gasoline

      Красота — понятие абстрактное. Условное и субъективное. Зависящее от совокупности обстоятельств, персонального восприятия, за которым скрывается целая палитра вкусов и эталонов, кардинально сменяющихся каждое десятилетие. Много факторов — итог один: все так или иначе стремятся к идеалу, нарисованному масляными красками на чистом полотне собственного представления о прекрасном. И это, пожалуй, естественно: стремиться усовершенствовать оболочку и устранить её врождённые дефекты. Декоративной косметикой, силовыми нагрузками и всевозможными добавками в пищу, улучшающими состояние непослушных волос. В подобных манипуляциях нет ничего плохого. Никогда не было.       Но порой Юнги задумывается над тем, что жизнь всей планеты Земля стала бы в разы проще, осознай люди одну простую истину: красота — не сверхсила, и мир она не спасает. Не очищает от грехов и не лечит запятнанные пороком души. Важен огонь внутри, а не сосуд, который легко разбить или привести в негодность, — эта идея только начинает разноситься по миру почтовыми голубями. Набери она обороты, охвати массы, способные оппозицией выступить против обожествления привлекательной внешности, разрушь многомиллионные индустрии, и человечество, освобождённое от бремени стандартов, задышало бы намного свободнее.       А Юнги пришлось бы выбрать другую специализацию. Удариться в трансплантологию или онкологию. Бороться за жизни людей, а не потакать их психологическим проблемам, основанным на неудачном соотношении отфотошопленных фотографий айдолов и собственного отражения в зеркале, — разве это хуже? Тогда, в университете, он думал, что намного. Не востребовано, не оплачиваемо и не стоит свеч. Зато сейчас понимает: вот оно — то, во что стоило вникать бессонными ночами.       Теперь уже едва что-то можно изменить: развитый эстетизм, умение работать с деталями и золотые руки, отточенные под всевозможные техники, — такому нельзя пропадать понапрасну. Да и Юнги безмерно любит свою работу, каждой клеточкой тела, что в моменты любования самостоятельно созданного совершенства отдаётся приятным импульсом. Видеть слёзы счастья, получать благодарности от людей, некогда искалеченных в авариях и пожарах, слышать их неверящее «это правда моё лицо?» и бормотать в ответ «лучше, чем было до?» — он живёт ради подобных моментов, дающих стимул развиваться и продолжать плавать в хирургии, что с обязательным прилагательным «пластическая». Только, к сожалению, они в его практике случаются крайне редко.       Или, может, наоборот: к счастью?       В любом случае это всё — лишь усталые мысли. У Юнги просто тяжёлый рабочий день: с утра двухчасовая липосакция, после обеда три приёма до глубокого вечера, на следующий день — две блефаропластики, перед которыми не помешало бы выспаться. Начало недели, а у него, верховного жреца с талантом к исцелению, уже вся мана на исходе.       Ладони сухие и пахнут антисептическим мылом. Юнги зарывается ими в волосы и протяжно выдыхает, прикрывая отяжелевшие веки. Хочется пить. И есть. Но подниматься в ординаторскую за купленными по дороге бутербродами он не будет. Лень. Пусть и нужно. Закидываться мятными леденцами с шалфеем — не самое лучшее решение, однако в данной ситуации выбирать не приходится.       До конца перерыва остаётся около пятнадцати минут, которые Юнги решает провести за сортировкой документации. Выбросив кучку фантиков в стоящую под столом мусорку, он неохотно плетётся в другой конец кабинета за горой папок, что тут же сыпется на пол, стоит только открыть дверцы стеклянного шкафа. Непрошитые листы разлетаются по стерильно чистому полу, и сквозняк из неожиданно открытой двери уносит их дальше от врача, уже присевшего на корточки, чтобы подобрать перемешанную между собой бумагу.       — Ожидайте в коридоре, пожалуйста, — Юнги на предполагаемого пациента, пришедшего на приём немного раньше назначенного времени, даже не смотрит. — Я позову вас…       — А тебе идёт халат, Мин Юнги.       На улице зима стоит, а у него на ступнях — лоферы. Небольшого для мужчины размера, чёрные, с серебряной побрякушкой в виде отзеркаленных букв «С» — логотип Chanel. А ведь по контракту должен Gucci носить.       Пак Чимин — так же его зовут? Имя непримечательное, обычное, простое на слух и восприятие. Но у него ещё, кажется, есть прозвище. Цунами? Гроза? Молния? Нет, точно, Ураган — помнится отчётливо. Образ природного явления тоже из памяти ещё не стёрт: волосы пшеничного оттенка, пухлые губы и раскосый разрез глаз. Юнги видит его каждый день по дороге домой на ярком таблоиде: реклама каких-то духов с кричащим слоганом «когда океан встречается с небом» — звучит броско, дерзко, идеально подходяще парню-модели, что по масштабам возможных разрушений не катастрофа, а полный апокалипсис.       