Механик

Приезжая в места, где жил ребенком, отчаянно ищешь встречи с самим собой. Вот только тебя там больше нет прежнего, да и места уже совсем не те… Дазай прижался лбом к иллюминатору, глядя на вечерний Хоккайдо, проплывающий где-то далеко внизу. К вечеру остров затянул лёгкий туман, и тысячи городских огней, неверным светом мерцающие сквозь него, казались почти призрачными, как будто существующими только лишь в его воображении. Горы же, наоборот, словно выросли и приблизились, угрожающе темнея совсем рядом. Дазай достаточно поездил по Японии, чтобы с уверенностью утверждать, что большие города не слишком отличаются друг от друга. В особенности если располагаются где-то поблизости (а в Японии поблизости располагается буквально всё). Большие города на удивление схожи многим: архитектурой, темпом жизни, названиями улиц, статистическим количеством баров, ресторанов и деловых центров на квадратный километр площади и условную тысячу населения. Но вот чувства каждый город вызывает разные. Этим они, пожалуй, похожи на людей. У каждого свой характер, своя история, атмосфера. Своё отношение к горожанам и гостям. Есть города, в которых тебе легко и комфортно, где у тебя всё получается, где даже дышится будто бы глубже, а нужные события и судьбоносные встречи случаются сами собой. Но есть и другие — алчные и жестокие, города-хищники, которые высасывают последние силы, только бы хоть ненадолго насытить свою неуёмную жажду власти, денег, престижа и неизвестно чего ещё, а потом выплёвывают тебя на обочину жизни, как отработанный материал, ненужный и не представляющий интереса. С провинциальными городами совсем другая история. Любой провинциальный город — то ещё болото, оно заманивает, засасывает и не отпускает, и если в тебе нет достаточно сил, чтобы вырваться, ты так и останешься там. Увязнешь в трясине и ничто и никто тебе не поможет. Это одновременно нормально и страшно. Нормально, потому что кого-то вполне устраивает такое положение дел. Кто-то любит свой маленький уютный (хотя как сказать) мирок, потому что трепещет перед большим и не чувствует в себе таланта и смелости покорять вершины небоскрёбов, чартов и списков Форбс. Но для некоторых страшнее этого нет ничего на свете: медленного загнивания в ограниченном пространстве и будто застывшем времени, годами, десятилетиями повторяющегося дня сурка в окружении одних и тех же людей, вещей и вновь и вновь повторяющихся событий. Для них риск — неотъемлемое свойство жизни, а пресловутая стабильность и устроенный быт — синонимы пораженчества и упадка. Дазай был именно из таких людей. Спотыкаясь, ошибаясь, изо дня в день руками, ногами, зубами, пробивая, выгрызая, отвоёвывая себе место под солнцем, топчась по головам столичных снобов и авторитетов, не брезгуя никакими методами и от души пренебрегая общественным мнением о себе, он ни секунды не жалел, что когда-то уехал отсюда. Что он делал бы, если бы остался? Наверное, повесился бы спустя пару лет от долбаной этой безысходности, да и поделом. А может, женился бы на простой девчонке с соседней улицы, которая нарожала бы ему кучу детишек, устроился на самую обычную (но в глазах местных наверняка крутую) работу и до конца жизни так и не узнал бы о себе всей правды. Подумав так, Дазай внутренне содрогнулся. Правда, какой бы неприглядной она ни была, лучше и чище самой красивой и причёсанной лжи. Пожалуй, услышь от него столичные коллеги по цеху подобные рассуждения, подняли бы на смех за лицемерие и цинизм, но Дазай всегда знал это. Знал — но применить к себе не мог. Когда годами учишься изворачиваться и лгать, только бы достигнуть цели, поневоле перестаёшь видеть другие пути. А вот для кого-то правда — всегда единственно верный путь. В самом скором времени Дазаю предстояла встреча именно с таким человеком, и он этого… нет, не боялся, но то самое неприятное, разъедающее изнутри чувство, что не сумел, не оправдал чьих-то надежд, не смог дотянуться до кем-то выдуманного беспрекословного идеала, точило его изнутри с тех самых пор, как закончился его разговор с матерью. Он знал, что рано или поздно им придётся встретиться, но, будь его воля, оттянул бы этот момент до последнего. Это до чьих-нибудь похорон, что ли, ехидно усмехнулся внутренний голос. Судя по последним событиям, до них не так уж и далеко. Дазай приказал ему заткнуться и вновь уставился на горы. Затянутые синеватой дымкой, они молчаливо и грузно возвышались на горизонте, и Дазай вдруг с неистовой силой захотел вернуться обратно. В Йокогаму, к Чуе, и Одасаку, и Кёке, и Ацуши, который, наверное, уже приехал и завтра будет весь день рассказывать захватывающие европейские истории, которые Дазай, конечно, услышит позже в пересказе Одасаку, приправленные леденящими душу подробностями о приключениях простого японского студента в стране легендарной мафии и не менее легендарных спагетти. Это всё, конечно, прекрасно, но сейчас ты должен быть здесь, дорогуша, вновь встрял чёртов внутренний голос, как будто его кто-то спрашивал. Исполни свой долг, твою мать, и вали на все четыре стороны. Дазай медленно вдохнул, выдохнул и обречённо согласился. Да, он действительно должен быть здесь. И он действительно задолжал. До конца своих дней не расплатится. Надежду вселяло лишь то, что он всё-таки вырвался. Несмотря на все препятствия, сделал себе карьеру и имя, и плевать, что весьма сомнительные. Плевать. Он даже думать не хотел о том, что было бы, если бы тогда, десять лет назад, послушал «разумные» доводы «мудрых» людей и остался здесь, не решившись даже попробовать. Если не хватает духу изменить свою жизнь, остаётся только ныть или сдохнуть. Не сказать, что Дазай никогда не размышлял о втором варианте — но лишь тогда, когда становилось совсем плохо. Но даже в те чёрные дни он и в страшном сне не помышлял о возвращении. Он еще не всё доказал этому миру. И себе тоже не всё доказал. Наверное, это что-то из детства. Отчаянное желание справедливости, жизненной, не какой-то ещё, неведомой мальчику из простой семьи, в которой, помимо него, воспитывалось ещё двое детей, мать домохозяйка, а отец — уважаемый человек, не какой-то там хрен с горы, — ни разу в жизни не брал взяток, даже в те времена, когда они едва сводили концы с концами. Потом, конечно, всё наладилось, отец быстро пошёл на повышение, жить стало легче, но пропасть между ними от этого только углубилась. Чем ревностнее отец относился к своей работе, чем более ярким и, мать его, достойным примером он был для всех вокруг, тем меньше Дазай хотел когда-нибудь стать похожим на него. Он никогда не понимал этого: как можно, проявляя снисхождение к совершенно чужим людям, ни разу не дать того же собственному сыну, который, вообще-то, далеко не дурак и всегда подавал большие надежды. И так же всегда, даже сейчас, если разобраться и говорить честно, пытался доказать, что достоин, мать его, носить фамилию собственного отца. С ума сойти, ему скоро тридцатник, а туда же. Долбаные детские травмы. — Наш самолёт прибывает в аэропорт Хакодате, — сообщила ослепительно красивая стюардесса. — Пожалуйста, уберите откидные столики и пристегните ремни. Убедитесь, что ваши мобильные телефоны выключены. Через несколько минут мы начнём заходить на посадку. Вот и всё. Пора возвращаться в реальность, Осаму. Дазай вздохнул, сбрасывая груз невесёлых мыслей. Дисциплинированно пристегнулся и под одобрительным взглядом соседки — пожилой и худощавой, но по её лицу угадывалось, что в молодости она разбила не один десяток сердец, — аккуратно убрал сперва её, а после и свой столик. — Благодарю. Вы надолго к нам? — негромко поинтересовалась она, деликатно кашлянув. Дазай с любопытством уставился на неё. — С чего вы взяли, что я не местный? — Вид у вас слишком уж столичный, молодой человек, — лукаво улыбнулась та. — Костюм явно дорогой, обувь хорошая, да и красивый вы очень, и взгляд такой, словно приказывать привыкли. У нас здесь народ попроще, знаете ли. — Ничего себе. Вы случайно не из полиции? — Дазай даже не нашёлся, что возразить, но её откровенность странным образом располагала к себе. — Я просто очень люблю детективы, — подмигнула она, и Дазай окончательно растаял. Он пожал плечами, ухмыльнулся и кивнул: — Вы правы. Я уже давно не живу здесь. Приехал повидать маму. Она… — Он запнулся и отвёл взгляд. — Болеет. А ты за два года ни разу не навестил её, мудак. Дазай сжал губы, ругая себя за неуместную откровенность. Нахрена вообще сообщать такое постороннему человеку? Похоже, он действительно слишком долго молчал, и правда начала сама вываливаться наружу, без его на то осознанного согласия. — Желаю ей скорейшего выздоровления, — серьёзно сказала женщина после многозначительной паузы. — И вам терпения. Когда близкие болеют — это очень неприятно. — Да уж, лучше бы сам заболел, — эхом отозвался Дазай. — А вот такого про себя никогда не говорите, — неожиданно строго заявила она. — Каждому выпадает своё испытание, по силам, и не нужно ими мериться. То, что лично вы не страдаете от того, от чего страдают ваши близкие, не значит, что вам достаётся меньше. Дазай покосился на неё с удивлением. Каким-то странным образом пожилая незнакомка озвучила его собственные мысли, вернее, тот ответ на них, который всегда представлялся ему не слишком-то удобным с точки зрения морали и эмпатии, но вполне справедливым. — Наверное, вы правы, — задумчиво сказал он наконец. — Конечно, я права, — снисходительно улыбнулась она. — Я прожила долгую жизнь, поверьте, я очень много о ней знаю. Но, — она лихо пожала плечами, — далеко не всё, так что собираюсь ещё лет десять помозолить глаза внукам и правнукам. Пусть не надеются так быстро от меня избавиться. — Уверен, они вас любят, — искренне рассмеялся Дазай, чувствуя