чуя. — Если тебя интересует моё мнение, мне гораздо интереснее узнать, когда ты понял это о себе. — Что именно? — Всё. — Чуя потянулся к тумбочке, взял с неё пепельницу и сигареты и, пощёлкав зажигалкой, закурил. — Как ты понял, что именно тебе нужно в постели? — Он глубоко затянулся и прищурился, глядя на Дазая сквозь клубы сизого дыма. — До Сасаки или... Он не договорил, но продолжение и так было понятно: или вместе с ней. Дазай закусил губу и уставился в стену над его плечом. Он отлично помнил переломный момент — и произошло это задолго до Сасаки, ещё в старшей школе, когда его подкараулила в туалете компания местных хулиганов. Один из них, ростом чуть выше Дазая и гораздо сильнее и шире в плечах, приложил его головой о стену и сдавил пальцами горло — а Дазай в ту секунду осознал, что совершенно не боится, что его покалечат. Вернее, боится — но другого. Он боялся опозориться на всю школу из-за того, что возбудился, причём, так сильно, как никогда прежде — хотя, много ли надо подростку на пике пубертата? Осознание того, что его заводит сила, которую к нему применяют, оказалось катастрофическим и ошеломляющим настолько, что он замер, даже не пытаясь сопротивляться, и едва не свалился в обморок от кислородного голодания, но в туалет залетел разъярённый Ода в сопровождении двух одноклассников-дзюдоистов и раскидал напавших на Дазая парней, как котят. А Дазай тогда только безостановочно уговаривал себя успокоиться. И потом, вечером, уже дома, лёжа в кровати, никак не мог поверить в то, что это происходит с ним. Тогда он предпочёл списать это на постоянный недотрах, обычный для его возраста. Больше его не трогали, но ощущение, что всё не так просто, преследовало его вплоть до первых серьёзных отношений — с девушкой, конечно. Тогда Дазай не мог допустить даже мысли о том, чтобы замутить с парнем, хотя предложения поступали, и не единожды. Ему нравилось заниматься сексом с девушками, но не более того. Никаких феерических эмоций он никогда не испытывал, интуитивно чувствуя, что ему нужно нечто совершенно иное. Обманывать себя ему удавалось вплоть до окончания университета. Но на момент, когда расставался с пятой по счёту подругой, он уже признавал, что так, как завёлся тогда, когда его зажал в школьном туалете грёбаный Коджи, не возбуждался в постели ни с одной из девчонок. Тогда он был уже довольно взрослым для юношеских экспериментов с сексуальностью и никогда не решился бы намеренно попробовать переспать с парнем. Всё решили пара лишних бокалов виски в ночном клубе, куда его затащил Танизаки. Виски и новый симпатичный знакомый, подкативший нежданно-негаданно уже под конец вечера. В жизни Дазая было не особо много случаев спонтанного секса, и спонтанный анальный секс он представлял себе с трудом, поэтому в ту ночь они с Нэо ограничились оральными ласками — но даже от них Дазай получил несравнимо больше, чем от секса с проникновением с девушками. Они встретились ещё несколько раз, но до того, чтобы переспать «по-взрослому» так и не дошло. После Дазай понимал, что просто не был готов — не телом, мозгами. А потом стало уже не до того. Он отодвинул эту проблему на второй план, потому что работа диктовала свои условия: он не мог бесцельно шататься по клубам в поисках партнёра на ночь, несмотря на то, что чётко осознавал свою бисексуальность, часто заглядывался на парней в ресторанах и торговых центрах, да даже на некоторых из тех, кого встречал по работе. Но никогда не предпринимал серьёзных шагов к тому, чтобы продолжить знакомство и довести его до постели. Это было его решение. И работа в принятии этого решения сыграла ведущую роль. Его карьера быстро шла в гору — неудивительно, он ведь пахал, как проклятый, — и прямо пропорционально росту количества и качества клиентуры появлялось множество недоброжелателей, готовых на всё, лишь бы сбросить его с пьедестала, к которому он стремился и куда забирался быстрее прочих — благодаря всё тем же мозгам, которые не давали ему принять себя таким, какой он есть. Дазай ненавидел быть слабым — а свои наклонности всегда считал именно слабостью, ни больше, ни меньше. То, что не стоит быть столь категоричным, он понял уже многим позже — просто потому что не осталось сил на борьбу с собой. Эта борьба вымотала всю душу, и в какой-то момент он понял, что просто не сможет так жить дальше. — Если бы мы встретились в каком-нибудь клубе, я бы тебя не упустил, — выслушав всё это, сказал Чуя, поглаживая его по бедру. — И поправь меня, если я ошибаюсь, — он потянулся и поцеловал Дазая в шею, а потом проговорил в самое ухо, — выходит, до меня ты с парнями не спал? — Нет. — Дазай прикрыл глаза, подставляясь под его поцелуи. Сердце отчего-то колотилось, как сумасшедшее. — Я и с тобой не собирался, просто хотел… — Он осёкся и, когда Чуя испытующе заглянул ему в глаза, признался: — Ты мне очень понравился, вот и всё. И я так задолбался, что мне захотелось выкинуть что-нибудь, не знаю… — Безрассудное? — подсказал Чуя с едва заметной улыбкой. — Да, наверное. Меня заколебало быть, — Дазай зло усмехнулся, — хорошим мальчиком. Тем более, что я им никогда не являлся. Но вся моя профессия — это одна сплошная показуха. — И понты, — фыркнул Чуя. — Я догадался. Репутацию надо поддерживать. — Именно. — Дазай помолчал, не зная, что ещё добавить, и пробормотал: — Но то, что я не спал с парнями, не значит, что я… — Он пощёлкал пальцами, пытаясь подобрать более обтекаемую формулировку, но в конце концов сдался и сказал как есть: — Это не значит, что до тебя я не знал, что такое анальный секс. Ну вот. Он это сделал. Дальше должно быть проще. По крайней мере, Дазай на это очень надеялся. — Я понял. — Чуя кивнул. Положил руку на его шею, очертил большим пальцем линию челюсти и, помедлив, добавил: — А ещё я знаю, что не всякая девушка согласится на доминирующую роль в постели. Но Сасаки согласилась, верно? Он поднёс тлеющую сигарету к губам, медленно, глубоко затянулся, глядя Дазаю в глаза, и в его взгляде вновь промелькнуло то самое тёмное, опасное, привлекательное до дрожи, созданное только для него, то, чему Дазай так и не придумал названия, да, наверное, и не надо было. Возможно, кого-то другого это насторожило бы, но его лишь притягивало сильнее — потому что это был настоящий Чуя. Тот Чуя, который не боялся показать ему свою истинную суть. — С Сасаки вообще всё было… неоднозначно, — пробормотал Дазай, чувствуя, как слова застревают в горле, а к щекам приливает кровь. Как оказалось, заниматься сексом гораздо проще, чем откровенно говорить о нём. Особенно о сексе с бывшим партнёром. Особенно если с