С их первой и последней встречи на том мероприятии прошло больше двух недель, и Юнги совсем не ожидал встретить Чимина ещё раз. Не был готов к этому. Не так, не сейчас, не в своём рабочем кабинете.       — Что ты здесь делаешь? — мужчина растерянности старается не показывать, продолжая неспешно сгребать документы.       Худые ноги с оголёнными щиколотками исчезают из поля зрения. Слышится ленивое шарканье, за которым следует характерный звук мнущихся кожаных подушек — Чимин опускается в предназначенное для клиентов кресло. И молчит. Но, прежде чем Юнги успевает повторить свой вопрос, выдаёт как само собой разумеющееся:       — Я по делу.       — Очевидно, не ко мне.       Юнги выпрямляется и возвращается обратно за стол. Бросает на него кипу бумаг, присаживается и наконец-то обводит глазами устроившуюся напротив фигуру. Делает быстрый вывод: ни капли не изменился, пусть и выглядит менее официально. Свободная серая худи, джинсы прямого покроя. Пряди слегка наэлектризованы и топорщатся в разные стороны. Опущенные уголки рта, неровный тон кожи и синюшные мешки — кажется слегка невыспавшимся, но взгляд такой же, как и тогда: безразличный, пренебрежительный, слегка неприязненный.       — Нет, к тебе.       — Только если ты хочешь увеличить скулы, потому что сейчас я должен провести консультацию именно по этому вопросу.       Чимин негромко цокает.       — Правда считаешь, что я похож на одного из твоих клиентов? Это даже оскорбительно.       — И как же, по-твоему, выглядят мои клиенты? — тон у Юнги возмущённый. — Половина из тех, кто оперируется у меня, настолько же привлекательны, насколько ты высокомерен.       — Высокомерие — не порок, — Чимина услышанное ни капли не задевает.       — Но губительный недостаток, — прилетает короткая ремарка.       — Я здесь не за нравоучениями.       — А зачем тогда?       Это неправильно — разговаривать так с человеком, который по факту является незнакомцем, и Юнги сам не до конца понимает, почему ведёт себя подобным образом: оскорбляет, иронизирует, немо выгоняет за дверь. Он прямолинейный, но едва ли грубый — даже с теми, кто не сходится с ним по характеру и жизненным ценностям. Ему часто приходится иметь дело с людьми не самого приятного духовного мира, однако в этот раз подавить негативную установку, забыв о предвзятости, возникшей из-за смазливой мордашки и специфической профессии собеседника, получается с неимоверным трудом.       — Я же сказал, что по делу, — опять эта терпкая беспечность.       — По какому? — Юнги скрещивает руки, пытаясь защититься от парня, что следующей фразой выдаёт:       — Мне нужны кое-какие таблетки, — и с ухмылкой поясняет словно для недалёкого: — А ты врач. И можешь помочь.       Вот оно что. Чимину нужны таблетки. Потрясающе.       Юнги не впервые оказывается в подобной ситуации, и ответ у него всегда категоричный:       — Я не подделываю рецепты.       — Если тебе станет легче, то этот препарат по своей сущности безвреден. Не морфин, не какое-то психотропное, не… Без понятия, чем там ещё можно обдолбаться. Я не торчок, расслабься. — Чимин подаётся вперёд и упирается острыми локтями в колени, сцепливая пальцы в замок. — Я обращаюсь к тебе, потому что мой прежний… поставщик — назовём его так — уехал в Таиланд до конца весны, а мне позарез нужны эти таблетки. Выписать пару листиков несложно, не так ли? Большего от тебя и не требуется, yīshēng.       Не впечатляет ни знание слова из базового китайского, ни то, как оно было произнесено, — то ли насмешка, то ли неудачная попытка расположить к себе.       — Ты, оказывается, не только излишне самоуверенный, но и жутко недоходчивый, — бросает в ответ острым скальпелем. — И опрометчивый. Не боишься, что я могу позвонить нужным людям и рассказать о твоём приходе?       — Не боюсь.       — Доверяешь человеку, которого видишь второй раз в жизни?       — Нет, просто уверен, что ты не из тех, кто станет таким заниматься. Тебе незачем. Полиции ты ничего не докажешь. А скандалы, интриги… Ты не станешь впутываться в них добровольно, но и деньги — тем более те копейки, что могут предложить СМИ, — тебя не заинтересуют.       Юнги щурится и еле слышно хмыкает себе под нос, начиная понимать, что:       — Узнавал обо мне?       Чимин коротко жмёт плечами и самодовольно улыбается: «конечно, узнавал» — читается в изгибе губ с упрёком «разве могло быть по-другому?», спрятанным в пустоте меж буквами корейского алфавита.       — Было несложно, у нас достаточно общих знакомых, — обличает в слова все догадки и предположения. — А ведь они мне много любопытных вещей рассказали…       — Даже не пытайся, — понять, к чему начинает клонить Чимин, получается сразу. — Тебе нечем пугать меня, я знаю, что мои руки чисты.       — А совесть? Совесть чиста?       — Уверен, что более чем.       — Уверенность в чём-то — очень скользкая штука.       Кабинет — сплошная зона повышенной влажности, которая испаряется и нагревает воздух, что мгновенно поднимается вверх, уступая место холодным потокам. Гигантские облака витают над потолком непроглядным полотном, образуют воронку, гоняющую по помещению сильнейший ветер, что не треплет волосы тому, кто находится в самом её центре. Потому что там затишье. Область прояснения и сухая погода, от которой бросает в жажду, пока того, кто на периферии, — в пот, покрывая толпой холодных мурашек.       Так вот оно, значит, каково — ощущать на себе влияние Урагана: в одну секунду спокойно, в другую — тревожно от осознания, что окружен стеной бури, которую нужно преодолеть, чтобы оказаться в безопасности. В буфете, палате больного или фойе клиники — в любом месте, где нет его, давящего молчанием и тяжёлым взглядом. Каждый взмах ресниц — вспышка молнии; удар пальцев о подлокотник — раскатистый гром, из-за которого понимаешь: бежать нет смысла, и единственный выход — принять удар, не пустив электрический разряд под кожу.       — Убирайся отсюда, — выгоняет Юнги уже не немо.       — Снизь уровень агрессии, — Чимина происходящее только забавляет. — Ведь мне ничего не помешает позвонить нужным людям и рассказать о том, как ты, теперь преуспевающий хирург, начинал с нелегальных абортов в подсобках.       Вдох-выдох, доктор Мин, вдох-выдох: вы ведь помните, что вам нужно дышать, верно?       — Повтори, — выходит требовательно до отчаяния.       — Мне известно, чем ты занимался до открытия собственной практики.       «Ох, нет, Пак Чимин, — мысленно закипает Юнги. — Ничего тебе не известно».       Вряд ли он по-настоящему представляет, через что пришлось пройти тому, кто добровольно связался посмертными узами с самим Гиппократом.       Тому, кто зачитывался учебниками по анатомии и заваливал профессоров вопросами, порой не имеющими ответов.       Тому, кто превратил секционный зал в свой второй дом и от кого постоянно несло едким формалином.       Тому, кто хватался за любую возможность поприсутствовать на операции, чтобы понаблюдать за врачами, у которых за спиной десятки лет стажа, мечтая однажды стать таким же: уверенным специалистом с никогда не дрожащими руками.       Тому, кому первому на потоке посчастливилось ассистировать и немного позже стать полноценным помощником одного из самых выдающихся хирургов столицы — подарок судьбы, никак иначе. Награда. За инициативность, за трудолюбие, за стремление владеть знаниями.       Не за умение игнорировать странности и беспрекословно выполнять приказы — такой вариант существовал лишь в альтернативной вселенной.       Окрылённый студент последнего курса, напяливший на себя розовые очки и заткнувший уши берушами, ценил каждый миг, проведённый около операционного стола. Резать, шить, держать зажимы и подавать тампоны — вот что его интересовало по-настоящему. Он не занимался организацией, не вникал в её суть и не задавал неуместных вопросов, потому что ответ на них мог быть только один: так нужно.       Авторитету в зелёном хирургическом костюме.       Девушке с заплаканными глазами и пока что плоским животом.       Её парню-грубияну, с ног до головы покрытому незамысловатыми татуировками.       Список нуждающихся длинный, и Юнги входил в него на протяжении длинных шести месяцев. А потом тайное перестало скрываться за кулисами, обрушившись снежным комом. За осознанием происходящего последовала переоценка ценностей, за ней — выбор иной тропы будущего.       Другое место прохождения ординатуры Юнги нашёл поразительно быстро. Не придумывая нелепых оправданий, он без сожалений и утаек озвучил причину своего ухода: нежелание покрывать махинации и подставлять под обстрел спину, рискуя не только карьерой, но и свободой. И его отпустили. Не сразу, неохотно, скрипя зубами и сжимая кулаки, но дали возможность уйти, взяв обещание молчать.       Юнги согласился. Для него истина всегда была дороже, но он не глашатай, чтобы трубить её по округе, и умел держать язык за зубами, никогда не распространяя чужие секреты, тем более будучи в них впутанным.       Однако не настолько крепко, насколько, по всей видимости, думает самопровозглашённый король тропических циклонов.       — Твои информаторы ошиблись, — просто заявляет Юнги. — Я никогда не делал аборты.       Присутствовал на них, подавал инструменты и помогал с анестезией. Но ничего более.       — Неужели? — продолжает откровенно издеваться Чимин. — Люди, с которыми ты работал, утверждают обратное.       — Не знаю, о каких людях ты говоришь, но это бред, — фыркает Юнги, уклоняясь от словесной атаки. — В тот промежуток я считался неопытным практикантом без права на самостоятельное проведение даже малых операций, и кюретку в руки мне никто не давал.       Чимину палец в рот не клади: готов откусить и прожевать, не выплёвывая остатки.       — Сокрытие преступления тоже является преступлением, — и он осведомлён более, чем предполагалось изначально.       — Никто не станет поднимать архивы десятилетней давности, чтобы разобраться в медицинской деятельности хирурга, который уже даже не работает, — тактику ведения конфликта Юнги выбирает неправильную. — Тем более никто не станет делать это, опираясь на второсортные слухи. А вещественных доказательств у тебя нет и не может быть.       — Для того, чтобы вызвать сомнения у твоей возможной клиентуры, мне даже доказывать ничего не придётся. — Улыбка Чимина — чан со щёлочью, впивающейся Юнги в самые кости. — Репутация — очень хрупкая вещь. Достаточно одного маленького промаха — и на ней появляются огромные пятна, которые сложно отмыть. Потребуется много времени, чтобы вернуть первоначальное доверие людей. Но станет ли клиника дожидаться этого момента, позволяя тебе занимать такую престижную должность?       Юнги считает движения грудной клетки. Незаметно прощупывает пульс на запястье, кончиками пальцев ощущая учащённый ритм биения сердца. Девяносто ударов в минуту — почти синусовая тахикардия. Ответ сердечно-сосудистой системы на психоэмоциональный стресс, вызванный всплеском отрицательных эмоций. Адреналин и кортизол выделяются в излишнем количестве, повышают кровяное давление, вызывая головную боль в височной части и мелькание мушек перед глазами. Чтобы нормализовать функции организма, нужно избавиться от раздражающего фактора, но как это сделать, если он терпеливо восседает в кресле, как на троне царя Соломона, не собираясь покидать престол раньше срока, им самим же и назначенного?       Юнги убеждает себя в том, что его абсолютно не волнуют эти открытые угрозы. Не заботит то, что его хотят лишить ещё даже не прогретого места и только недавно появившейся стабильности. Он держит привычную марку, сохраняя каменно-неподвижное выражение лица и взгляд, полный посылов во вселенную, сошедшуюся в худощавом теле модели.       — Ни за что, — бесцеремонно отрезает Юнги, коротко качнув головой. — Моя репутация пострадает куда больше, узнай кто-нибудь о том, что я отпускаю поддельные рецепты.       — Проверни всё так, чтобы никто не узнал, — звучит предложение решения проблемы, — и твой имидж останется таким же безупречным, как и кожа Шарлиз Терон в лучшие годы.       — Уходи, Пак Чимин, — обращение облито концентрированной серной кислотой. — Сейчас же.       — Боже, почему ты такой принципиальный? Я же тебя не прошу…       — Ты не просишь, а манипулируешь.       — Я предлагаю сделку, — три слова, нервный смешок и бесполезное пояснение: — Моё молчание в обмен на несколько бумажных огрызков с твоей подписью. Заманчивое предложение, соглашайся.       — Откажусь.       — И всё же рекомендую подумать.       Юнги ничего не говорит, когда Чимин хватает шариковую ручку из металлической подставки и притягивает к себе газету, оставленную на невысокой тумбочке справа. Ничего не говорит, когда видит, как чёрный стержень царапает на титульном листе неизвестную комбинацию латиницы. Когда слышится лёгкое шуршание развевающейся бумаги и когда освежающее движение воздуха обдаёт его кожу — тоже.       Голос прорезается лишь минутой позже, когда слово, выведенное неаккуратным размашистым почерком над заголовком, приобретает распознаваемый вид.       Sildenafil.       Силденафил.       Сил-де-на-фил.       С-и-л-д-е-н-а-ф-и-л.       Прошло много времени с тех пор, как Юнги слышал название этого лекарства, но его фармакологические свойства он, ожидаемо, до сих пор помнит идеально.       Селективный ингибитор, который активно усиливает расслабляющий эффект оксида азота на гладкие мышцы кавернозного тела и увеличивает кровоток в пол…       Так, стоп.       — Это же?..       — Да, это препарат, который мне нужен. — Чимин резко поднимается на ноги и принимается стряхивать невидимую пыль с идеально чистых брюк, звеня многочисленными браслетами: — Я скоро вновь найду тебя, Мин Юнги.       Чимин разворачивается на носках и покидает кабинет, звучно прикрыв за собой дверь.       Юнги прерывисто выдыхает через нос. У него в голове целый марафон мыслей, где одна несётся впереди другой, наскакивая на третью. Сплошная мешанина из предположений и недостоверных выводов, главным из которых является: Чимин далеко не создатель и даже не обитатель того самого города Солнца.       Он его узник.