какое-то странное облегчение. Прежде он не верил в случайности, но встреча с Чуей заставила его иначе посмотреть на то, что с ним происходит. Возможно, именно случайности делают жизнь жизнью, а не существованием? Он где-то слышал — опять же, мимоходом, — что фраза, сказанная вскользь, как будто бы невзначай, может быть тем самым путеводным знаком, который ждёшь от вселенной. Поводом изменить привычный маршрут, поменять быт, исполнить мечту или отменить встречу — всё зависит от того, насколько всерьёз ты относишься к случайным мелочам. Ничего не стоит пройти мимо, но если в один из дней попробовать им последовать… Возможно, всё изменится к лучшему? Сейчас Дазай чувствовал себя именно так: как будто стоял на пороге чего-то важного и одновременно очень простого, того, что может случиться с каждым, но случается в итоге далеко не со всеми. Лишь с теми, кто доверяет себе — и любит себя, несмотря ни на что, настолько, чтобы позволить себе свободу выбора. Выбора своего пути, партнёра и того, стоит ли воспринимать всерьёз мимолётные знаки судьбы. — Любят, конечно, им деваться некуда, — фыркнула его собеседница. — Они ведь не хотят, чтобы всё наследство после моей смерти досталось дому престарелых. Она коротко, но заразительно рассмеялась, прикрыв рот ладонью, и Дазай восхищённо покачал головой. Хотел бы он сохранить такое присутствие духа, дожив до столь преклонных лет. Самолёт начал снижение, и они, кивнув друг другу, не сговариваясь, прекратили диалог. Получив багаж, Дазай вышел из здания аэропорта, купил кофе в на первый взгляд более-менее презентабельной кофейне и присел на высокий барный стул. Часы показывали начало одиннадцатого. Минут десять на то, чтобы собраться с мыслями, у него есть. Встреча с прошлым — это всегда сложно. Особенно если это такое прошлое, о котором вспоминать не то что не хочется — хочется переписать жизнь заново, как долбаную книгу, вычеркнув ошибки и сочинив нового идеального себя. Но жизнь — не книга, и переписать её нельзя. В отношениях с прошлым есть лишь два пути: или до конца жизни о нем сожалеть, или же попытаться исправить все, что можно исправить, а потом без сомнений и колебаний оставить его позади. И жить дальше, без сожалений о несбывшемся и бессмысленных «что было бы, если бы?..». Интересно, встретились бы они с Чуей, сложись его жизнь чуть более правильно? Дазай почувствовал, как при мысли о том, что они с Чуей могли никогда и не найти друг друга, что-то внутри болезненно сжалось и заныло тоскливо, как брошенный любимым хозяином умирающий пёс. Наверное, это смешно, глупо и слишком похоже на слабость, но он не представлял своей жизни без Чуи. И дело даже не в том, что он слишком много себе надумывал (прямо скажем, не без этого). Несмотря на то, что в последнее время позволял себе чуть больше, он по-прежнему оставался собой и по-прежнему трезво смотрел на вещи. Иронично, но сейчас, благодаря Чуе, он был гораздо больше собой, чем когда-либо прежде. Чуя изменил его навсегда. Позволил ему быть тем, кем ему всегда быть хотелось. Именно поэтому Дазай не мог представить своей жизни без него. Не вопрос, конечно, все без всех могут, но… Почти наверняка, расстанься они — по любой причине, неважно, — Дазаю пришлось бы отказаться от той весомой части себя, которую, кроме Чуи, не знал и не видел прежде никто. И никто, кроме него, не увидит. И… Разве это жизнь? Дазай не понаслышке знал, что такое «до» и «после». И почему, после «после» к «до» уже не возвращаются. Он глотнул кофе — тот оказался слишком горячим, так что Дазай обжёгся и едва не опрокинул на себя стакан. Пожалуй, это было необходимо, чтобы немного прийти в себя. Из-за всех этих мыслей его совсем размотало. Чуя в ответ на заявление, что он улетает домой до среды, только спросил, что из вещей ему собрать и привезти. Дазай был ему за это чертовски благодарен: за отсутствие вопросов, на которые не знал, как ответить, за понимание и принятие без слов. Здесь и сейчас на это вряд ли стоило надеяться. Он возвращался к своему прошлому, которое, так или иначе, оставалось его забытым, отодвинутым в сторону до поры настоящим — и должен был разобраться с этим хотя бы для себя. Как ни оттягивай неизбежное, рано или поздно наступает момент, когда с ним придётся столкнуться. Что ж… Пора. Дазай выбросил пустой стакан в урну, подхватил дорожную сумку и направился к стоянке такси.

***

Провинциальное такси Дазай не любил ещё больше, чем провинциальные города, так что к тому моменту, когда они, наконец, прибыли в Хокуто, он уже изнывал от нетерпения и буквально вывалился из машины, стоило только той затормозить рядом с домом. Мама, конечно, ждала его. Сидела на скамейке под раскидистым вязом, который когда-то, в далёком детстве Дазая, посадил его отец, сложив руки на коленях, и смотрела на него с улыбкой. Дазай сглотнул горькую слюну, уронил сумку на землю и шагнул к ней. — Мам… Ты так похудела, — только и смог выдавить он. Мама на это только укоризненно покачала головой, поднялась, шагнула ему навстречу и заключила в объятия. — Здравствуй, Осаму, — сказала она, но голос сорвался на его имени, а тонкие длинные пальцы вцепились в его плечи. Дазай обнял её в ответ и… Господи, как вообще он мог за столько чертовых месяцев ни разу её не навестить?! Нет, он звонил, конечно, но в последнее время всё реже. А она за два года ни словом не обмолвилась о том, что с ней происходит, и наверняка потому, что не хотела его волновать. Она всегда слишком храбрилась даже в ситуациях, когда этого делать не стоило. А все вокруг, включая Дазая, любимого, чёрт бы всё побрал, сына, только воспринимали это как должное, предпочитая ничего не замечать и вариться в собственных проблемах. Как же это всё… Неправильно. Отчаянно борясь со вновь нахлынувшим чувством вины, Дазай неловко уткнулся носом в её плечо и, преодолевая отвращение к себе, спросил: — Отец дома? — Уехал с мальчиками на рыбалку ещё вчера вечером, — ответила она, и Дазай с облегчением выдохнул: мама всегда идеально угадывала момент, когда они могли побыть наедине. С отцом у него никогда не ладилось. Вернее, если и ладилось, то только в самом раннем детстве — до тех пор, пока он не начал в открытую высказываться против отцовского мнения и решений, которые в их семье никогда никем не оспаривались. Порой у него возникало стойкое ощущение, что отец его просто… терпит, что ли? И чем больше Дазай старался доказать своё и добиться его одобрения, тем больше они отдалялись друг от друга. Из троих сыновей именно Дазай достиг самых больших успехов в жизни, но все его победы для отца никогда не были чем-то по-настоящему значимым. По крайней мере, так всегда казалось, хотя хрен его знает, что там творится в голове у другого человека. Дазай не взялся бы утверждать наверняка ни за кого, тем более — за отца. Тот всегда был немногословным (если дело не касалось работы, конечно, там он как раз отрывался по полной), редко разговаривал с детьми о чувствах, предпочитая воспитывать их «не слюнтяями» и всё в таком духе. Пожалуй, это стандартная проблема большинства мужчин, которые хотят стать хорошими отцами и научить своих растущих сыновей быть настоящими мужчинами. Вот только в процессе этой учёбы они теряют главное: для того, чтобы быть хорошим отцом, нужно в первую очередь оставаться хорошим человеком. Дети всегда будут похожи на своих родителей. И воспитывать собственных детей будут по образу и подобию. Это не порочный круг, его можно разорвать, но лишь в том случае, если вовремя остановиться и по-настоящему обратиться к себе — не для того, чтобы вечно спорить с собой, а для того, чтобы наконец-то себя услышать. Дазай всегда считал, что ему повезло унаследовать от отца не чёрствость характера, а немалую долю прагматичности и здоровый скептицизм. Но вот умением чувствовать он пошёл в мать и сейчас, когда судьба столкнула его с Чуей, был несказанно рад этому. Для Чуи выражение чувств тоже оказалось непростой задачей, так что будь ещё и Дазай эмоциональным бревном, ничем хорошим это точно не закончилось бы. Умение чувствовать вовсе не равно мягкотелости — и об этом мужчины, стремящиеся стать хорошими отцами, тоже очень часто забывают. — Я приготовила крабов. — Мама подмигнула ему, и Дазай расплылся в улыбке. — Пойдём в дом, ты, наверное, устал с дороги? — Да всё нормально, — промямлил Дазай, поднимаясь за ней на крыльцо и привычно пригибая голову, чтобы не удариться о низкую притолоку. Мама только цокнула недоверчиво и, обернувшись на ходу, сказала: — Понятия не имею, как ты умудряешься выигрывать в этих своих судах, ты ведь совершенно не умеешь врать. «Просто врать тебе у меня нет нужды», — с нежностью подумал Дазай. Сбросил у порога ботинки и по широкому тускло освещённому коридору прошёл мимо погружённой в полумрак гостиной. В доме пахло по-прежнему: деревом, и тростником, и, едва заметно — благовониями, которые мама раньше жгла каждый вечер и, похоже, за десять лет не утратила этой своей привычки. Зато на кухне, несмотря на распахнутые настежь окна, чувствовался отчётливый запах свежей рыбы — ну конечно, мама ведь крабов готовила. Говоря честнее и проще, здесь по-прежнему пахло домом и, усаживаясь на татами, Дазай невольно поймал себя на мысли, что соскучился. Не только по маме — хотя по ней, конечно, сильнее всего, — но и по тому почти забытому ощущению из далёкого детства, когда ещё был слишком мал и своими «не хочу» и «не буду» вызывал у отца умиление, а не раздражение. Ощущению спокойствия и тепла, и того, что всё обязательно будет хорошо — стоит только вернуться сюда, прилечь на свой старый футон, удобно промятый в нужных местах, и уснуть, не думая ни о чём. Дазай почти забыл, как это чувствуется — когда всё хорошо. Когда ничто не