этим самым бывшим партнёром вы практиковали садомазохизм, пусть и в довольно лайтовой версии. Сейчас, анализируя прошлые отношения и сравнивая — он не мог не сравнивать — секс с Сасаки и близость с Чуей, Дазай мог с уверенностью сказать, что все игры, в которые они с Сасаки пытались играть, не шли ни в какое сравнение с тем, что Чуя делал с ним, просто оставаясь собой. Не только физически — всё было гораздо сложнее и глубже, зашитое в подсознание, и Чуя словно считывал все его желания напрямую оттуда. Наверное, именно поэтому Дазай никогда не мог до конца удовлетвориться сексом с Сасаки — потому что они никогда не читали друг друга настолько безупречно. И он никогда так безоговорочно не доверял ей, как Чуе, словно подспудно чувствуя возможный подвох и не открываясь до конца. И ведь действительно — Чуе он доверял. Это не было внезапное осознание, но всякий раз, думая об этом, Дазай неизменно недоумевал, как так вообще получилось. Если разобраться, они с Чуей были знакомы всего ничего, но по ощущениям — целую жизнь. И за всю эту чёртову целую жизнь ни разу друг друга не подвели. — Неоднозначно? — эхом отозвался Чуя. — В каком смысле? — Да во всех. Если ты меня спросишь, я не смогу сказать, чем именно она меня вообще зацепила. — Дазай, словно не веря сам себе, покачал головой. Они познакомились весной, в самый разгар цветения сакуры. Романтика, все дела, плюс у Дазая давно не было никого постоянного — плюс Сасаки оказалась просто обворожительной. Она буквально вскружила ему голову, поманила за собой — и Дазай повёлся, пошёл за ней, как агнец на заклание, и в итоге поплатился за неосторожность головой. — Мне это знакомо, знаешь, — фыркнул Чуя. — Порой так свяжешься с кем-нибудь, кто тебе весь мозг выебет, а потом сидишь и думаешь, как тебя, блядь, угораздило. Будто помутнение нашло. Не бери в голову, дерьмо случается. Главное, — он стряхнул в пепельницу столбик пепла, — не зацикливаться на этом, иначе пиздец. — Точнее и не скажешь, — хмыкнул Дазай. И замолчал. Сглотнул, глядя на Чую, но отвернулся, потому что так и не смог придумать, как продолжить. И взгляд Чуи, пристальный, испытующий, выдержать тоже не смог. Как вообще о таком говорят? Из миллионов слов, придуманных человечеством, требовалась всего пара десятков, чтобы объяснить то, во что Дазаю не посчастливилось вляпаться — но, как обычно бывает, именно эти слова никак не находились, не складывались во фразы и предложения, и произнести их не поворачивался язык. Неизвестно сколько он бы так просидел, не решаясь рассказать о том, что уже, вообще-то, прошло — если бы не Чуя. Конечно. Чуя с самого первого раза безошибочно верно истолковывал его молчание. И в этот раз — тоже. Усмехнулся, смял окурок в пепельнице, а потом взял Дазая за подбородок и, развернув к себе лицом, сказал. — Окей, давай начистоту. Я вижу, что тебе дохуя сложно, потому попробую сам, иначе это дерьмо затянется до утра, а у меня ещё планы на тебя сегодня. — Он рубанул рукой воздух, словно отсекая сомнения, и с абсолютно спокойным видом заявил: — Поправь меня, если ошибаюсь, но, уверен, с Сасаки ты решился попробовать всю эту хуету из разряда БДСМ, но что-то пошло не так. Подозреваю, что наручников, плеток и ролевых игр оказалось недостаточно, м? Или просто в процессе ты понял, что не то, но уже не смог остановиться? Дазай, не выдержав, нервно рассмеялся. — Ты меня просто спасаешь. — Он прижал пальцы ко лбу, невольно радуясь, что в комнате темно — он был близок к тому, чтобы покраснеть. Почему-то в разговоре это казалось жутко неловким, даже… глупым? Вроде бы, взрослые люди, а маются всякой хуйнёй вместо того, чтобы просто жить. Просто жить у Дазая никогда не получалось. — И не в первый раз, — ухмыльнулся Чуя в ответ — Что-то мне подсказывает, что и не в последний. Но вообще, как бы меня ни бесила твоя бывшая и весь этот долбаный разговор, надо отдать ей должное: то, что она не сбежала, когда ты попросил её себя трахнуть, о многом говорит. Может, у неё тоже к тебе были чувства... — Он поморщился и, закатив глаза, фыркнул с плохо скрываемой злостью. — Не верю, блядь, что я это говорю. — Ты ещё посоветуй к ней вернуться, — язвительно отозвался Дазай, чувствуя, как его понемногу отпускает. Чуя явно разбирался в сути вопроса, и ему не нужно было объяснять базовые вещи про фемдом и страпоны, иначе Дазай, наверное, сгорел бы на месте со стыда. Несмотря на то, что секс с Чуей был не менее откровенным — а в плане чувств и эмоций откровенность просто зашкаливала, — говорить о таком было невероятно, до ужаса неловко. Дазай чувствовал себя подростком, спалившимся родителям на просмотре разнузданного порно и теперь вынужденным объясняться за свой бурный пубертат. — Я скорее язык себе откушу, чем сморожу такой пиздец, — мрачно заявил Чуя. — Ну и… — Он запнулся, поглаживая Дазая по плечу и не глядя в глаза, а потом потянулся к пачке и вытряхнул из неё очередную сигарету. Закурил, откинул голову на спинку кровати и, выдохнув дым в потолок, глухо спросил: — Ты её любил? Так, ладно. Если прежде Дазай думал, что о сексе говорить сложно, то он просто не пробовал говорить о любви. Особенно о той, которую сам не понял, была ли она вообще, или это просто временное помешательство. — Я не знаю, — честно ответил он. — Когда мы с Нобуко были вместе, я думал, что да, но потом… — Он вздохнул и покачал головой. — Не уверен. У меня такое ощущение, что меня просто водили за нос из-за денег. Но водили чертовски убедительно, я отлично чувствую ложь, а тут ничего не почувствовал, пока меня не поставили перед фактом. Чуя смотрел на него, хмурясь и закусив губу. — Что она сделала? — резко спросил он. Дазай закрыл глаза. Думать об этом было всё ещё тяжело — несмотря на то, что львиную долю упаднических мыслей с некоторых пор заменили собой мысли о Чуе. Но Дазай всё ещё постоянно, хотя бы раз в день, но вспоминал о самом главном в своей жизни предательстве — неизменно со стыдом и непониманием, ведь действительно не мог понять, за что. — Сасаки сняла одну из наших сессий на видеокамеру. В подробностях, — ответил он, наконец, решившись. — Я об этом не знал и потому отрывался на всю катушку, вёл себя… как обычно. И теперь она меня шантажирует. Если я не перепишу на неё всё имущество, она выложит это в открытый доступ и отправит всем моим клиентам и конкурентам. А среди них есть довольно консервативные люди, так что я рискую лишиться большей части своей постоянной клиентуры. И репутации. — Он помассировал лоб и обречённо посмотрел на Чую. — В моей профессии репутация — это всё. Восстановить её практически невозможно. Конечно, есть