******

      Разговаривать с Тэхёном сложно как минимум потому, что у него по умолчанию отсутствуют какие-либо границы. Его речь — сплошной поток сознания, что существует вне всякой логической и причинно-следственной связи, и уследить за ней — трудновыполнимый квест, но Юнги старается изо всех сил. Сосредоточенно слушает, вникает в каждое слово, выискивая детали, которые можно записать в мысленный блокнот на заметку, и старается не потерять нить повествования, когда друг отклоняется от заведённой темы и начинает рассуждать совсем не о том.       — Она когда-то сама была моделью, даже выиграла титул «Мисс Корея» в две тысячи первом году, что ли. Или, подожди… — Тэхён, находящийся по другую сторону телефонной трубки, на миг подвисает. — Чёрт, может, даже раньше, потому что сейчас ей сорок три, а тогда было…       — Тэ, я не это спросил, — Юнги — само олицетворение раздражительности. — Меня интересует, что она представляет из себя. Как личность. Как руководитель. Если бы я хотел узнать её биографию, то обратился бы к гуглу.       — Я ведь просто пытаюсь помочь, — Тэхён же — живое воплощение сдержанности.       — Тогда пытайся более… — у лифта Юнги сталкивается с коллегой и, поздоровавшись с ним, идёт к выходу из клиники, — конкретно.       — И какую же конкретику ты хочешь услышать от меня, хён?       — Самую настоящую.       Слышно, как Тэхён делает несколько глотков какого-то напитка, позволяя себе немного помолчать, прежде чем скомканно выдавить:       — Я, честно говоря, даже не знаю… Мне никогда не доводилось разговаривать с ней. Но могу сказать точно, что она довольно… — пауза, чтобы, очевидно, подобрать верное слово, — властная. Нет, то есть понятно, что у всех обладателей крупного бизнеса есть какие-то командные наклонности, но рукавицы, в которых она держит всех подчинённых, уж слишком ежовые. Возможно, это одна из причин, почему все её модели достигают невообразимых высот, но правила у них в агентстве похуже, чем в концлагере, — смешок, полный неестественной иронии. — Шаг влево, шаг вправо — тебя без сюсюканий выставляют из компании. Она никогда не занимается попустительством. Даже по отношению к своему любимому… кхм… протеже, хотя к нему у неё особый подход. Или у него к ней — здесь уже с какой стороны посмотреть.       Юнги хочет взглянуть с обеих. Разобраться в причинах и следствиях, только уже далеко не из любопытства. Оно утолено, погашено и переведено на новый уровень познания: рациональный, потому что чувственного восприятия оказалось недостаточно, чтобы решить проблему, возникшую по воле слепого Хёда.       — Ты сможешь достать её номер? Личный, не рабочий.       — Могу, но… — тон у Тэхёна подозрительный. — Ты что задумал?       — Ничего.       Почти.       — Тогда зачем?       Затем же, зачем и кусочек карты её индивидуальности, но озвучивать цели Юнги не собирается. Как и оправдываться, придумывать сказки и церемониться.       — Вышлешь сообщением, ладно? — требовательно и строго.       — Хён…       — Спасибо.       Юнги сбрасывает вызов и тут же прячет телефон в карман утеплённого пальто, ускоряя шаг к спуску вниз, после преодоления которого он оказывается на полупустой подземной парковке. От неяркого искусственного освещения напрягаются глаза, специфический запах — смесь бензина, палёной резины и выхлопных газов — ударяет по чувствительному обонянию, усиливая желание побыстрее оказаться внутри автомобиля, а после — в спальне своей квартиры. Но завалиться в кровать, укрыться толстым одеялом и проспать ближайшие двенадцать часов — этого себе Юнги никак не может позволить: в округе ведётся война, а ему, неопытному пехотинцу освободительной армии, стоит подготовиться к обороне. Запастись провизией, зарядить оружие и сесть в окоп, чтобы дождаться нападения, предупреждение о котором было выслано уже целых три дня назад.       Однако столкновение всё равно случается неожиданно: эффектные появления — обязательная часть профессии того, кто связался посмертными узами с самим Чарльзом Уортом.       — Я уже подумал, что ты не придёшь, — голос — сахарная вата со вкусом солёной карамели. — Тебе хотя бы оплачивают сверхурочные?       Чимин опирается о матовый капот чёрного ягуара, что на фоне семейного внедорожника на семь мест и хёндая среднего класса выглядит излишне напыщенно. Вычурно. Неуместно: голые цементные стены, пол в следах от шин, столбы, обклеенные жёлтой лентой в полоску, — это не место обитания британского хищника, который считается мировой легендой и законодателем спортивного стиля. Автомобиль, очевидно, был выбран под стать владельцу — ходящей чванливости, с ног до головы обвешенной переоценёнными брендами и побрякушками именитых ювелиров.       — А тебе? — Юнги останавливается посреди проезда. — Доплачивают? За подработку сталкером?       — Это моё хобби.       