тревожит, когда уверен в себе, в завтрашнем дне и во всех, кто находится на расстоянии полушага от тебя, кто настолько прикипел к тебе чувствами, ощущениями, эмоциями, что отпустить этого человека из своей жизни ты уже не сможешь без непоправимых потерь для себя. Когда, что бы ни случилось, можешь вернуться домой, будучи уверенным, что там тебе не придётся вести ещё одну битву. Это, в общем-то, почти уже даже не страшно: Дазай привык к битвам. Если разобраться, его жизнь всегда была одним сплошным полем сражения, менялись лишь декорации и действующие лица, а передышки, чтобы набраться сил, становились всё короче. Когда Сасаки предала его, он думал, что на этом всё, что больше никогда и никого не пустит дальше обозначенной черты, что не сможет никому больше довериться. Этот бой он проиграл ещё до того, как тот начался, и самое безнадёжное состояло в том, что у него никогда не было ни единого шанса на победу. Но это он понял лишь спустя время — драгоценное время его единственной жизни, которое уже не вернуть. Он не надеялся на второй шанс — потому что искренне считал, что недостоин. Кто угодно — достоин. Кто угодно, кроме него. Но оказалось, что он ошибался. Ему дали второй шанс — с Чуей. Он не имел права его упустить. Дазай провёл рукой по волосам, наблюдая за тем, как мама суетится, накрывая на стол. От предложения помощи она решительно отказалась, заявив, что пока ещё в состоянии накормить поздним ужином своего уставшего с дороги сына, так что Дазай просто сидел, уперев локоть в колено и наслаждаясь редкой минутой уюта и тишины. Тишина бывает разной. Порой она и не тишина вовсе, а наполнена звуками, как концертный зал во время премьеры симфонии, но ты словно в вакууме, и пустота поглощает тебя, разбитого, растерявшего в бессмысленных битвах последние силы и более не способного к сопротивлению. Порой тишина оглушает, заставляя чувствовать собственное полное и безоговорочное одиночество. Порой помогает. Порой убивает. Порой спасает души. Сейчас вокруг Дазая царила тишина совершенно особого рода — уютная и тёплая, обволакивающая, как мягкий плед в ненастный вечер, и благодаря ей он чувствовал себя будто бы наедине с самим собой. Точно так же он ощущал себя в молчаливом присутствии Чуи. Просто Дазаем Осаму. Не крутым адвокатом, не проигравшим ни одного, даже самого сложного и неоднозначного дела (других у него просто не было, так уж повелось), не человеком, чей счёт в банке (уже, конечно, нет, но не суть) равнялся сумме, которую большинству людей не заработать за всю жизнь, не беспринципным, надменным и циничным гондоном, которого, кроме собственной выгоды и репутации лучшего, не интересует больше ничто и никто. Просто Дазаем Осаму. Обычным человеком, молодым мужчиной, недавно справившим двадцатисемилетие, каждый день посвящающим любимой, в общем-то, работе, в детстве и юности отлично игравшим в шахматы и мечтавшим помогать людям, любившим животных, когда-то подававшим большие надежды выпускником самой обычной школы самого обычного провинциального городка, похожего на тысячи других по всей Японии. Просто Дазаем Осаму. Собой. Самое удивительное состоит в том, что так можно себя чувствовать в присутствии другого человека — но этот человек непременно должен быть самым близким. — Ну вот, — удовлетворённо улыбнулась мама, поправляя фартук и присаживаясь за стол напротив него. — Я, пожалуй, с тобой перекушу. Готовила по новому рецепту, должно получиться вкусно. — Очень вкусно, мам, — заверил её Дазай, вгрызаясь в крабовое мясо и внезапно чувствуя просто зверский аппетит. Он нисколько не лукавил: мама всегда хорошо готовила, но этот талант он, к сожалению, от неё не перенял. А ведь мог бы когда-нибудь приготовить для Чуи ужин из трёх блюд. Дазай понял, что ему очень хочется однажды удивить Чую чем-то подобным. Доказать, в конце концов, что не всё потеряно и не такой он бытовой инвалид, каким может показаться. Просто он всегда предпочитал не тратить время на рутинные повседневные дела. Но, возможно, в них тоже есть своя прелесть. Чуя на выходных, сооружая для них не то поздний завтрак, не то ранний обед, обмолвился, что любит готовить, особенно по утрам, когда время есть. Что это, мол, заряжает энергией и задаёт настрой на весь день, вроде медитации. Медитирующим Чую Дазай вообще никак не представлял, но вот вдохновлённо сооружающим какие-нибудь воздушные блинчики (желательно в одном фартуке, без ничего) — очень даже. — Ты так загадочно улыбаешься, — с хитрым видом прокомментировала мама, внимательно его разглядывая. Дазай спохватился и уткнулся взглядом в тарелку. Похоже, он на несколько мгновений совсем забылся. Замечтался, очень вовремя, конечно. Хотя не замечтаться — та ещё задачка, когда твой парень Чуя Накахара, так что Дазай великодушно себя простил. — Извини, — пробурчал он с набитым ртом. — Ты давно так не улыбался, — заметила мама. — Ты меня просто давно не видела, — ляпнул Дазай и тут же обругал себя идиотом. Но мама не то не обратила внимания на эту очевидно болезненную для них обоих констатацию факта, не то намеренно решила не развивать тему. — Как у тебя дела на работе? — осторожно спросила она, когда Дазай, утолив первый голод, припал к пиале с водой. — Нормально, — Он пожал плечами, вытирая руки ошибори. — Работы много, мы с Одой уже не справляемся. Всё идёт, расширяться планируем. Только я не хочу о работе, так что давай не будем, ладно? Упоминание работы, учитывая, что дела у него, вообще-то, шли не лучшим образом, нагоняло тоску. К тому же, этот разговор мог невзначай привести к тому, что придётся рассказать о том, что ему сейчас негде жить, а это последнее, о чём Дазай хотел рассказывать матери. — Как скажешь. — Мама подняла руки, демонстрируя полное согласие. — Когда работы много — это хорошо. — Она вздохнула. — Не приходится коротать вечера в одиночестве. — Не вижу связи, — фыркнул Дазай, хотя, безусловно, видел, да ещё какую. Его семья не знала о Сасаки — никто, кроме Даичи, и тот обещал хранить информацию в тайне до момента, пока Дазай сам не захочет рассказать. До тех пор, пока не решится, или, что вернее, Сасаки не позволит. Она почему-то была резко против знакомства с родителями (и Дазая, и своими собственными), и в итоге они поженились втайне ото всех. Дазай до последнего не понимал, почему, но потом ему, конечно, всё стало ясно в момент. И когда ему всё стало ясно, он понял, что правильно сделал, сохранив свою женитьбу в секрете — и был бесконечно благодарен своему невероятному старшему брату, которому, вообще-то, полагалось до конца жизни держать на него обиду, если не злость. Дазай не удивился бы, если бы так оно и случилось, но знал, что Даичи — не из таких людей. Он не обижался и не злился на Дазая за то, что тот фактически лишил его блестящего будущего, и впоследствии, женившись на Рин и заведя собственных детей, изо всех сил вкладывался уже в них, словно стремясь догнать то, чего ему самому уже не светило достичь. В общем, мама о Сасаки не знала и, как большинство мам, переживала по поводу того, что у Дазая нет никого постоянного — то есть, человека, с которым он мог бы связать жизнь, как Даичи, родить двоих детей и жить счастливо до гробовой доски. Ох, мама, знала бы ты… — Ты всегда был трудоголиком, — продолжила мама, с грустным видом ковыряя крабовое мясо. — Неудивительно, что у тебя не хватает времени на личную жизнь. — Мам. — Что и говорить, твой отец точно такой же. Если бы я его за руку не отвела к алтарю, он и не женился бы никогда, наверное. — Мама словно не слышала его, демонстративно продолжая гнуть свою линию, и кто бы знал, как Дазай ну просто терпеть не мог эту её черту — хотя сам прибегал к точно такому же способу, чтобы добиться своего. — Так что ничего удивительного. Я одного боюсь, Осаму: как бы ты с такой работой совсем о себе не забыл. — Ма~ам. — Тем более, ты сам говоришь, что у вас с Одой-саном всё в порядке, — обличающе заявила мама, и Дазай в очередной раз убедился, что его непревзойдённое умение оборачивать аргументы государственных обвинителей против обвинения тоже досталось ему не от отца. — Может быть, пора и своей жизнью заняться? — Да мама! То, что у меня много работы, не значит, что у меня никого нет! — возмущённо выпалил Дазай — и захлопнул рот так быстро, что зубы клацнули. Мама в тот же момент оторвалась от еды и адресовала ему такой торжествующий взгляд, что Дазай понял: всё это было не чем иным как тщательно спланированной комбинацией с целью выудить из него интересующую её информацию. Вот же чёрт, Дазай, чтоб тебя, Осаму, гроза всех прокуроров Канагавы, ну в самом деле! И ведь не впервые же попадается на такой ерунде, но никак не может вовремя остановиться, идиот! Дазай подавил порыв со стоном побиться головой о деревянную столешницу и сделал вид, что мёртвые крабы в его тарелке — единственное, что его интересует в жизни. Ага, конечно. Не тут-то было. — Так. — Мама отложила палочки и, подперев подбородок кулаком, с улыбкой уставилась на него. — У тебя кто-то появился? Расскажешь? Твою мать. Ну он и вляпался. Дазай едва удержался от бессильных ругательств. Он вообще не собирался говорить с мамой о Чуе, тем более вот так вот с порога, но оно как-то так само получилось и… О боже… Она ведь теперь не отстанет. Он попал. Окончательно и бесповоротно. Чуя, прости, я такой идиот, ты даже не представляешь… — Ну и? — продолжала наседать мама. — Что это за девушка? — Слушай, давай не сейчас, ладно? — попытался съехать с темы Дазай, но мама строго постучала пальцем по столу и непреклонно заявила: — Выкладывай. А то Даичи уже надоел мне с рассказами о своих идеальных отношениях, я хочу послушать что-нибудь новенькое. Да уж, отношения Дазая — это точно что-то новенькое для их семьи. И