небольшой шанс, что последствия не будут настолько катастрофическими, но я не могу так рисковать. Некоторое время Чуя молча разглядывал его, дымя сигаретой и словно оценивая степень его нормальности. Потом резко выдохнул, жёстко, трёхэтажно выругался — Дазай половину слов вообще никогда не слышал, — и долбанул кулаком по спинке кровати. — Я убью эту суку, — прорычал он. Сунул тлеющую сигарету в пепельницу, взял Дазая за плечи и встряхнул, словно призывая очнуться. — Ты не можешь этого сделать. Даже я понимаю, что нельзя идти на поводу у шантажистов. — Да вы с Одой, я смотрю, сговорились, — фыркнул Дазай и повёл плечами, сбрасывая его руки. — Я тоже насмотрелся фильмов об этом, Чуя, но в жизни всё по-другому. У меня в голове мутнеет при одной мысли о том, что это грёбаное видео попадёт в интернет. И я не знаю, что она ещё успела сделать за то время, пока мы были женаты. — Он криво усмехнулся. — Может, нас и сейчас снимают. — Ну, если снимают, то, — Чуя задрал голову и рявкнул так, что, наверное, на улице было слышно, — пусть, блядь, завидуют молча! Несмотря на общий пиздец ситуации, Дазай не мог не улыбнуться: Чуя выглядел таким решительным и злым, и ему это так чертовски шло, что все возможные проблемы отходили на второй план. В особенности когда Дазай думал, что они с Чуей могут быть вместе долго. Наверное, это единственное, чего ему хотелось по-настоящему — так сильно, что Дазай даже не решался допустить мысль о том, что они с Чуей могут вскоре расстаться. Они, конечно, толком ещё и не встречались, но, кажется, уже были вместе целую вечность. Или просто на удивление хорошо понимали друг друга. Так, словно были знакомы всю жизнь. — Слушай. — Чуя подхватил из пепельницы сигарету, затянулся до фильтра и, вдавливая окурок в стеклянное дно с такой ненавистью, словно это была Сасаки, сказал то, что Дазай уже давно сформулировал, но никак не решался произнести — потому что произнести это означало признать, расписаться в собственной слабости. — Она хочет тебя сломать, — сказал Чуя твёрдо. — Да. — Дазай кивнул, глядя в сторону. — Но, хоть убей, я не понимаю, почему. Я ничего ей не сделал, чтобы так… — Мстить, — закончил за него Чуя, и, когда Дазай покосился на него, вскинув бровь, утвердительно кивнул: — Больше всего это похоже на месть. Есть множество других способов вытрясти из тебя деньги, а я уверен, что твоя грёбаная Сасаки та ещё хитрая стерва. Но почему-то она выбрала именно этот способ. И это, сука, личное. Чем ты ей, блядь, так насолил? Вопрос поставил Дазая в тупик. — Я… не знаю, — неуверенно ответил он. — Я тебе клянусь, Чуя, понятия не имею. Для меня всё это было шоком. Я представить себе не мог, что она может такое выкинуть. У нас всё было хорошо... Он осёкся, когда в глазах Чуи промелькнула настоящая ярость. Ну да, конечно, давай, продолжай рассказывать ему, как у тебя всё было хорошо с бывшей женой. Идиот. — Извини, — пробормотал Дазай, поняв, что сморозил глупость. — Ничего у нас, конечно, хорошо не было, раз всё так закончилось. — Но ты думал, что всё хорошо, — жёстко, словно издеваясь — в первую очередь над самим собой, — резюмировал Чуя. — Думал, — отозвался Дазай с горечью. — Я был полным кретином. — Это точно, не поспоришь, — отрезал Чуя. — Ты кретин, но это не повод так с тобой поступать. Тобой манипулировали, пользовались твоим доверием, преследуя свои цели. Это, блядь, низко. — Он зло дёрнул щекой. — Я надеюсь, ты хотя бы матчасть почитал прежде чем ударяться во все тяжкие. Такими вещами нельзя заниматься без подготовки, в курсе? Отлично. Теперь Дазай ощущал полное сходство с подростком, которого учили уму-разуму. Как правильно играть в ролевые игры в доминирование-подчинение или новое слово в воспитании. Но, вопреки ожиданиям, от этого его окончательно отпустило, и даже хотелось сдерзить в ответ. — В курсе, — фыркнул он и расправил плечи. — Папочка. Чуя склонил голову к плечу и прищурился, внимательно разглядывая его. В его глазах мелькнуло и застыло новое выражение — раздражённо-удовлетворённое и слегка выжидательное, как у человека, который ещё зол, но уже хочет поскорее перейти к более приятной части вечера. — Ты меня провоцируешь? — ровно поинтересовался он, но, судя по тому, что хватка на бедре Дазая стала жёстче, грязный приёмчик сработал, да ещё как. — Возможно. — Дазай с независимым видом пожал плечами. — Я, конечно, тот ещё идиот, но это не повод вести себя со мной, как с малолеткой. — Я просто спросил. Потому что это важно. Если заниматься чем-то подобным без подготовки, по крайней мере, психологической, можно сделать хуже. — Чуя переместил горячие сухие ладони на его талию и сжал, словно боялся, что Дазай сейчас психанёт и свалит. Как бы не так. Не дождётся. — Ну, тебе же, вроде, не понадобилась подготовка, чтобы понять, что именно мне нужно? — подначил Дазай, чувствуя, что настроение их разговора меняется — и меняется определённо в лучшую сторону. Чуя больше не злился, по крайней мере, так явно, и вновь смотрел на Дазая больше с желанием, чем с каким-либо другим чувством. — Просто я очень хорошо себя контролирую, — сказал он. — Чего не скажешь о большинстве. Я довольно много читал о таком, когда, — он пожал плечами, — понял, что мне это может быть интересно. Просто чтобы быть в курсе, мало ли... Но так и не решился ни с кем попробовать. — Почему? — спросил Дазай, лукаво глядя на него. Чуя погладил его по щеке, и наконец коротко улыбнулся, словно вспомнив о чём-то приятном. — Не знаю. Видимо, никто не просил этого так явно, как ты. — Но я не просил, — возразил Дазай. — Словами — нет, — ровно согласился Чуя и переместил руку на его шею. — Но телом — ещё как. У меня есть, с чем сравнить, поверь. — Хочешь сказать, пришла моя очередь злиться из-за рассказов о бывших? — недовольно спросил Дазай. — Если честно, я не хочу ни о чём рассказывать, — помедлив, сказал Чуя. — Да и нечего особо. Такого, как у тебя, у меня близко не было. — Но хотелось? — поинтересовался Дазай тихо, чувствуя, что ему тоже не особо хочется слушать рассказы о бывших Чуи, которых наверняка было немерено. — Хотелось. — Чуя откинул голову на спинку кровати, глядя на него снизу вверх из-под ресниц. — Могу я кое о чём спросить? — Смотря о чём. — Дазай выпрямил спину и положил руки ему на плечи, ощущая себя под его взглядом… странно. Будоражаще, немного неловко, но вместе с тем как-то… гордо? Во взгляде Чуи мешались похоть, вызов и что-то невыносимо собственническое — словно Дазай был единственным в целом мире, что действительно стоило внимания. — Почему ты мне позвонил сегодня? Дазай отвёл взгляд и