совсем-совсем не идеальное. Идеальными они были только лишь для него — и, он надеялся, для Чуи тоже, но все остальные явно поставили бы эту характеристику под большое сомнение. Безусловно, все остальные могли идти нахер со своим особым мнением. Потому что отношения — это дело только тех, кто в них участвует, но никак не толпы посторонних. Вот только родителей посторонними никак не назовёшь. И их мнение о тебе, так или иначе, влияет на твою жизнь. Вряд ли мама его осудит, конечно, но… Дазай представил её реакцию и, чего уж там говорить, напрягся. В столице их с Чуей отношения вполне могли сойти если не за норму, так точно за то, что не заслуживало пристального внимания. Но здесь, в захолустье, где по-прежнему господствовали традиции и замшелая, никому не нужная мораль… Его могли понять как угодно, и большая часть из этого было бы неверным. — Осаму? — Мама, словно почувствовав неладное, нахмурилась и чуть подалась вперёд. — Есть что-то такое, о чём мне точно надо знать? Если эта девушка… — Мам… — Дазай закрыл глаза, собираясь с духом. — Это не девушка. Итак… Кажется, в его жизни стало слишком много многоточий. Пришла пора расставлять первые краеугольные точки. В интернете ему иногда попадались истории о том, как люди выходили из шкафа. Большинство из этих историй были историями о непонимании, неприятии, предательстве и позоре, историями об открытых недолеченных ранах, историями с плохим или неоднозначным концом. Не все из них были историями о настоящей любви. Но каждая из них была историей о преодолении и борьбе за себя настоящего — с обществом, друзьями, семьёй, собой. Дазай устал бороться. Он понятия не имел, как мама, один из двух самых близких ему людей, отреагирует на его признание. Пути назад не было, дальше могла быть только правда — но неожиданно для себя Дазай ощутил облегчение. Правда — тяжёлая штука. Одна из самых тяжёлых в этом мире. И одна из самых прекрасных. Если разобраться, то правда здорово упрощает жизнь, делает человека сильнее и лучше, заставляет его чаще оборачиваться к свету, смотреть на себя со стороны и брать ответственность на себя. И, самое главное — для неё никогда не бывает слишком поздно. Пока человек жив, он всегда может встать на её сторону, и его примут без вопросов и лишних слов. Возможно, конечно, разным неверующим, от которых порой зависишь, придётся подоказывать, что ты на самом деле не водишь их за нос, но в конечном итоге доказывать что-то кому-то нет нужды — главное, что сам знаешь, что теперь ты на правильной стороне, и это придаёт тебе сил. В полнейшей тишине Дазай шумно вздохнул и приоткрыл один глаз. Мама всё так же сидела напротив и смотрела на него, не мигая. Она больше не улыбалась, но Дазай с немалой надеждой обнаружил в её лице скорее удивление и непонимание, нежели недовольство, что обнадёживало. Он не дал себе времени передумать и дать задний ход. Всё уже было решено. — Это не девушка, — повторил Дазай, окончательно отрезая все пути к отступлению. — Это мужчина. Вновь воцарилась тишина. Дазай мог бы назвать эту тишину натянутой, но она таковой не была. Это была тишина недоумения, тишина осознания, тишина ошарашенная, но не неприязненная. Дазай ненавидел находиться в подвешенном состоянии, но он понимал, что маме нужно время на то, чтобы осознать то, что она только что услышала. И поэтому решил вновь обратить своё внимание на тарелку с едой. Вопреки ожиданиям, аппетит у него не только не пропал, но как будто бы даже усилился, так что он с удвоенным рвением принялся за уничтожение несчастных крабов. Спустя пару минут мама наконец откашлялась и с очевидным смущением заправила за ухо прядь волос. Она регулярно закрашивала седину, лет с шестнадцати, по её собственным словам, так что Дазай подозревал, что на самом деле её чёрные как смоль волосы на самом деле все седые. — Что ж... — многозначительно сказала она, не глядя на него. — Если ты планировал меня удивить, то у тебя получилось. А Дазаю внезапно стало смешно. Он допил воду, отставил пиалу в сторону и улыбнулся, наблюдая за смущением мамы. — Да, мам, — сказал он, решив добить — только непонятно, себя или же её. — Это мужчина. Его зовут Чуя, и он… — Дазай запнулся, потому что слово «охуенный» не слишком подходило для разговора с мамой, — замечательный. Тебе бы он понравился, я уверен. Мама испытующе посмотрела на него и вдруг спросила: — Ты его любишь? Дазай удивлённо вскинул брови. Так вопрос он не ставил, да и рано было говорить о любви. После Сасаки он зарёкся делать поспешные выводы. Они с Чуей просто... были вместе, и им было хорошо. Очень. — Я не знаю, — честно ответил он. — А он тебя? — Мама уже, похоже, оправилась от шока, и теперь перешла в привычную стадию допроса. Дазай почесал в затылке и пожал плечами. — Не знаю. На самом деле, мы совсем недавно вместе и как-то не говорили об этом. — Он усмехнулся. — Но знаешь, в одном я уверен: Чуя точно со мной не из-за денег. Даже думать об этом было как-то… фу. — У тебя есть его фотография? — Мама склонила голову к плечу, лукаво его разглядывая. — Да. Есть. — Дазай, поколебавшись, всё-таки вытащил из кармана телефон. Фотография Чуи была не на заставке, но висела закреплённая в галерее, причём Чуя об этом не знал. Дазай сфотографировал его в тот момент, когда Чуя что-то рассказывал, привычно широко, размашисто жестикулируя, так что снимок получился очень характерным и живым. Дазай протянул маме телефон, и та, осторожно взяв его, посмотрела на экран. — Он механик, — зачем-то прокомментировал Дазай. — Мы так и познакомились. Он мне машину ремонтировал. — У вас были бы красивые дети, — сказала мама, на этот раз повергнув уже его в состояние шока и заставив залиться краской. — Мама! Что за… Какие дети?! — Ну а что? — Мама вернула ему телефон и независимо пожала плечами. Её глаза смеялись. — Сейчас же есть всякое суррогатное материнство или что там. Почему бы и нет? А действительно — почему нет? Да, конечно, Дазай, давай ещё как влюблённая школьница испиши пару тетрадок своим именем и фамилией Чуи. Самый кошмар состоял в том, что при всей абсурдности и нелепости этой мысли она почему-то вызывала в Дазае гораздо больше тёплых чувств, нежели он ожидал. Мама вздохнула и посмотрела в окно. Перемену в её настроении было невозможно не заметить. — Знаешь, я бы хотела увидеть твоих детей до того как… — Она осеклась и опустила взгляд. Дазай сглотнул вязкую, ставшую горькой слюну. Протянул руку и накрыл ею мамину ладонь, лежащую на столе — тёплую и испещрённую морщинами. — Что с тобой происходит? — спросил он тихо. — У меня третья стадия, Осаму, — мягко сказала мама. — Лейкемия. Врачи дают мне в лучшем случае пару лет. И знаешь… Я бы очень хотела успеть познакомиться с твоим Чуей. — Она улыбнулась, тепло и немного печально. — Мне кажется, вы друг другу подходите. Сердце Дазая обрушилось в пятки и разбилось вдребезги. Он неверяще посмотрел на неё. — Пару… лет? — повторил он деревянным голосом. — Слушай, я отвезу тебя в Токио, там мы найдём хорошего врача… — Осаму. Постой, погоди. — Мама мягко улыбнулась, качая головой. — Я проведу оставшееся время так, как хочу сама. Пожалуйста, не спорь. В мои планы не входит мотаться по больницам за призрачной надеждой на выздоровление. Я хочу быть здесь, в своём доме, когда всё станет совсем плохо. — Она вновь коротко улыбнулась сквозь стоящие в глазах слёзы. — Не переживай, дорогой, я на самом деле вполне неплохо себя чувствую. Лечение помогает, доктор Мизушима очень хороший специалист. — Он ещё работает? — Дазай неверяще фыркнул. — Ну надо же. — Ты же знаешь, молодёжь к нам не стремится, а работать кому-то надо. — Она с сожалением пожала плечами. — Ты ведь и сам бы ни за что не вернулся бы сюда, так ведь? Дазай вздохнул и кивнул, соглашаясь. — Ты же знаешь: это всё не для меня. — Ты слишком умный мальчик, чтобы сидеть здесь с нами. — Мама погладила его по щеке. — Нам с отцом достаточно твоих братьев. — Может, Даичи тоже мог бы чего-то добиться, если бы не я… — Дазай отвернулся, не договорив. Мама промолчала. Дазай знал, что она (в отличие от отца) никогда не винила его в той аварии, но сам он так и не смог избавиться от навязчивой мысли, что одним неосторожным поступком сломал брату жизнь. Всего-то и нужно было не выёбываться и пустить за руль Даичи вместо того, чтобы лезть самому, но нет. Когда это Дазай Осаму упускал шанс повыёбываться. Как итог — вместо игры за сборную страны по бейсболу его брат тухнет здесь с женой и детьми, вкалывая на неинтересной работе и пытаясь не думать о будущем, которое с ним так и не случилось. По его, Дазая, вине. — Знаешь, я думаю, на сегодня нам достаточно разговоров, — сказала мама строго и поднялась. — Я тебе постелила в твоей комнате. Отец хотел сделать из неё склад своего бесконечного барахла, но я не позволила. — Она подмигнула Дазаю и улыбнулась. — Я ведь знала, что ты всё равно приедешь и тебе нужно будет где-то спать. — Спасибо, мам. — Дазай тоже встал. — Я тебе помогу тут прибрать. Не спорь, — пресёк он все возражения. — Я помогу. — Да как хочешь, — хмыкнула мама, составляя посуду в раковину. Дазай только покачал головой. Им не повредит ещё немного побыть вместе, прежде чем отправиться спать. Возвращение домой — не такое простое дело как может кому-то показаться. Дазай знал, что самые тяжёлые минуты его пребывания здесь ещё впереди. И он не был к ним готов, говоря начистоту, совсем не был, но надеялся, что всё пройдёт если не хорошо, то хотя бы ровно. Он не мог не признать, что соскучился — по всем, и по отцу тоже. Он не был уверен, что в случае с отцом это взаимно (а даже если да, он об этом никогда не узнает), но предпочитал об этом не думать. Всё как-нибудь разрулится. Пусть всё будет так, как должно быть.

***

Наутро Дазай проснулся рано. Лежал на футоне, разглядывая бревенчатый потолок и вслушиваясь в торопливый перестук капель по крыше дома. Он старался не думать ни о чём, но мысли сами лезли в голову. О детстве, о работе, об отце — всё подряд. Главенствовали среди них неизменно мысли о Чуе — к ним Дазай возвращался снова и снова, испытывая что-то среднее между облегчением и тоской, но не печальной, обречённой, а предвкушающей, как когда очень долго ждёшь встречи и тоскуешь от невозможности прямо сейчас оказаться рядом с тем, с кем по-настоящему хочешь быть, но знаешь, что однажды вы непременно встретитесь. Мысли о Чуе были его якорем. Точкой опоры, константой, помогающей держаться на плаву здесь и сейчас. Других таких в его жизни не существовало. Мама, вольно или невольно, разбередила почти затянувшуюся рану, задав главный вопрос. Тот, на который Дазай не решился ответить ни ей, ни себе — потому что действительно не знал, что чувствует к Чуе, что у них на самом деле. После Сасаки он опасался громких слов и определений, что было, в общем-то, закономерно. И в то же время… Они с Чуей были знакомы чуть меньше месяца, но по ощущениям — словно всю жизнь. Никогда и ни с кем Дазай не чувствовал себя настолько раскованно и свободно, настолько собой, ни от кого и никогда не ощущал такого безоговорочного принятия. И сам готов был сделать всё, чтобы Чуе было так же хорошо и комфортно с ним. Может это и есть любовь? Он полежал ещё немного, позволив мыслям под бормотание дождя пойти вразнос и не предпринимая попыток остановить их. Потом встал, прошёлся по комнате, не зная, куда себя деть, и опять уселся на футон. Растёр лицо ладонями, бездумно прислушиваясь к наполняющим комнату звукам: шороху листвы из распахнутого окна, барабанной дроби тяжёлых капель, далёкому стуку колёс мчащихся куда-то поездов… И в этот момент услышал из-за двери знакомые голоса. В ту же секунду его сердце ухнуло в пятки. Дазай вновь почувствовал себя мальчишкой — глупым, дерзким, верящим, что к его ногам однажды ляжет весь мир. И, в точности по заветам отца, жестоко поплатившимся за каждую такую своенравную мысль. Что же… Если бы он думал, что готов к этой встрече, то в этот самый миг понял бы, что нихрена подобного. Хорошо, что он так не думал. Он был чертовски не готов. Но выбора сам себе не оставил. Дазай поднялся, медленно, словно преодолевая невероятное сопротивление воздуха, прошёл к двери и распахнул её. — Смотрите, Осаму приехал! — улыбнулся во весь рот Хаято, и у Дазая защемило сердце. Этот мир всегда был слишком жесток к таким, как его брат. — Привет, — сказал он. Переступил порог своей комнаты и, приблизившись к Хаято, неловко обнял его. Тот похлопал его по спине, не прекращая улыбаться и не выпуская из рук фотоаппарата. За эту странность ему не раз перепадало от одноклассников, пока не перевёлся на домашнее обучение. Дазай до сих пор ненавидел мудацких спиногрызов из семейки Агасаки, которые разбили его подарок на двенадцатилетие брата. Собственно, после этого инцидента мама и настояла забрать сына из школы. Отец сопротивлялся до последнего — не хотел признавать, что его ребёнок не такой как все. Особенный. Не похожий на других, и в этом, по мнению отца, был его главный недостаток. Дазай вдруг подумал о том, что не просто так родился зацикленным на себе эгоистом. Это всё грёбаные гены, мать их. Он любил брата, но не мог отделаться от чувства вины за то, что он сам нормальный. Наверное, именно подобное чувство заставляет людей жертвовать деньги на благотворительность и помогать обездоленным — чувство, что эти люди страдают из-за тебя. Нелогично и даже глупо, но когда в дело вмешиваются такие сильные эмоции, логика и разум часто дают сбой. — Дазай Осаму в Хокуто, а небо до сих пор не рухнуло на землю, — объявил Даичи почти торжественно, входя в комнату. За два прошедших года он заметно прибавил в весе, но ничего удивительного: спокойная жизнь, сидячая работа, любимая жена, обожающая готовить, и вот, пожалуйста. Дазай вздохнул и выпрямился, глядя на него. — А ты не меняешься, — прокомментировал он. — Как был занозой в заднице, так и остался. — Ну нет, большей занозой в заднице, чем ты, мне всё равно не стать, — усмехнулся Даичи. — Ладно вам, мальчики, хоть обнимитесь, что ли, — крикнула мать из кухни, хлопая дверцами шкафов. Запах рыбы со вчерашнего дня только усилился, что свидетельствовало о том, что ночная семейная рыбалка удалась. Когда-то на эти семейные рыбалки — и не только на них — Дазая звали тоже. — Да, я, ну… — промямлил он, пряча взгляд. Даичи подступил к нему, в своей излюбленной манере по-медвежьи обхватил за плечи, и Дазай неловко обнял его в ответ, чувствуя себя донельзя странно. Как будто мир раздвоился, и он, непосредственно участвуя в этой смущающей сцене, одновременно наблюдал её со стороны. Они с Даичи никогда не были близки, но относились друг к другу хорошо и помогали по мере сил. Когда Дазай ещё жил в Хокуто, конечно. Раздался характерный щелчок. Дазай отстранился от Даичи и укоризненно покосился на Хаято. Тот, судя по сосредоточенному виду, уже переключился в режим видеосъемки и рассеянно улыбался, поглядывая то на них, то в объектив камеры. — Я же говорил: никакого фотоаппарата в моём доме! Твою мать… Дазай сглотнул и медленно повернулся. Отец топтался в проходе, снимая ботинки. С дождевика на пол ручьями лилась вода. Дазай выпрямил спину, ещё сильнее ощущая себя пацаном — нескладным, чертовски закомплексованным, вечно пытающимся добиться внимания самого главного человека в своей жизни. И так ни разу и не добившимся. Отец снял дождевик, повесил его на крючок в прихожей и, пригладив редкие седые волосы, вошёл в комнату. На Дазая он даже не посмотрел. — Господин прокурор, — официально проговорил Дазай, совершенно не понимая, как себя вести. Когда раздумываешь, стоит ли называть собственного отца папой, это, наверное, многое значит? Диванные психологи наверняка уже поставили бы ему кучу противоречащих друг другу диагнозов. Так вот, знакомьтесь: Такехиро Дазай, неподкупный провинциальный прокурор, защитник жертв преступлений и прочих обездоленных, истинный страж закона, борец за справедливость, чёрт бы её побрал, — и его непутёвый сын, столичный адвокат, по всеобщему убеждению, совершенно гениальный в своём деле ублюдок, сколотивший состояние на взятках и обмане, сплошь и рядом защищающий богатых мудаков, которым самое место за решёткой, и не проигравший ни одного дела, что для Японии явление экстраординарное. В общем, несмываемый позор на папины честные седины, иначе не скажешь. Дазай не до конца понимал, что именно пытался доказать отцу, когда, блестяще сдав единый квалификационный экзамен, решил стать адвокатом — хотя мог стать и прокурором, и судьёй, человеком гораздо более уважаемых и престижных профессий. Разумеется, это решение пришло к нему не на пустом месте. Разумеется, в какой-то, наверняка значительной степени оно было продиктовано стремлением действовать в пику отцу — всё для того, чтобы, наконец, привлечь его внимание, впрочем, безрезультатно. Наверное, первое, что им руководило, когда он, вопреки ожиданиям и надеждам семьи, подавал документы в Ассоциацию адвокатов Канагавы, было неосознанное желание стать противоположностью отцу во всём. Ну, и у него получилось. Даже отношения у него не с женщиной, а с мужчиной, интересно, как бы отреагировал отец, если бы узнал? Когда-нибудь ему, скорее всего, придётся об этом узнать, но это однозначно произойдёт ещё очень и очень не скоро и вряд ли от, хм, первоисточника. Дазай и под дулом пистолета не признался бы отцу сам. Сейчас он даже думать не хотел о гипотетической реакции отца на столь кардинальные перемены в личной жизни сына. Если у него когда-нибудь появится ребёнок, вдруг подумал Дазай, он сделает всё возможное, чтобы в момент принятия самых сложных решений в жизни его сын или дочь первым делом приходили за советом к нему. И никогда не делали ничего только лишь из желания не стать таким, как их отец. Что ж. Хрестоматийный случай. Диванные психологи могут себе поаплодировать. Отец прошёл мимо, даже не взглянув на него. Дазай закусил губу и покосился на маму. Та стояла в дверях, скрестив руки на груди, и неодобрительно смотрела на мужа. — Ты перегибаешь, Такехиро, — сухо сказала она. — Твой сын приехал… — Я его сюда не звал, — отрезал отец перед тем как хлопнуть дверью уборной. Дазай закрыл глаза, сделал глубокий вдох и медленно досчитал до десяти. Начинается. — Не обращай внимания, — примирительно сказала мать, вытирая руки передником. — Он рад, что ты приехал. — Верится с трудом, — отозвался Дазай ледяным тоном. Даичи рядом с ним шумно вздохнул и закатил глаза. Хаято как ни в чём не бывало с сосредоточенным видом копался в фотоаппарате. Неловкая сцена затягивалась. Спустя несколько секунд Дазай, не выдержав, натужно откашлялся — исключительно для того, чтобы разбавить задолбавшую стрёмную тишину. — Давайте завтракать, — сказала мама, решительно взяла его под руку и повела на кухню. Дазай плюхнулся на татами, машинально взял в руки палочки. Кусок не лез в горло, но он стоически заставил себя взяться за еду. Даичи и мама, как часто бывало во время ссор Дазая с отцом, вымученно искали тему для разговора, которая устроила бы всех, и в конце концов остановились на погоде. Да уж, грёбаная погода нынче ни к чёрту. Во время воссоединения семьи (Дазай невольно хмыкнул на это идиотское определение) приутихший было дождь возобновился с новой силой, за считанные минуты превратившись в настоящий потоп. — Я на работу, — объявил отец, спустя несколько минут объявляясь перед ними уже в костюме и даже при галстуке. Дазай проглотил пожелание счастливого пути и, не поднимая головы, вонзил палочки в очередной кусок несчастной рыбы. Радовало лишь то, что если раньше во время таких сцен в нём преобладали обида и чувство вины, то сейчас всё, что он испытывал — это непонимание и злость. Теперь он хотя бы знал наверняка, что дети не виноваты в том, когда их родители ведут себя как идиоты. Уже кое-что. Работа над собой и все дела. Диванные психологи аплодируют стоя. Входная дверь хлопнула. Даичи, не скрываясь, перевёл дух и заметно расслабился. Как и мама. Как и сам Дазай. Порой он почти завидовал Хаято. С самого рождения тот обитал в своём собственном, недоступном для обычных людей мире. Это вовсе не означало, что ему были чужды простые человеческие эмоции вроде любви или сочувствия, напротив, он всегда был очень добрым и безобидным, даже слишком, настолько, что не мог постоять за себя. Наверное, он всегда чувствовал немного иначе, отлично от всех остальных. И никогда особо не пытался это объяснить, как подозревал Дазай, подспудно догадываясь, что всё равно останется непонятым, и что понять его могли только такие же, как он сам. Да и то не факт. Дазай положил палочки рядом с тарелкой и вздохнул. — Он рад, что ты приехал, — настойчиво повторила мать. — Дай ему время. Тебя долго не было… — Может, стоит у него спросить, почему нахрен меня не было так долго? — прорычал Дазай, сверкнув на неё глазами, но пока его чёртов язык договаривал эти слова, его разум и сердце уже пожалели о такой реакции. — Я тебя не упрекаю, Осаму, — мягко сказала мама. — Просто пойми вот что: твоего отца поздно переделывать. И это его проблемы, пусть с ними живёт дальше. И мне с ним жить. Но не тебе. Ты ещё можешь над собой поработать. Себе же во благо. Сколько можно уже, в самом деле? Последнее прозвучало почти сердито. Высказавшись таким образом, она поднялась, отошла к столу и начала разливать чай. Она не торопилась, словно давала Дазаю время подумать над своими словами, но он и так всё понял. Мама не просила его себя переделывать. Не просила его стать лучше, не просила в очередной раз прогнуться и пытаться соответствовать. Она возвращала его в реальность, в ту, где он сам — взрослый состоявшийся человек, всё ещё не отпустивший до конца собственное прошлое, пытается строить новую жизнь. Но не получится построить что-то хорошее, пока тащишь за собой весь этот стрёмный ненужный багаж. Просто не хватит сил, и остаётся либо остановиться, либо бросить его и просто идти дальше. Стоило вернуться домой, чтобы это понять.