неопределённо повёл плечами. — Не знаю, — ответил он, помолчав. — Правда. — Он посмотрел на Чую — тот внимательно изучал его лицо, словно пытаясь поймать на лжи. Но Дазай не лгал, не лукавил и не пытался набить себе цену — он на самом деле не знал. Просто так само получилось и, честно говоря, Дазай понятия не имел, что было бы, если бы он не позвонил. Это вышло как будто даже неосознанно, раз — и он уже слышит в ухе голос Чуи, а моменты с набором номера и ожиданием ответа будто выпали из памяти. — Ладно. Это неважно. Я рад, что ты позвонил, — сказал Чуя и скользнул пальцами по его лицу. Дазай зарылся щекой в его ладонь и закрыл глаза, наслаждаясь давно забытым, но таким потрясающим ощущением спокойствия. Уверенности. Искренности. Это ощущение приходило лишь тогда, когда он был рядом с Чуей — и само по себе значило безумно много. Дазай никогда и ни с кем такого не испытывал. Но всегда хотел. — А ты ждал? — спросил он с жадным интересом. — Что ты позвонишь? — Чуя усмехнулся и неопределённо повёл головой. — Хотел бы я сказать, что нет. — Значит, ждал? — Дазай победоносно улыбнулся и, уперевшись ладонью в спинку кровати, поцеловал его в шею — медленно и тягуче. Провёл носом по коже, наслаждаясь её запахом и тем, как Чуя, обняв его крепче, подставляется под ласку. Поцеловал снова и всё с той же улыбкой отстранился. — Да, блядь, ждал, — буркнул Чуя, наградив его мутным, поплывшим взглядом. — Доволен? — А если бы я не позвонил? — Дазай поёрзал, усаживаясь на нём удобнее — что-то подсказывало ему, что со всеми этими разговорами пора заканчивать. Самое главное они обсудили, остальное могло подождать. И этим чем-то определённо был твёрдый член, упирающийся ему между ягодиц. Аргумент красноречивее придумать сложно. — Значит, я бы сам тебя из-под земли достал, — низко пообещал Чуя, вцепляясь пальцами в его талию, не то чтобы остановить, не то чтобы сильнее вжать в себя. — И то, как я понимаю, хрен бы ты позвонил, если бы тебя не спровоцировали? Дазай закатил глаза и адресовал потолку усталый взгляд. — Умеешь же ты испортить момент, — криво усмехнулся он. — Лучше его испортить сейчас, чем это всплывёт когда-нибудь потом, — резонно сказал Чуя, впрочем, не отнимая рук от его тела. — И испорченных моментов будет больше. Нахуй. Дазай взглянул на него с вызовом — о таком повороте событий он не задумывался, но, в логичности выводов Чуе отказать не мог. Для него было важно решить всё на берегу — и Дазай, как бы внутренне его ни воротило с необходимости признавать очевидное, был с ним согласен. Всё решить — и перейти к примирительной части. И нет, они, конечно, не ссорились, но почему-то о сексе, который, сто процентов, последует за всем этим выматывающим разговором, Дазай думал именно как о примирительном. И был готов дать Чуе возможность оторваться на всю катушку. В конце концов, они оба это заслужили: Дазай — за свою откровенность, Чуя — за терпение. Даже последний бесчувственный идиот понял бы, как ему сложно, а Дазай даже близко не был бесчувственным. Идиотом — да. Ещё каким. Но это, в отличие от отсутствия эмпатии, можно исправить. Он устроил руки на плечах Чуи и, глядя ему в глаза, сказал: — Ладно, твоя взяла. Ты прав. Сасаки действительно меня спровоцировала. — Как? — тяжело уронил Чуя, глядя на него в упор. — Она сказала... — Дазай запнулся и отвёл взгляд. Сглотнул, призывая себя к спокойствию — твою мать, да почему это дерьмо всё ещё так на него действует?! — но всё-таки договорил: — Она сказала «Красные камелии, Осаму». Это было наше стоп-слово. И раньше она звала меня по имени только в постели. Он вздохнул, отчего-то чувствуя себя жутко виноватым, и рискнул посмотреть на Чую. Тот пару секунд разглядывал его с таким видом, будто не мог решить, убить его, поцеловать или уйти, а потом резко выдохнул, словно сбрасывая с плеч гору, и кивнул. — И тебя накрыло, угу, — сказал он так уверенно, словно подозревал что-то подобное. — Я догадывался. На ровном месте человека так не плющит. Короче, после всего этого, — он покрутил пальцем вокруг себя и Дазая, — я тебя познакомлю с одной своей подругой. — Зачем? — удивился Дазай, сбитый с толку внезапной сменой темы. — Она отличный психотерапевт. А у тебя явно проблемы, — заявил Чуя, и Дазай вспыхнул от смущения и негодования. — Я не псих! — возмутился он. — Если мне в постели нужно… — Это не только про постель, ты же знаешь, — перебил его Чуя, и Дазай, собиравшийся продолжить гневную тираду, разом сдулся, как воздушный шарик, который проткнули иголкой. Некоторое время он пялился на Чую, открывая и закрывая рот, как рыба, вытащенная из воды, но в конце концов сдался и, махнув рукой, отвернулся. Крыть было нечем. Чуя вновь попал в точку, впрочем, неудивительно: учитывая, что он разбирался в теме и обладал мозгами и интуицией, сложить два и два для него не составило труда. — Да, — процедил Дазай наконец, всё так же глядя в сторону. — Не только. Когда я чувствую, что теряю контроль над жизнью, это… помогает. Передать кому-то контроль над телом, позволить сделать с собой что угодно, остаться один на один с чувствами и эмоциями, освободиться от ненужных мыслей и переживаний, чтобы хотя бы на краткий миг ощутить полную, безграничную свободу... Это действительно помогало. Хотя, возможно, он просто выдавал желаемое за действительное. Сейчас Дазаю казалось, что той самой свободы, к которой стремился, он прежде никогда не достигал. Прежде — это значит «до Чуи», и да, Дазай действительно разделял свою жизнь на «до» и «после» встречи с ним. Впервые по-настоящему он смог освободиться только в руках Чуи — когда его пальцы уверенно сжимались на горле, когда Чуя трахал его, не сдерживая себя, выбивая каждым толчком из головы все мысли, когда лёгкие горели от нехватки воздуха, и его глоток был единственным, о чём Дазай мог мечтать. Да. Это и есть свобода. Для Дазая она представляла собой терпкую, закрученную смесь из сплетённых воедино боли, вожделения, страсти, ласки, безграничного доверия и желания отдаваться тому, кто принимал всё это как должное, но никогда не использовал бы во вред. — Хэй, солнце, ну не надо, — тихо позвал Чуя и погладил его по щеке. Задержал руку на шее и, притянув к себе, ткнулся губами в подбородок — потому что Дазай отвернулся, не давая себя поцеловать, правда, больше из вредности, чем потому что не хотел целоваться. Целоваться он хотел. Очень. И не только целоваться. Но, вопреки собственным желаниям и голосу разума, авторитетно утверждающему, что к Чуе стоит прислушаться, продолжал дуться. Он, конечно, не отрицал, что, возможно, не всё с ним так просто, но вот так напрямую заявлять, что ему, блядь, нужно показаться специалисту… Хотя, чего он ещё ожидал от Чуи с его долбаной прямолинейностью. Возможно, ему давно нужен был рядом кто-то такой — тот, кто без обиняков скажет всё как есть, и вправит мозги на место, потому что самостоятельно у Дазая пока не особо получалось. — Не злись, серьёзно. — Чуя прошёлся мягкими поцелуями по его шее и проговорил в самое ухо: — Просто мне не хочется однажды обнаружить, что тебя опять понесло после встречи с бывшей женой, которая знает, как тебя зацепить. Мне в первый раз вообще не понравилось. Не хочу повторять. Дазай прерывисто вздохнул, невольно расслабляясь в его руках. Закрыл глаза, подставляясь под прикосновения рук и губ — и думая о том, что, пожалуй, гораздо сильнее, нежели заявление про «проблемы» его поразило то, с какой лёгкостью, как нечто само собой разумеющееся Чуя произнёс это «однажды». Дазай умел читать между строк — и не мог не думать о том, что оно значило на самом деле. Оно значило, что Чуя не собирался всё заканчивать здесь и сейчас. И даже не когда-нибудь вскоре. Оно значило, что Чуя собирался остаться. Несмотря на всё, что было и наверняка ещё будет сказано. Несмотря на проблемы Дазая, очевидные, как белый день. Оно значило, что всё это для Чуи не имеет значения. Что он хочет остаться. Что он хочет помочь. Твою мать. За это Дазай готов был простить даже если бы Чуя в открытую заявил, что он конченый псих и что ему нужно срочно лечиться. — Я тоже не хочу, — хрипло проговорил он и, повернув голову, поймал губы Чуи своими. Обнял за шею, притёрся к нему ближе, чувствуя в каждом движения скрытую, сдерживаемую до поры силу, поцеловал сам — уже гораздо более горячо и развязно, вжался в Чую всем телом, потёрся вставшим членом о живот, позволяя лапать себя везде и выгибаясь навстречу его рукам. Жарко выдохнул на ухо и с коротким недовольным стоном оторвался от его губ, когда Чуя настойчиво потянул его за волосы, вынуждая подставить шею под поцелуи и буквально растекаясь в лужу под ними — короткими, почти мимолётными, но почему-то от каждого по всему телу бежали мурашки предвкушения будущей силы. Силы, которую Чуя не боялся применить к нему. Силы, которая не подчиняла, а защищала, позволяла расслабиться и обещала удовольствие, равного которому Дазай ещё не испытывал. Уже сейчас, несмотря на то, что в постели они были лишь второй раз, Дазай знал, что с Чуей может отпустить себя и позволить ему управлять процессом. Знал и хотел этого. Потому что доверял. Чуя скользнул языком по его коже, там, где уже зудел свежий засос, и посмотрел в глаза. Лукаво улыбнулся, продолжая ласкать тело Дазая руками и ровно спросил: — Что? — Если продолжишь так смотреть, я за себя не отвечаю. — Дазай закусил губу и крепче вцепилcя в его плечи. — Ты сидишь на мне голый и, в отличие от тебя, я ещё ни разу не кончил сегодня. — Чуя усмехнулся и накрыл губами твёрдый сосок. Дазай резко выдохнул сквозь зубы, вжимаясь в него сильнее, вплёл пальцы в растрёпанные влажные волосы. Чуя облизал сосок, поцеловал ключицу и вскинул голову, встретился с ним взглядом, будто безмолвно спрашивая о чём-то. Дазай сглотнул и обхватил ладонями его лицо. Прижался поцелуем к губам, словно набираясь смелости — Чуя сперва ответил, а потом поцеловал сам, взасос, глубоко и сладко, распаляя сильнее, и Дазай застонал, не сумев сдержаться и не жалея об этом. — Хочу тебя, — выдохнул Чуя и обнял его крепче, вжал в себя до предела. Замер, целуя и будто не то давая возможность передумать, не то решая, что делать дальше — а потом, оттолкнувшись от спинки кровати, перевернул их обоих, уронив Дазая спиной на постель. Навис над ним и не терпящим возражений тоном приказал: — Повернись. От того, как это было сказано, от взгляда Чуи и его враз изменившегося настроя, Дазая окончательно повело. Он на мгновение завис, вглядываясь в лицо Чуи, словно желая убедиться, что они действительно закончили со всеми блядскими разговорами, а потом неловко перевернулся и, повинуясь его рукам, легшим на бедра, встал на колени и опёрся ладонями о кровать. Прогнулся, чувствуя, как Чуя гладит его по спине, и закусил губу, когда его ладони переместились на ягодицы и развели их в стороны. — Если хочешь о чём-нибудь попросить, сейчас самое время, — размеренно, словно не его каменный стояк сейчас упирался Дазаю в бедро, сказал Чуя, и надавил ему на поясницу, вынуждая разъехаться коленями по постели. — Я хочу попросить… — Дазай запрокинул голову, когда Чуя повёл рукой вдоль его позвоночника вверх, — чтобы ты сделал со мной всё, что хочешь. — Умница, — усмехнулся Чуя, и, блядь, если Дазай раньше не знал, что у него есть кинк на похвалу, то обнаружил это сейчас — слова Чуи буквально заставили его задыхаться и хотеть, чтобы его немедленно, прямо сейчас трахнули, и как можно жёстче. В следующее мгновение к его шее сзади прижались горячие губы, и Дазай опустил голову, выражая готовность подчиняться и принять любую ласку — всё, что Чуя готов ему дать. Его руки подломились, и он буквально рухнул лицом в подушку, пока Чуя целовал его спину, с каждым поцелуем спускаясь всё ниже. Внизу живота предвкушающе заныло, Дазай вцепился в простыни, неосознанно подаваясь навстречу прикосновениям и кусая губы, чтобы не стонать совсем уж просяще. Чуя оставил пару горящих следов на пояснице, вылизал ямочки, но когда он, не останавливаясь ни на секунду, размашисто провёл языком между ягодиц, нервы у Дазая всё-таки сдали: он застонал, стиснул в кулаках простынь и отпрянул, пытаясь уйти от слишком откровенного прикосновения. За что немедленно заработал весьма ощутимый шлепок по заднице и низкое, почти рычащее: — Я тебе этого не позволял! — Я… Чуя… не надо. — Дазай зажмурился, чувствуя, как горят щёки, а руки Чуи удерживают его на месте, крепкой хваткой за бёдра, не позволяя отстраниться. — Ты не хочешь или тебе не нравится? — уточнил Чуя чуть мягче и, словно давая Дазаю возможность сделать окончательный вывод, медленно обвёл кончиком языка жадно пульсирующий вход и вылизал его, от чего у Дазая окончательно закоротило в голове. К такому он совершенно не был готов. — Я… не знаю, — выдохнул Дазай, но это была ложь: ему понравилось. Более того, то, что Чуя сейчас с ним делал, было тем, что он всегда хотел попробовать, практически не сомневаясь в том, что ему понравится. Чуя буквально предугадывал все его желания, опережая просьбы и вынуждая признавать очевидно — и, твою мать, Дазай мог только отзываться на это единственным безоговорочным «да». И сейчас — тоже. Безусловно, это было «да». Он хотел, чтобы Чуя вылизал его, как сучку, а