***

Остаток дня прошёл в когда-то привычных хлопотах. В попытках обосноваться в родном доме Дазай сунулся в свою бывшую комнату, но обнаружил, что та под завязку забита самым разнообразным барахлом: от каких-то сомнительных тряпок до сломанной стремянки и спущенных велосипедных шин. Хаято с готовностью пояснил, что отец теперь использует эту комнату как склад. — Заебись, — прошипел Дазай себе под нос и с грохотом захлопнул дверь. Петли жалобно заскрипели, но выдержали. Вечер наступил незаметно, а вместе с ним и тягостное осознание того, что кое-что даже с течением времени не меняется. Падут горы, высохнут моря, сменятся цивилизации, а Дазай Такехиро всё так же продолжить считать своего сына никчёмным куском дерьма. Стоит ли в этой ситуации кому-то что-то доказывать? Здравый смысл подсказывал, что нет, но люди на то и люди, чтобы ставить эмоции превыше разума. Отец, как обычно, задерживался. Дазай даже представить не мог, чем может столько времени ежедневно заниматься прокурор затрапезного городишки. Пьяные драки, споры об алиментах, раздел имущества — ничего стоящего внимания и такой кучи времени, но отец на протяжении всей жизни неизменно засиживался на работе допоздна, скрупулёзно исследуя каждое дело и готовя блестящие речи в защиту нищих и обездоленных. Ему бы в столицу с его-то рвением. Кстати, предлагали, и не раз, но отец всегда категорически отказывался, считая ниже своего достоинства связываться со столичными хуеплётами. Вот и еще одна монета в копилку его неприязни к собственному сыну. Дазай усмехнулся, глядя в тарелку. Даичи и Хаято о чём-то негромко переговаривались, сидя напротив, мама вздыхала, то и дело поглядывая на часы, но, несмотря на то, что все были голодны, приступать к ужину, не дождавшись отца, в этом доме было не принято. Дазай зло скрипнул зубами и всё-таки цапнул с общей тарелки маленькую тёплую лепёшку, заслужив осуждающий взгляд матери. — Что? — спросил он с набитым ртом. — Я есть хочу. — Я даже не сомневался, что за то время, пока ты ошиваешься непонятно где, у тебя напрочь отбило всякие манеры, — заявил отец, появляясь на пороге кухни. Дазай закатил глаза. Он даже не услышал, как хлопнула входная дверь. — Ну конечно, все ведь обязаны сидеть и ждать, когда ты соизволишь почтить нас своим вниманием, — огрызнулся он, без зазрения совести утянув с тарелки ещё одну лепёшку. — Ничего, подождёшь, мы тебя тоже ждали. Каждое Рождество, — обвиняюще сообщил отец, вытирая руки полотенцем. — Это поэтому ты теперь хранишь в моей комнате всякий хлам? — ядовито отозвался Дазай, глядя прямо перед собой. — Где-то ведь ему нужно храниться. — Я уеду завтра! — прорычал Дазай, поднимаясь с места. Есть резко расхотелось. — Жду не дождусь, — последовал ворчливый ответ, и отец с видом оскорблённого победителя уселся на татами рядом с мамой. Дазай в бессилии всплеснул руками, выругался сквозь зубы и, развернувшись на пятках, вылетел из кухни. Отец всегда был на редкость упрямым засранцем, но под старость лет стал совершенно невыносим. Чёрт, ну и нахрена ему всё это? Он захлопнул дверь в комнату, метнулся к открытому окну, опёрся ладонями о подоконник. Внезапно резко разболелась голова, и Дазай зажмурился, переживая острый приступ ломоты в висках. — Осаму. Дазай глубоко вдохнул, выдохнул и обернулся. Мама стояла на пороге комнаты, скрестив руки на груди, и хмуро разглядывала его. — Прости, мам. Я лучше уеду. — Дазай отлепился от подоконника, рывком, едва не оторвав к чертям хлипкую дверцу, открыл шкаф и начал вытаскивать оттуда свои вещи, в беспорядке скидывая их на пол. Мама молчала, не двигаясь с места. Дазай понятия не имел, что ему нужно сейчас делать или говорить, и нужно ли вообще, но общее ощущение недосказанности и какой-то грёбаной обречённости, как будто изменить ничего уже нельзя, ритмично сжимало сердце, как в тисках. — Нахрена мне это всё вообще надо, — бурчал Дазай, заталкивая вещи в сумку. — Зачем всё это, если ему плевать? — Я напоминаю, что ты приехал сюда не ради него, Осаму. Мама не ответила. Дазай ожесточённо порылся в шкафу, уронил на себя стопку полотенец, опрокинул покосившуюся напольную вешалку, громко выругался и обессиленно стёк по стене на пол, закрыв лицо руками. — Извини. Я понимаю. Но я не знаю, что с ним делать. С отцом, — проговорил он тяжело, не поднимая глаз. — Это бесполезно, мам. Он никогда не хотел меня понять. — Я уже говорила: ты его не переделаешь, — сказала мать мягко, но уверенно. Послышался шорох ткани, и спустя секунду на его плечо опустилась тёплая ладонь. — Даже не пытайся. Поэтому забудь и думай о себе. Дазай вздохнул, отнял руки от лица и привалился головой к маминым коленям, безучастно глядя в стену. — А это поможет? — спросил он, помолчав. — Уж точно будет лучше, чем сейчас. — Он меня ненавидит. — Это неправда. — Он винит меня за Даичи и бог его знает, за что ещё. Я устал быть виноватым, мам. Я не хочу что-то в себе менять, чтобы ему угодить. — Ты меня не понял, дорогой, — мама мягко сжала его плечо. — Тебе ведь самому не нравится то, что в тебе есть, это очевидно. Что это такое, ты ещё не разобрался. Но оно явно мешает тебе жить. Дазай задумчиво потёрся щекой о её ладонь. Мама, конечно, была права, как и всегда. — Мы пойдём в «Библиотеку», пропустим по стаканчику, — объявил Даичи, заглядывая в комнату, и сделал страшное лицо, судя по всему, означающее, что отказ не принимается. Он уже был в куртке и держал в руках дождевик. — Нет, я спать, — буркнул Дазай, неловко поднимаясь. Переться куда-то в проливной дождь ему не хотелось ещё сильнее, чем оставаться в этом долбаном дурдоме. — Нет, ты идёшь с нами. — Даичи красноречиво потряс дождевиком. За его спиной маячил Хаято, сосредоточенно ковыряясь в фотоаппарате и явно не до конца понимая, что происходит. Порой Дазай искренне ему завидовал. Даичи перегородил выход из комнаты, уперев руки в бока. Свет падал на него со спины, затемняя лицо и делая похожим на древнего самурая, пришедшего стребовать моральный должок с проштрафившегося местного злодея. — Ладно, иду я, иду! — рявкнул Дазай, хватая с пола куртку, которую ещё не успел запихнуть в сумку, и, решительно отодвинув Даичи с дороги, направился к выходу. — Хаято, ну чего ты копаешься, пошли уже, только тебя ждём!