потом трахнул — именно так, именно в этой позе, потому что только в ней Дазай чувствовал себя таким раскрытым, покорным и нуждающимся в проявлении его силы и контроля над своим телом, как никогда. Под взглядом Чуи, который был практически осязаемым, Дазай осознавал каждую частичку своего тела, ощущал направленное на него желание каждым миллиметром кожи, буквально купался в его внимании и хотел, чтобы Чуя испытал на нём все свои умения, ласку и силу. Но, блядь, говорить о таком прямо Дазай не умел никогда. Однако, Чуя, как выяснилось, поблажек ему делать не собирался. — Неверный ответ, — проговорил он почти лениво, дразня Дазая пальцами и иногда проникая неглубоко внутрь, вынуждая его инстинктивно сжиматься в попытке получить больше. Наклонился к самому уху, щекоча его горячим дыханием, и шепнул: — Тебе ведь понравилось, я вижу, признайся. Дазай сглотнул пересохшим горлом и, преодолевая невыносимое смущение, кивнул. Прижался горящей щекой к собственному плечу, отчаянно надеясь, что этого хватит, но Чуя безжалостно приказал: — Скажи это. — Да чтоб тебя… Ладно, хорошо, мне понравилось, — выпалил Дазай и выдохнул с облегчением — твою мать, признавать собственные желания оказалось столь же тяжело, сколь и потрясающе. Он мог только догадываться, сколько всего ещё Чуя собирается заставить его признать, но… Это было единственно возможным вариантом их отношений: откровенность в постели и жизни, искренность во всём, что касается их обоих. — Уже лучше, — низко и возбуждающе проговорил Чуя, поглаживая его по ягодице. Оставил между лопаток горящий поцелуй и вернулся к прерванному занятию. Дазай опустил голову между локтей и, пытаясь расслабиться, сосредоточился на ощущениях. Горячий язык скользил между ягодиц, оставляя за собой влажные дорожки, лаская, дразня, возбуждая, и всякий раз, когда Дазай осознавал, что именно Чуя делает с ним здесь и сейчас, его бросало в жар, а та самая блядская нелогичная гордость неизвестно даже за что, скорее всего, просто за то, что он способен настолько сильно волновать другого человека, трепыхалась в груди, провоцируя подставляться сильнее. Под откровенной лаской Дазай совсем разомлел, и смущение куда-то делось само собой, но когда Чуя протолкнул язык глубже, напряг его и двинул на манер члена, Дазая затрясло. Этого, конечно, было чертовски мало, но, так или иначе, Чуя был в нём, и осознание этого буквально лишало Дазая возможности думать. — Чуя, — выдохнул он и вздёрнул бёдра навстречу. — Нравится? — искушающе и довольно поинтересовался Чуя, повторяя движение. — Твою мать, да. — Дазай развёл бёдра шире и прогнулся, подставляясь неосознанно, на автомате, пока Чуя трахал его языком, размеренно и ритмично, наверняка до синяков стискивая пальцами ягодицы, и заставлял буквально сходить с ума от стыда и какого-то сумасшедшего, срывающего крышу вожделения, смешанного с осознанием, что так его никто и никогда не хотел. Чуя обрушивал на него весь свой опыт, всё желание, которое испытывал, не оставляя шанса сомнениям в том, что в данный конкретный момент всё, что имеет для него значение — это он, Дазай, его потребности, его ощущения, его удовольствие, и важнее всего этого нет ничего. — Чуя… ещё... — выдохнул Дазай, отчаянно желая больше. Невольно сжался, но сразу же расслабился, выгибаясь навстречу, когда к языку добавились пальцы и ещё одно, новое, осознание: Чуя растягивал его, раскрывал для себя, и уже скоро, уже вот-вот будет в нём. Это единственное, к чему Дазай стремился, единственное, чего он хотел в постели: полное отключение рассудка и здравого смысла, нивелирование их до одного-единственного примитивного желания — чтобы его трахнули, немедленно и пожёстче. Но ещё никогда и ни с кем его рассудок и здравый смысл, имеющие невероятную власть над ним, не отключались так покорно и безропотно, как во время близости с Чуей. Дазай не хотел делать никаких выводов раньше времени, не хотел разочароваться снова, но, похоже, его тело и мозг наконец-то единогласно решили, что Чуя для него — идеальный партнёр. И спорить с этим не хотелось вообще. Хотелось… соответствовать. Быть таким же идеальным для Чуи. Совпасть с ним, с его желаниями во всём — и, похоже, пока Дазай неплохо справлялся, просто оставаясь собой. — Расслабься, детка, — промурлыкал Чуя, покрывая поцелуями его спину и плечи и медленно трахая его скользкими от смазки пальцами. В бедро вжимался твёрдый член, и тело Дазая отзывалось непроизвольной дрожью на каждое прикосновение рук и губ. — Я собираюсь трахнуть тебя. — Я думал, уже не дождусь. — Дазай нашёл в себе силы дерзко ухмыльнуться сквозь рваное сбитое дыхание и закрыл глаза, невольно задержав дыхание, когда Чуя оттянул ягодицу в сторону, добавил ещё один палец и протолкнул их глубже. — Сколько уже? — прохрипел он, подаваясь навстречу ласкающим его рукам. — Четыре, — ответил Чуя, а потом у Дазая закоротило в голове, потому что Чуя начал давить на простату, словно хотел, чтобы он кончил просто так, без проникновения. Но Дазай хотел его в себе, полностью, и чем сильнее его трясло от возбуждения, тем ближе он был к тому, чтобы начать умолять. И, похоже, это было именно то, чего Чуя добивался: оставить его без единой связной мысли в голове, полностью подчинить себе. И в этом их цели полностью совпадали. — Чуя… пожалуйста... — Я больше не могу, — одновременно с ним выдохнул Чуя и вытащил пальцы. Дазай застонал сквозь стиснутые зубы — ощущение пустоты внутри ударило по нервам мучительным предвкушением, очередным осознанием того, что здесь и сейчас от него ничего не зависит. Он обернулся через плечо, наблюдая, как Чуя зубами разрывает упаковку презерватива и раскатывает его по члену. А потом, закусив губу, отвернулся, когда Чуя вновь прижался к нему и вошёл — медленно, аккуратно, растягивая податливые мышцы и не останавливаясь ни на секунду, до боли стиснув напряжённое бедро. Сейчас всё чувствовалось почему-то ещё острее и желаннее, чем в самый первый их раз — возможно, потому, что Дазай уже знал, чего ожидать, и одновременно понятия не имел, как Чуя себя поведёт теперь, когда ему известно всё. — Так лучше? — поинтересовался Чуя, войдя до конца, и замер, давая ему время привыкнуть. Погладил по спине вдоль позвоночника, и Дазай, постепенно расслабляясь, прогнулся, подставляясь под ласку. Подался навстречу, втираясь в него задницей, и простонал: — Давай уже, ну. — Какой нетерпеливый, — усмехнулся Чуя, делая первый глубокий толчок. — Тебе определённо стоит поучиться терпению. Но, вопреки собственным словам, сразу взял темп — не быстрый, но и не медленный, именно такой, какой был необходим, чтобы Дазай ловил отголоски тягучей восхитительно-сладкой боли в мышцах и всё сильнее проваливался в удовольствие, такое же тягучее и восхитительно-сладкое. Дазай уткнулся лбом в сложенные руки, чувствуя, как ослабевшие колени разъезжаются в стороны, и прогнулся сильнее. Он чувствовал крепкую, уверенную хватку на своих бёдрах, подавался навстречу глубоким размеренным толчкам, каждым из которых Чуя вырывал из его груди несдержанные громкие стоны, и понимал, что так, как доверяется Чуе, никогда и никому не доверялся. И вряд ли когда-то сможет. И, что самое главное — точно уже не захочет. — Тебе хорошо? — Чуя замедлился, прижался грудью к его спине, выводя на ней языком одному ему ведомые узоры. Дазай примерно догадывался, что именно он рисует — так же, как пальцами в ванной до этого, сейчас он обводил кончиком языка очертания татуировки, и почему-то этот факт буквально сводил Дазая с ума. — Ну? — Чуя выпрямился и, крепче сжав пальцы на его бёдрах, толкнулся в него снова, трахая медленно и так глубоко, что Дазай задыхался не столько от физических ощущений, сколько от осознания того, насколько Чуя сейчас в нём. — Я жду. — Да, мне… — Дазай смял в кулаке простынь и притёрся к нему бёдрами, кусая губы, только бы не орать совсем уж откровенно, — мне хорошо, очень… — Я вижу. — Тяжёлая горячая ладонь легла ему на поясницу, вынуждая прогнуться сильнее и свести лопатки. — Ты так подставляешься, что тебя хочется трахать всё время. Ты просто не представляешь, какая ты охуенная сучка, Осаму. — Твою мать, Чуя, не надо! — Дазай ударил кулаком по постели и прижался к ней лбом, окончательно сдавшись. Собственное имя, сказанное так, подстегнуло возбуждение, и одновременно с этим на какое-то мгновение вернуло в реальность. Дазай понимал, для чего Чуя это делает: называя его в постели по имени, он будто проводил невидимую черту, отсекая весь прошлый негативный опыт, показывая этим «теперь ты со мной», и «я никому не позволю причинить тебе боль», и «я тебя не предам» — и одновременно с этим буквально утверждал свою власть над ним, новую, абсолютную, ту самую, благодаря которой Дазай чувствовал себя по-настоящему желанным и важным, ту самую, которую Чуя демонстрировал и проявлял по отношению к нему всё то время, пока они были близки. Это власть сносила крышу и заставляла откровенно подставляться и просить — не словами, вовсе нет, просить телом, что было гораздо более красноречиво, — и вызывала в Дазае одно лишь неоспоримое, безусловное желание... Подчиняться. — Расскажи мне, — Чуя поцеловал его в спину, вновь замедлившись, и выпрямился, не прекращая ритмично-неторопливо двигаться в нём. — Ч-то? — прохрипел Дазай, от кайфа практически растерявший чувство реальности. — Расскажи, как тебе хорошо. — Чуя провёл ладонью по его спине и шлёпнул по заднице, заставив практически взвыть и сжаться на его члене. — Расскажи, как тебе нравится то, что я с тобой делаю. — Блядь… Я не могу, мне… мне хорошо, просто… невыносимо… — простонал Дазай и притёрся ягодицами к его ладоням, чувствуя себя восхитительно заполненным и раскрытым и не испытывая ни малейшего стыда за это. — Чуя. пожалуйста, я не могу больше... — Что именно ты не можешь? — Чуя остановился. Замер, просто сжимая пальцами его ягодицы и уже не вздёргивая за бёдра всякий раз, когда колени Дазая слабели настолько, что отказывались держать. Он просто ждал, чёрт возьми, ждал, что Дазай ответит ему, и, твою мать, в этот момент Дазай практически ненавидел его. — Я тебя ненавижу! — простонал он, мотая головой. — Трахни меня, я хочу кончить, господи, Чуя, пожалуйста! — Уже лучше, хоть и недостаточно, — усмехнулся Чуя за его спиной так спокойно, как будто это не Дазай сейчас сжимался на его члене, пытаясь получить больше. Надавил на поясницу, наклонился к самому уху, шепнул: — Ложись, детка, — и вместе с ним опустился на кровать, придерживая за бёдра, чтобы оставаться внутри. Навалился сверху, целуя плечи и спину, раздвинул ягодицы и вошёл глубоко, до предела, хотя, казалось, глубже уже некуда. — Ты так стонешь, что у меня мозги отказывают. В следующий момент на его горло легли сильные пальцы, сжимая и сдавливая, и Дазай запрокинул голову, не открывая глаз, стремясь поймать больше ощущений — от прикосновений, слов, от ощущения одновременной просто непозволительной уязвимости и защищённости, от осознания того, что, как бы он ни подставился и ни открылся, Чуя никогда не причинит ему боль намеренно и не воспользуется его слабостью в своих целях. Это было, возможно, глупо и наивно, особенно учитывая недавнее предательство, но Дазай до безумия хотел верить в это. И верил. От ощущения той самой уязвимости и доверия срывало крышу, Дазай полностью отдался ощущениям, чувствуя, как на горле осторожно, но уверенно сжимаются чужие пальцы, практически перекрывая доступ воздуха, а ритмичные глубокие толчки выбивают из тела всю боль, слабость и неуверенность. Чуя буквально брал его, грубо, уверенно, жёстко, присваивал себе каждым движением, без сомнений в том, что Дазай хочет принадлежать ему, и от понимания всего этого у Дазая окончательно слетали тормоза. Он не понял, в какой момент ощущений стало слишком — слишком много, слишком больно, слишком хорошо, до умопомрачения и сорванного к чертям голоса. В голове словно что-то взорвалось, по телу прокатилась горячая волна, и он понял, что кончил, уже после того, как это произошло — потому что в момент оргазма будто на мгновение отключился, забыв, на каком он свете, забыв обо всём и полностью отдав Чуе контроль над собой. Если раньше казалось, что ему жарко, то сейчас он буквально сгорал дотла в адском пекле и не хотел ничего другого. Дазай никогда прежде такого не испытывал, но именно в этот момент понял, что именно этого ему не хватало всегда — перезагрузки, взрыва, полного выключения из реальности, пусть на короткое мгновение, но за это мгновение он словно стал другим человеком. В это мгновение он словно обрёл свободу, полную и окончательную, и главным в этой свободе была свобода от прошлого — её заменили собой новые ощущения, осознания и… Чувства. Именно чувства были главным. Тем, что связывало их с Чуей — сейчас и, Дазай надеялся, в будущем. То, что было между ними, не было просто сексом — оно имело под собой нечто гораздо более глубокое, то, без чего Дазай не смог бы довериться Чуе так, как доверился, всецело, без остатка и страха. Здесь и сейчас, а, возможно, и гораздо раньше между ними закручивалось, становясь всё прочнее, нечто настоящее и искреннее, то, что все ищут порой всю жизнь, но вовсе не всем суждено найти. Он вздохнул полной грудью — было немного сложно, учитывая, что Чуя лежал на нём и шумно дышал в шею, то и дело касаясь её губами — и расслабился. Тело превратилось в одно сплошное дрожащее от удовольствия желе, в голове царила блаженная пустота. Шевелиться не хотелось, говорить — тем более. Дазай лежал щекой на подушке, восстанавливая дыхание, рассматривал тёмное небо за окном и думал о том, что утром проснётся не просто в отличном настроении, а с готовностью действовать и побеждать. Почему-то он был в этом уверен. — Я слышу, как ты думаешь, завязывай, — пробурчал Чуя ему в плечо и, чмокнув его, с недовольным стоном отлепился от его тела. — Не могу, — расслабленно пробормотал Дазай, прикрыв глаза. — Моему мозгу нужно о чём-то думать, если тело ничего не делает. — Ну конечно, — фыркнул Чуя, осторожно вышел из него и с шумом обрушился на постель рядом с ним. — Могу ещё раз трахнуть, хочешь? — Если надеешься, что откажусь, то зря. — Дазай, поёрзав, улегся на бок, лицом к нему, и улыбнулся. — Правда, сомневаюсь, что сможешь затрахать меня до невменяемого состояния. — Звучит как вызов. — Чуя стащил презерватив, завязал его и бросил на пол. Повернулся к Дазаю и, блестя глазами, ухмыльнулся. — О чём думаешь хоть? — Да так. — Дазай пожал плечами — в его положении было не особо удобно. — О том, как докатился до такой жизни, наверное. Чуя на это только закатил глаза и адресовал потолку усталый взгляд. — Ты дохуя заморачиваешься из-за всего подряд. — Он зевнул, прикрыв рот ладонью, подгрёб Дазая под бок, оставил тяжёлую горячую руку покоиться на бедре, поцеловал в висок. — Хватит уже рефлексировать, просто живи. — Я пытаюсь. — Дазай, вздохнув, прижался к нему вплотную и расслабился. — Это сложно, знаешь. — Знаю. — Чуя слегка потянул его за волосы и, когда Дазай оторвал голову от его груди, почти невесомо поцеловал в губы. — Но ты должен двигаться дальше. — Он с видом «как же заебала ваша мозгоебля» посмотрел Дазаю в глаза. — Я не особо спец во всяких душеспасительных беседах, поэтому могу посоветовать расслабиться и принять всё, что с тобой произошло, как, хрен его знает… — он неловко пожал плечами, — опыт, что ли. Теперь ты будешь лучше разбираться в людях. Особенно в тех, кого пускаешь в свою постель. — Он усмехнулся и уложил Дазая головой обратно на свою грудь. — Ко мне, как ты понимаешь, это не относится. Я во всех смыслах охуенен. Он коротко рассмеялся, давая понять, что это шутка, но Дазай вполне серьёзно заявил: — С этим даже спорить не хочется. — Отлично. — Чуя вновь зевнул и обнял его одной рукой. — Тогда спокойной ночи. — Спокойной ночи, — пробормотал Дазай в ответ и закрыл глаза. Какое-то время он лежал, прислушиваясь к ровному глубокому дыханию Чуи — тот спал, как человек, совесть которого кристально чиста, и, честно говоря, Дазай от души ему завидовал. Его самого призраки прошлых ошибок не отпускали даже ночью, заставляя просыпаться и мучительно размышлять о том, что он когда-то сделал не так и как это можно было тогда исправить. Но возможно, сейчас, после откровенного разговора с Чуей и… всего остального, это изменится. По крайней мере, при мыслях о прошлом в груди больше не сжималось так тоскливо-стыдливо, безнадёжно почти. Теперь там поселились новые чувства, и главным из них была надежда — на то, что теперь всё будет хорошо. На то, что они с Чуей — действительно нечто большее друг для друга. Если бы это можно сделать религией, то Дазай без сомнений стал бы её адептом, даже если бы остался единственным. Персональная религия и Чуя в роли персонального божества — звучит просто отлично. Дазай хмыкнул и улыбнулся в ответ на эту нелепую, но отчего-то невыносимо тёплую и вдохновляющую мысль. Пошарил рукой по постели за спиной в поисках покрывала и, найдя его, накрыл их с Чуей. Закрыл глаза, расслабленно выдохнув, и устроил голову на его груди. Остывающее тело приятно холодил ночной воздух, врывающийся в распахнутое окно, и Дазай краем засыпающего сознания подумал, что надо бы, наверное, его закрыть. И сам не заметил, как уснул.

***

Просыпаться от тревожного звонка телефона — не лучший вариант. Но другие варианты в жизни Дазая случались редко, и сегодняшнее утро приятным исключением не стало. Вздохнув, Дазай нашарил на тумбочке требовательно трезвонящий телефон и, приоткрыв один глаз, посмотрел на экран. Номер был незнакомый — а в его профессии звонки с незнакомых номеров обычно означали, что у него есть либо работа, либо проблема. И в девяносто девяти процентах случаев эти пункты совпадали. — Кто бы это ни был, я убью его, — хрипло пробормотал Чуя за его спиной и завозился, вполголоса бормоча ругательства. Придвинулся к Дазаю и перекинул руку через его талию, прижав к себе, как будто не собирался отпускать. Дазай прикрыл глаза, чувствуя, как Чуя целует его плечи и спину — мягко, едва касаясь, совсем не так, как ночью, но от этого не менее будоражаще. Прикосновения расслабляли, заставляя думать ну совсем не о работе, и Дазай так увлёкся этими мыслями, что опомнился только тогда, когда телефон перестал звонить. — Кому надо — перезвонит, — резонно рассудил Чуя и провёл рукой по его голому бедру. — Тебе тоже доброе утро. — Дазай улыбнулся. — Кофе или спим дальше? — Спим, конечно. — Чуя душераздирающе зевнул. Телефон зазвонил снова. — Твою мать! — выругался Чуя. — Пусть идут нахуй, они время видели? — Половина седьмого. — Дазай со вздохом разочарования опёрся о локоть, изучая входящий номер. — Извини, мне надо ответить. — Ладно уж, разрешаю, — проворчал Чуя. — Ты ведь охренеть какой занятой. Но руки с бедра не убрал. Дазай усмехнулся и ответил на вызов. — Слушаю. — Господин Дазай Осаму? — поинтересовался хорошо поставленный мужской голос. — Да, это я. — Дазай моментально напрягся, анализируя тон — такой же требовательный, каким был звонок. — С кем я говорю? — Вас беспокоит Полицейское управление Йокогамы, старший следователь Миноура. Здесь господин Мори Огай, и он утверждает, что вы его адвокат. Дазай положил руку поверх руки Чуи, которой тот медленно скользил по его бедру, останавливая, и сел в кровати. Остатки сна слетели, как не бывало. Дазай прижал телефон к уху плечом и, игнорируя недовольное ворчание Чуи, встал с кровати. — Что случилось с господином Мори? — спросил он, роясь в шкафу в поисках штанов. Насчёт того, кто тут чей адвокат, он решил пока не уточнять. Хотя, конечно, формулировка вызывала много вопросов. — Господин Мори задержан сегодня утром по обвинению в убийстве Такеши Цуджимуры, — отчеканил Миноура. — И если вы действительно его адвокат, советую приехать в ближайшее время. Работы вам предстоит очень много.