***

— Здесь всегда столько народу? — недовольно поинтересовался Дазай, когда они с Даичи и Хаято с трудом пробились к стойке, чтобы заказать выпить. В баре было накурено и душно, но пустых столиков не наблюдалось. Похоже, они припёрлись в самое популярное заведение в этом грёбаном захолустье. — Единственный нормальный бар на всю округу, чего ты хочешь, тут ведь не Токио, — пожал плечами Даичи и махнул мечущемуся за стойкой бармену. — Меня так и подмывает переехать сюда и показать всем, что такое «нормальный бар», — буркнул Дазай, кое-как устраиваясь на колченогом стуле. Барная стойка была липкой и заляпанной какими-то стрёмными тёмными пятнами. Оставалось надеяться, что это не кровь. Хотя учитывая местный контингент, надежда была слабой. Дазай поморщился и кивнул подоспевшему бармену — совсем молодому парню, шевелюра которого даже на первый взгляд вряд ли часто встречалась с шампунем и расчёской. — Односолодовый виски и содовую, пожалуйста, — попросил он и строго посмотрел на открывшего было рот Хаято. Тот тут же с разочарованным видом захлопнулся. — Тебе нельзя пить, — занудно напомнил Дазай. Хаято надулся, но кивнул. — Мне тоже виски, Марк, — сказал Даичи, с улыбкой наблюдая за ними. Дазай покачал головой, собираясь ответить, но этого ему сделать уже не дали. — Смотрите-ка, это же сынок прокурора и его недоразвитый младший брат, — внезапно донеслось откуда-то слева. Потребовалась пара секунд, чтобы до Дазая дошло, что это выпад в их сторону. К ним. К его семье. Он медленно повернулся к источнику звука, собираясь ответить, но Даичи его опередил: — Я смотрю, вы уже перебрали, парни, — сказал он предельно ровно. Дазай мог дать голову на отсечение, что Даичи злится не меньше, чем он сам, но умение держать лицо всегда отличало их семью. — Не пора ли по домам? Тёплая компания из троих отморозков и пары девушек не первой свежести отозвалась дружным хохотом. — А то что? — поинтересовался один из парней, видимо, самый смелый, качнувшись им навстречу. Их разделяла жалкая пара метров, каким-то образом оказавшаяся свободной, несмотря на толчею вокруг. Мгновением позже Дазай понял, что люди расступились, окружив их и явно ожидая продолжения. Даичи тоже поднялся. Он выглядел угрожающе — высокий, грузный, мрачный. Дазай знал не понаслышке, насколько тяжёлый у его старшего брата кулак — в школьную пору им обоим приходилось отстаивать и себя, и друг друга. С подачей Даичи мог соперничать разве что его же миролюбивый нрав, но сейчас явно было не время и не место демонстрировать дружелюбие. Их противники подбоченились. На вид особой угрозы они не представляли, к тому же, все были явно подшофе, так что, найдись охотники, Дазай мог смело держать пари, что и сам уделает их без труда. Отличное окончание вечера. — Не советую проверять, — по-прежнему спокойно произнёс Даичи, на что отморозки только ещё больше развеселились, а один из них сделал в его сторону обманный бросок, заставив Даичи инстинктивно уклониться, чем вызвал очередной взрыв хохота, на этот раз и у прочих посетителей тоже. Дазай понял, что пора действовать. Кулаки чесались, но его главная сила всегда была в слове. — Давайте-ка посмотрим, что тут у нас, — заявил он и спрыгнул со стула. — Осаму, не надо. — Даичи схватил его за рукав, но Дазай отмахнулся и шагнул навстречу ублюдкам. Адреналин словно впрыснули в кровь, как топливо в расточенный двигатель, и Дазай понял, что именно этого момента ждал весь грёбаный день. Он собирался основательно нарваться, и ничего, кроме бесшабашного азарта и какого-то детского восторга по этому поводу не испытывал. — Так-так. — Он сделал ещё шаг, становясь прямо перед Даичи, и поочерёдно оглядел каждого из противников. — Ладно, тут мне всё ясно. Кто из вас на условно-досрочном? Ага, ты вздрогнул. — Он подмигнул отморозку справа, тот в ответ скорчил рожу, по которой Дазай понял, что попал в точку. — Вождение в нетрезвом виде? Хотя нет, не похож, хм… Точно, домашнее насилие, серьёзно, дружище? — Ухмылка, на которую поморщился ещё один придурок, была не менее говорящей. — Милая, ты в порядке? — поинтересовался Дазай у потасканной крашеной блондинки. Та в ответ состроила гримасу и прижалась к своему бойфренду-абьюзеру. Ну и вкус у некоторых женщин, подумал Дазай, а вслух сказал, поворачиваясь к следующему: — Мелкие кражи? — оценил выражение лица и поправил сам себя: — Ого, даже разбой? Давай, не стесняйся, парень, страна должна знать своих героев в лицо. — А ты у нас кто? — прорычал тот в ответ, сжимая кулаки. — Я единственный в этой чёртовой дыре, кто способен помочь вам избежать справедливого наказания, но даже если будете пахать всю свою никчёмную жизнь, пока не сдохнете, у вас не хватит денег, чтобы купить и минуту моего времени, — объявил Дазай, чувствуя себя грёбаным властелином мира. Криво ухмыльнулся и подступил к мудаку вплотную, глядя ему прямо в глаза, как дикому зверю, которого хотел укротить: — Если тронешь меня или мою семью, то вашими плёвыми приговорами дело не ограничится. Уверен, что тебе это нужно? Воцарилась тишина, даже посетители заткнулись, наблюдая за представлением затаив дыхание. Дазай чувствовал, что все, все взгляды сейчас обращены на него. И ещё он чувствовал, что побеждает. Но если побеждать в суде для него вошло в норму жизни, то побеждать на улице не доводилось давно. — Да ладно, спокойно, адвокат, я ведь просто здесь стою. — Спустя несколько напряжённых секунд ублюдок всё-таки поднял руки ладонями вверх и отступил на полшага. Жажду крови Дазая в его взгляде только слепой бы не прочитал. — В своём личном пространстве. — Всё, парни, пошли отсюда, — похоже, у первого из придурков, было чуть больше мозгов, чем у всех остальных. Он встал между Дазаем и своим дружком и начал подталкивать его к выходу. — Мы уже уходим, адвокат. — Давайте-давайте. — Дазай послал им вслед воздушный поцелуй. — Привет мамочке! Он почти жалел, что не вышло подраться. Кипящая внутри злость на отца вперемешку с адреналином от всей этой ситуации требовали выхода, но, похоже, не сегодня. — Ты идиот, — констатировал Даичи, когда входная дверь захлопнулась, а посетители загудели, возбуждённо обсуждая произошедшее. Неудивительно, наверняка в этом чёртовом городке и обсудить-то больше нечего. Дазай отмахнулся, усаживаясь на свой стул, и внезапно с ненавистью уставился в стакан. Что он вообще здесь забыл? Надо было брать маму в охапку и уезжать с ней в Токио, невзирая на возражения. Даичи тоже раздражал, но по другой причине. — Ты мог бы им навалять, — сказал Дазай. — Мог бы. Но не стал, — согласился Даичи. — И в кого ты такой добрый. — Дазай сделал большой глоток. Крепкий стрёмный виски вкупе со стрессом делали своё дело: в голове неприятно шумело и тянуло на неуместную откровенность. И вновь, как всё реже в последнее время, пробуждалось чувство вины за ошибки юности, которые преследовали его с самого момента их совершения. Чувство вины за то, что не в силах изменить, но за что казнишь себя всю жизнь. Одна из причин, почему Дазай так давно не был дома. Не очень-то приятно смотреть на человека, чью жизнь ты, пусть в силу молодости и глупости, пусть ненамеренно, но сломал. Особенно с учётом того, что жизнь твоя собственная, по убеждению большинства знающих тебя людей, сложилась лучше некуда. Дазай покосился на Даичи — тот неловко повёл плечом, морщась, потёр правое запястье. Дазай знал, что после аварии оно всегда ноет на смену погоды. Писать правой рукой Даичи так нормально и не научился. — Болит? — хмуро поинтересовался Дазай. — Нормально, — отмахнулся Даичи. — Не бери в голову. Я не потому не стал связываться с этими мудаками. Дазай криво усмехнулся и залпом осушил бокал. Виски прокатился по пищеводу и грузно упал в пустой желудок. Мелькнула мысль, что, наверное, стоит что-нибудь перекусить, но заказывать что-то здесь после стычки было опасно. Провинция — место, где все друг другу кто-нибудь, не исключено, что местный шеф-повар какой-нибудь друг или брат одного из тех, кого они сегодня прижучили. Или просто сочувствующий, кого хлебом не корми дай хоть как-то наказать охреневшего столичного адвоката, вздумавшего наводить собственные порядки на чужой территории. Дазай не горел желанием есть то, во что предварительно плюнули. Так что придётся либо больше не пить, либо положиться на непробиваемого старшего брата, которого свалить с ног выпивкой было практически невозможно. Дазай знал наверняка, что Даичи пытался, неоднократно, но спиться так и не смог. А потом мечты юности канули в небытие, и он стал просто жить. Стал обычным бывшим полузащитником, подающим огромные надежды и когда-то мечтавшим о спортивной стипендии и крутой карьере. Стал обычным. Таким, как все. Дазай поднял голову и наткнулся на внимательный взгляд Даичи. — Завязывай, братишка, — посоветовал тот, прикладываясь к своему бокалу. — Не могу, — честно ответил Дазай. — Не могу перестать об этом думать, как тебя увидел. — Всё в прошлом, — так же ровно и спокойно, как десять минут назад, пытаясь усмирить местных, сказал Даичи. — Всё в норме. — Не всё. — Дазай сжал в руке стакан, глядя на обшарпанный стеллаж с бутылками. — Ты здесь… Не всё в норме. Ты мог бы стать кем-то, если бы не я. — Осаму. Завязывай. Я тебя не виню, — сказал Даичи устало. — Ты же знаешь… — Знаю, — оборвал его Дазай, возможно, излишне резко. — Но он винит. — Это его проблемы. Плевать, Осаму. Серьёзно. — Даичи посмотрел на него, перехватил взгляд, и Дазай не смог его отвести. — Это его проблемы и его дерьмо. Я тебя не виню. Мне нравится моя жизнь. Да, она могла сложиться иначе, но, блин… — Он всплеснул руками, качая головой, как будто сетовал, какого хрена должен объяснять своему непутёвому младшему брату элементарные вещи, понятные даже ребёнку. — Кто знает, как всё было бы, верно? Я люблю свою жену и детей и не хочу даже думать о том, что было бы, если бы их у меня не было. Они — смысл моей жизни, и мне это нравится. Дазай недоверчиво покосился на него. — Ты сам-то себе веришь? — едко отозвался он. Даичи усмехнулся и неопределённо пожал плечами. — Иногда да. Возможно, это не такая уж правда. Возможно, я сам себя в этом убедил и поверил, но, знаешь… — Даичи улыбнулся, так легко и свободно, как человек, познавший весь смысл и прелесть этого мира и жизни в нём здесь и сейчас. — Иногда нам нужно во что-то верить, просто чтобы двигаться дальше. И иначе никак, понимаешь меня? Он посмотрел на Дазая снисходительно и вместе с тем… ну, как мудрый старший брат, который пытается вразумить непутёвого младшего. — Извини меня, — глухо сказал Дазай, понимая, что ему не хватит собственной жизни на то, чтобы искупить вину за разрушенную чужую. — Ты уже извинялся, — напомнил Даичи. — Мне это не нужно, Осаму. Я тебя не виню. Всё хорошо. И вообще, мне кажется, что кому-то стоит подумать о себе, не знаешь, кто это? Дазай немного помолчал. — Мама рассказала мне, что происходит, — сказал он мрачно. — Я не могу оставить это просто так. — Это я уговорил её рассказать всё тебе, — неожиданно сказал Даичи. — Ты должен знать. И ты молодец, что приехал. Останься на подольше, прошу тебя как брат. — Если он продолжит так себя вести, я долго не продержусь. — Забей на него, Осаму, — серьёзно сказал Даичи. — Ты нужен маме. Хаято. Мне. А отец… — Он пожал плечами. — Он не плохой человек, ты и сам это знаешь. Но вы с ним слишком похожи. И из-за этого никак не можете ужиться. Дазай хмыкнул. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — кивнул Даичи без тени улыбки. — Иногда даже страшно становится, насколько сильно вы похожи. — Да, особенно, когда смотрите вот так, как ты сейчас, — подхватил Хаято, и Дазай рассмеялся. Как будто даже с облегчением. Разговор с Даичи, незапланированный, но, как оказалось, такой необходимый, словно освободил его, дал шанс вздохнуть чуть свободнее, и как будто уже ставшее обычным, почти родным чувство вины немного отступило, освободив место для чего-то нового. Созидательного и яркого. Того, что было жизненно необходимо Дазаю — как и сказал Даичи, просто для того, чтобы двигаться дальше.

***

Новое утро в родном доме окончательного успокоения не принесло. Проснулся Дазай рано и с больной головой. Из кухни доносились привычные домашние звуки, но выходить из комнаты не хотелось. Хотелось забраться под одеяло, а потом неведомым образом оказаться сразу дома. И неважно, что домом место, где он сейчас жил, технически не являлось. Главное, что там был Чуя. Человек, который не осуждал, не винил и не пытался свалить на него ответственность за все грехи этого грёбаного мира. По сравнению с абсолютным большинством людей Чуя был идеальным. Дазай со стоном накрылся одеялом с головой, но, полежав так несколько минут, понял, что пора завязывать. Он уже не ребёнок. Он взрослый человек, который может встретиться лицом к лицу со всем, что ему не нравится, и при необходимости дать отпор. Слегка вдохновлённый этой мыслью, Дазай решительно откинул одеяло и поднялся на ноги. На кухне было прохладно. Мама, улыбнувшись и пожелав доброго утра, продолжила крутиться около стола, то и дело отдавая распоряжения Хаято. Дазай, движимый желанием куда-нибудь себя деть, взялся помогать им с готовкой, и в итоге они провозились практически до вечера за разными домашними делами и разговорами ни о чём. Дазай настолько расслабился, что очнулся только услышав в прихожей голоса отца и Даичи. И моментально напрягся. Потому что разговаривали они о работе отца. — Можешь меня поздравить, дорогая, — объявил тот, входя на кухню. Окинул Дазая таким взглядом, как будто не понимал, что этот незнакомый человек делает в его доме, и тяжело опустился на татами. Дазай отметил, впервые за всё время, пока находился здесь, что отец заметно сдал. В его движениях угадывалось гораздо больше усилий, чем обычно, и спина уже не была такой прямой, как раньше. Отец старел, и это стало почти… открытием. Дазай понял, что никогда прежде не задумывался о перспективе того, что его родителей когда-нибудь не станет. А между тем, эта перспектива с каждым днём становилась всё более реальной. Он медленно перевёл взгляд с отца на маму и обратно. — С чем тебя поздравить? — с самым живым интересом спросила мама, приобнимая мужа. — Помнишь, я рассказывал про дело фермера Го? — Отец оживился, уселся поудобнее и явно приготовился рассказывать небывалую историю чудесного разоблачения. — Мне удалось прижать ублюдка, несмотря на отсутствие прямых улик. — Просто ему попался дерьмовый адвокат, — брякнул Дазай, не подумав. И понял, что допустил катастрофическую ошибку, только когда стоявший слева от отца Даичи вытаращил глаза и беззвучно открыл-закрыл рот, а отец посмотрел на Дазая так, словно тот только что убил его любимого щенка. — А ты, конечно, со знанием дела говоришь, — скрипуче сказал он. — Любого можно оправдать, верно? Дазай сжал губы в нитку. Отступать некуда, нападать нельзя. Оставалось попытаться не усугубить ситуацию. — По большей части да, — ответил он, тщательно фильтруя слова. — Особенно здесь. Учитывая, как работают органы правопорядка в провинции, как они собирают и приобщают к делу улики — просто раз плюнуть. Держу пари, на месте преступления была куча следов, которые просто упустили из виду. И любой мало-мальски грамотный адвокат мог построить линию защиты хотя бы на этом. И я уже не говорю про методы, которыми ведётся расследование. — Интересное предположение. — Отец усмехнулся, но взгляд его остался цепким и колючим. — И каково это — знать, что каждый твой клиент виновен? — Нормально, — огрызнулся Дазай. Вопрос застал врасплох, как и большинство реплик отца. — Невиновным я не по карману. — Осаму! — попыталась остановить его мама, но поздно. Всё уже катилось под откос, купировать назревающий скандал, разгоравшийся стремительно, как пожухлая трава от спички, не смог бы и сам господь бог. Спасти ситуацию могло бы, пожалуй, только убийство одного из участников, а лучше сразу обоих. — Ну конечно, что ещё от тебя ожидать, — уничижительно рассмеялся отец. — Я не обязан соответствовать твоим ожиданиям, — прорычал Дазай, всё-таки выходя из себя. Он честно пытался сдержаться, но такая реакция на отца была привычной, гораздо более привычной, чем попытки не реагировать. Его несло, но он был почти рад этому. Всю жизнь он только и делал, что сдерживался, опасаясь ранить чувства всех подряд, включая отца, но хватит. Достаточно. Отец хрипло рассмеялся, глядя на него одновременно обиженно и надменно. — Конечно, не обязан, ведь ты всегда делал ровным счётом наоборот, — сказал он, и, твою мать, Дазай знал этот тон. Таким тоном отец зачитывал обвинительное заключение всё то бесчисленное количество раз, когда Дазай бывал на его процессах. Каждый раз — один и тот же тон, интересно, это намеренно или просто профдеформация? — А ты никогда не задумывался о том, почему? — рявкнул Дазай. — Но куда так, чтобы великий и ужасный Такехиро Дазай снизошёл до того, чтобы попытаться хоть кого-то понять? Да хрена с два! Потому что ты ещё и безупречный, и все всегда должны ходить перед тобой на цыпочках, боясь рот открыть! — Лучше тебе прямо сейчас заткнуться, — очень тихо, по виду едва сдерживая ярость, проговорил отец, сжимая в руках и без того измочаленную салфетку. — Если не хочешь всё усугубить… — А это разве возможно? — Дазай не отвёл взгляд. — Ты серьёзно считаешь, что есть, куда усугублять? — Я переведу: спасибо, папа, за всё, что у меня есть, — сквозь зубы процедил отец. — Пожалуйста. Можешь не благодарить. — Я добился всего сам. Не благодаря, а вопреки тебе. Так что здесь, папа, ты мне действительно помог. Тем, что никогда мне не помогал, — прошипел Дазай, чувствуя, как щёки заливает краской от ярости и обиды. Он рывком поднялся с татами, отшвырнул палочки куда-то в угол и в полной тишине проследовал к дверям. Собранная сумка стояла у входа ещё со вчерашнего вечера, куртка висела на вешалке. Не так он хотел закончить свой визит в родной дом, но, похоже, выбора ему не оставили. Едва сдерживая злые слёзы, Дазай натянул куртку, подхватил сумку и выпрямился. Расправил плечи, сжимая ручку и жалея, что на ней нет шипов. Боль, пожалуй, привела бы его в чувство. Он сделал несколько шагов в сторону кухни, потому что не простил бы себе, если бы ушёл, не попрощавшись с теми, кто был ему дорог. Все по-прежнему сидели на своих местах. Никто не наслаждался ужином. Дазай остановился на пороге кухни, обвёл взглядом свою семью и чётко, как в суде, сказал: — Спасибо, мама. Даичи, Хаято, простите, если что не так. Я сыт по горло здешним гостеприимством. — Он остановил взгляд на отце, который сидел, уткнувшись в вечернюю газету. Что же. Значит, так тому и быть. Мама смотрела на него в ответ укоризненно, но Дазай знал, что она всё понимает. Спасибо. Но чего-то не хватало. Чего-то, что стало бы достойным завершением этой отвратительной сцены, раз и навсегда расставив точки над i. Дазай не думал. Что бы ни руководило им в тот момент, это явно был не разум. — А ещё у меня отношения с мужчиной, — припечатал он напоследок — и не пожалел, когда отец посмотрел на него так, словно у него выросла вторая голова. Ровно секунду Дазай наслаждался его шокированным лицом, а потом развернулся и вышел, от души хлопнув дверью. Визит в родное гнездо был окончен.

***

Уже на улице он вдохнул так глубоко, что стало больно в груди. Прохладный осенний вечер давно вступил в свои права, вокруг царила умиротворяющая тишина, и казалось, что всё настолько в порядке, насколько в принципе может быть. Всё, что сейчас Дазай чувствовал — весёлая, какая-то бесшабашная злость. Обида, конечно, тоже, но в меньшей степени. Он никогда прежде так откровенно не высказывался отцу и, более того — никогда не оставлял за собой последнее слово. Особенно такое. Вспомнив лица своих домашних, Дазай не выдержал — расхохотался. Незапланированный каминг-аут отозвался странным облегчением в душе, словно рухнул ещё один барьер на пути к покою и счастью. Дазай подхватил сумку и пошёл куда глаза глядят. Лишь бы подальше отсюда. Такси в эту чёртову глушь удалось вызвать только с пятого раза и то за какие-то нереальные деньги, но Дазай плевать хотел на такие мелочи, уже набирая номер Чуи. — Привет, — сказал он, и в груди немедленно потеплело, стоило ему услышать в ответ такое знакомое и родное хрипловатое: — Привет. Что-то случилось? — Я еду домой, Чуя, — сказал Дазай. Задрал голову к небу, на котором одна за другой загорались тусклые далёкие звёзды, и улыбнулся. — Я возвращаюсь.