Юнги еле сдерживается, чтобы не ответить в рифму. Но он больше не пойдёт на поводу у эмоций, не станет поддаваться на провокации и не будет расплёскиваться внутренней энергией, что может преобразоваться в вулканическую лаву. Нужно оставаться антарктическим холодом.       — У меня для тебя ничего нет, — оповещает Юнги, отмирая и начиная вновь вышагивать к своему седану. — И не будет.       — Я ведь говорил тебе, что мне безопаснее сказать «да», чем «нет». Повторить ещё раз?       — Повторяй сколько хочешь, — Юнги минует длинноногое создание природы и, выудив из кармана ключи, жмёт на кнопку сигнализации, открывая машину, — но результат от этого не изменится.       — Послушай… — Чимин не остаётся стоять на месте, продвигаясь поближе к своему несговорчивому собеседнику.       — Ты послушай, — выпаливает Юнги, открывая дверцу заднего сиденья и бросая на него кожаный рюкзак. Хлопает куском металла, засовывает руки в карманы, делает глубокий вдох, пытаясь успокоить свой разгорающийся пыл, и уже более ровным тоном говорит: — Сходи к врачу. Не занимайся самолечением. Тебе нужно найти и устранить причину болезни, а не её симптомы. Если у тебя проблемы с потен…       — Я не просил твоего совета.       — Да, но это единственное, что я могу тебе дать.       Оставляя последнее слово за собой, Юнги пожимает плечами и залезает на водительское место, посылая сильнейшие вибрации оконным стёклам. Он заводит двигатель, нажимает пару кнопок, тут же включая подогрев, и уже намеревается уехать, но его ожидаемо не отпускают. Беспардонно составляют компанию, опускаясь на соседнее сиденье и наполняя салон своим терпким ароматом океана, встретившегося с небом.       — Мы ещё не договорили, — у Чимина ни стыда, ни совести, ни деликатного такта.       И вот тогда Юнги всё же взрывается. Мстит за трое бессонных суток, за нарушение сердцебиения, за напряжение в плечелучевых мышцах. За превращение его жизни в царство теней и дневных видений.       — Ис-чез-ни, — по слогам произносит он и не сдерживается, извергая потоком яда: — Или я найду в себе наглость, чтобы связаться с представителями Dispatch. «Лицо обложки Vogue Korea, амбассадор Gucci и импотент в двадцать три года» — как думаешь, неплохой заголовок для статьи или слишком длинный, и для скандала хватит только последней части? А сколько ты после него будешь восстанавливать свою репутацию? Сможешь ли? Она ведь, знаешь, вещь очень хрупкая.       На лице у Чимина не читается ни единой эмоции — сплошное постное безразличие. Ладони мирно покоятся на бёдрах, взгляд пресный, прожигающий пустоту перед собой, посиневшие от холода губы — тонкая линия. То ли гневная тирада Юнги и правда не смогла воззвать к его чувствам, то ли своё место артиста драмы в уличном театре он занимает более чем заслуженно.       — Моими же методами ты меня не возьмёшь, — спокойно утверждает Чимин. — Когда о тебе говорят — это лучше, чем когда не говорят. Для меня чёрный пиар — тоже пиар.       — Что ж, — Юнги выдерживает секундную паузу, — а если я позвоню ей?       — Ей?       — Саран.       Влиятельной держательнице чёрной карты, «командиру» по типу личности, тотальной перфекционистке, любительнице молодой крови и такой очевидной ахиллесовой пяте Чимина, грезящего о парижской неделе моды.       Лучшая защита — это нападение, так же, господин Мин?       Перед тем, как пойти на шантаж, человек должен убедиться в двух вещах: в том, что у него есть надёжные рычаги давления на того, кого он планирует шантажировать, и в том, что этих рычагов давления нет на него. С первым пунктом Чимин справился идеально: поднял подноготную, нарыл компромат и систематизировал его, трансформировав в речь, позже заученную наизусть. Со вторым же — полностью провалился, даже не осознав этого.       Юнги крайне плох в продумывании хитроумных тактик и многоходовок, безысключительно ведущих к победе, однако он обладает удивительной способностью вертеться, извиваясь ужом в поисках спасения с корабля, тонущего или уже потонувшего. Не умел бы — не достиг бы снежных вершин, даже не пострадав от нехватки кислорода в крови. У него есть клыки, пусть они и спрятаны глубоко в дёснах, но он может становиться коброй и больно кусаться, впиваясь в самые уязвимые места.       — Сомнительная угроза, — сейчас голос Чимина — тонкая струна гитары, трещащая от неправильного зажатия аккорда. — Что ты скажешь-то ей?       — Правду.       — Какую правду?       — Ту, в которой ты нелепым шантажом пытаешься достать рецепты на виагру.       — Саран — глава модельного агентства, а не отдела по борьбе с мошенничеством.       — Ты концентрируешься не на той части предложения.       Чимин усердно делает вид, что не понимает эту великодушную подсказку. Он молчит, давая себе несколько мгновений, чтобы осознать реальность. Осмыслить происходящее, оценить обстановку и, сделав неверный выбор, продолжить закапывать себя нелепыми оправданиями:       — Мои рост и вес, моя работа на съёмках, моё умение дефилировать — первостепенны для неё. Остальное неважно, если это не сказывается на качестве того, что я делаю. Будь я тугоух, слеп или… В любом случае ей глубоко наплевать.       — Как твою начальницу, её действительно могут и не волновать подобные моменты, но не как женщину, которую ты регулярно трахаешь.       Теперь пришла очередь Юнги смотреть свысока, находясь на одном уровне, и одаривать гладкую кожу точками, скачущими олимпийский марафон.       — Что? — Чимин вопросительно вскидывает бровь. — С чего ты это вообще взял?       — У тебя свои информаторы, у меня — свои, — расплывчатый ответ от Юнги. — А мне ведь правда любопытно. Ты спишь с ней для того, чтобы она продвигала тебя, или потому, что она продвигает?        Юнги как тот самый персонаж, что живёт своей собственной жизнью, не следуя сценарию с искусно продуманными репликами. Сценарию, который ему даже не вручили, посчитав, что второстепенный герой способен справиться сам, как нужно и без подмоги, не став бороться за место в основном актёрском составе. Но он стал. Вышел на сцену без пут, сковывающих его действия, и забрал строчки у главного актёра, поменявшись с ним позициями.       — Тебя это не касается.       — То есть ты не отрицаешь? То, что спишь с ней из корыстных побуждений? Или у вас этот пункт прописан в контракте? — Юнги — открывшийся ящик Пандоры, из которого вместе с неприятностями сыпятся каверзные вопросы. — Значит ли это, что с тобой, таким бракованным и дефектным, могут расторгнуть сотрудничество? Могут найти замену?       — Прекрати, — Чимин же — жалкая пародия на уверенность. — Ты понятия не имеешь, что несёшь.       — А ты совсем без таблеток не справляешься? — Юнги останавливать свой блиц не намерен. — Уже успел разочаровать её в постели, пока их у тебя не было? Или нет?       — Хватит.       — Видимо, всё-таки успел.       — Не слишком ли многое берёшь на себя? — теряет самообладание Чимин.       — Я? Это ты взял на себя слишком многое, когда посчитал, что имеешь право шантажировать меня, — Юнги взбудоражен и не контролирует то, что вылетает из его рта, позволяя буквам самостоятельно сплетаться в слова и составлять предложения. — Попытаешься разрушить мою карьеру, и я попытаюсь разрушить твои взаимоотношения с той, благодаря которой ты регулярно мелькаешь на региональных каналах телевидения. — Ещё тише и ближе: — Один — один, jùfēng.       Через несколько мгновений Юнги медленно отодвигается назад, продолжая впиваться в неестественный аквамарин радужки глаз, затуманенных от переизбытка эмоций.       Гнев.       Обида.       Огорчение.       Боль?       Острый подбородок вздёрнут, мышцы лба сдвинуты вовнутрь и вниз, а нижняя губа едва заметно подрагивает, как у обиженного ребёнка, готового вот-вот разреветься, — и где же теперь его, Пак Чимина, решимость?       Юнги должен радоваться: тяжело ранил, обездвижил, задел за самое живое — этого ведь добивался, когда сменил тактику и вышел в наступление. Но он так же, как и Чимин, не может пошевелиться, даже моргнуть и сделать глубокий вдох. Способен только рассматривать. Пялиться. В очередной раз.       Чимин тоже уставший. Замученный в край, переутомлённый. Кажется, что за прошедшие три дня мешки под его глазами увеличились в размере, став больше, чем сами же глаза, и приобрели более глубокий, болезненный оттенок. На подбородке и над губой колючая щетина; на скуле, напряжённой от плотно сжатых челюстей, — еле заметная родинка. Без макияжа он выглядит моложе своих лет: выпускник старших классов или студент первого курса, когда на самом деле скоро должен встретить закат карьеры, у многих по обычаю наступающий в двадцать пять.       Раньше Юнги не осознавал, насколько Чимин юн. Незрел и неопытен. Уже не ребёнок, но и ещё не взрослый. Парень — не мужчина, способный объективно осознавать серьёзность своих поступков и их возможные последствия. Видно, что не глуп: дурак бы не смог самостоятельно придумать и организовать то, что удалось ему. Он горячий, резкий. Колючий. Настойчивый, целеустремлённый, амбициозный. Юнги тоже таким был. Когда хотелось всего и сразу, когда малейшая неприятность воспринималась на личный счёт, когда забывались всевозможные рамки приличия, если речь заходила о будущем, — он прошёл через каждый этап. Только его способы достижения успеха всегда были честными и… законными. Всего, что имеет сейчас, он добился сам через пот, кровь и слёзы, порой даже не имея поддержки, будучи твёрдо уверенным в том, что упорный труд всегда окупается. Поэтому методов Чимина, несправедливых и грязных, ему никогда не понять.       Но это понимание Юнги и не нужно. Он не склонен к осуждению, чтению нотаций и наставлению на истинный путь, и ему плевать на то, какие принципы лежат в основе существования других людей. Ровно до того момента, пока они не начинают вмешиваться в его жизнь.       Чимин перешёл черту — получил отдачу. Какова цель — таков и результат. Вот и все законы земной кармы.       — Надеюсь, мы друг друга поняли, — спустя несколько десятков секунд Юнги всё же приходит в себя и отводит взгляд в сторону. Выпрямляет спину, одним движением ослабляет шарф и впивается руками в кожаный руль. — Выйди, пожалуйста, из машины.       — Ты сказал, — Чимин звучит тихой охриплостью, — что мне нужно найти причину.       Юнги протяжно выдыхает: и когда это уже всё закончится?       — Допустим.       — Я знаю её.       — Чудесно. Запишись на консультацию к андрологу, и пусть он назначит тебе лечение.       В ответ Чимин фыркает. Наигранно громко. Будто высмеивая рациональность его слов.       — А если она не лечится?       — В мире больше излечимых болезней, чем неизлечимых.       — Да, только ориентация — не болезнь, и её нельзя изменить или… вылечить.       Шестерёнки в голове у Юнги крутятся медленно, со скрипом, наподобие несмазанной телеги. Он пытается соотнести. Решить уравнение с двумя переменными, преобразовать его к виду, из которого можно получить систему для нахождения неизвестных. Проходит одна секунда. Две. Три. Ответ прилетает на четвёртой.       — Мне нужно тебе посочувствовать? — звучит необдуманно резко.       Чимин давит из себя совсем невесёлый смешок.       — Сам себе посочувствуй. А свои угрозы засунь обратно в задницу, откуда ты их и достал, — он тянется к дверной ручке, собираясь вылезти наружу, но задерживается, чтобы выплюнуть финальное: — Можешь гордиться, Карфаген разрушен.       И он уходит. Уезжает первым, оставляя Юнги побитым гладиатором на главной арене победителей. Одного, в запертой клетке и без возведённой Триумфальной арки.

******

      Юнги решил стать врачом далеко не из врождённого альтруизма. Он никогда не являлся тем, кто был готов жертвовать своими интересами ради других, не ожидая в ответ благодарности. Искреннее желание помогать людям пришло к нему уже намного позже, ближе к окончанию учёбы, добавившись элементом в систему слабой внутренней мотивации, составляя компанию любознательности и стремлению к бесконечному саморазвитию. Основным же его стимулом было иное: абстрактное, но имеющее весьма осязаемую оболочку — деньги.       Корейские воны и американские доллары.       Бумажные купюры и медные монеты.       Пачки наличных, спрятанные под матрасом, и восьмизначные цифры на карте.       Алчность — второй из семи смертных грехов, прямиком ведущий на четвёртый круг ада. Юнги уже давно смирился с тем, что его душа обречена. На сражение с демоническим стражем, на перетаскивание тяжёлых валунов и на яростную схватку с другими падшими. Но раз наказание ему предречено, то пусть оно будет хотя бы сполна заслуженным.       Родившись в среднестатистической семье, Юнги не был избалован регулярными поездками в Диснейленд и дорогущей техникой, подаренной в честь первого дня лета. Он не рос в бедности: у него была своя комната, полка с комиксами и возможность сходить в кино с девчонкой из параллельного класса, оплатив ей не только билет, но и карамельный попкорн с газировкой. Однако всегда хотелось большего.       Чтобы родителям не приходилось влезать в долги для покрытия счетов, выставленных за обслуживание машины восьмидесятого года выпуска.       Чтобы месячный отдых на Гавайях не казался несбыточной мечтой.       Чтобы можно было приходить в магазин и покупать вещи, не глядя на ценники.       Хотелось жить, а не выживать.       Медицина — не врождённое предназначение Юнги, но упорной работой ему удалось сделать её своим призванием. Он добился колоссального успеха в широкой области, заслужил всеобщее признание и завоевал уважение коллег, доверяющих ему самых проблематичных клиентов, несмотря на его относительно молодой возраст, потому что он — далеко не всегда показатель компетентности. Юнги стал тем, кем так мечтал: уверенным специалистом с никогда не дрожащими руками, и его труд оплачивается по достоинству. Цель достигнута. Миссия выполнена. Можно выдохнуть и наслаждаться.       Только, как оказалось по итогу, наслаждаться особо и нечем. Некогда. Незачем.       Если бы не Тэхён, владеющий апартаментами на три этажа ниже, Юнги бы не пропустили даже в вестибюль двадцатиэтажки элитного жилого комплекса. С ухоженным внутренним двориком, закрытой парковкой и охраной, готовой раздеть тебя до самых трусов, если ты вызовешь хоть малейшее подозрение на угрозу её жильцам: бизнесменам, политикам, шоуменам и прочим из высшей касты, считающим проживание на Каннаме неотъемлемым пунктом демонстрации своего социального статуса. Когда-то давно и Юнги планировал купить здесь квартиру, но сейчас он ни за что не променяет свои уютные пятьдесят квадратов на северном побережье. Не потому, что не может себе этого позволить. Потому, что не видит смысла: выяснилось, что ему эта пафосная роскошь с высокими потолками и гигантскими гардеробными совсем ни к чему. Не умеет он жить на широкую ногу и учиться совершенно не хочет.       Это нормально, что порой ценности меняются с годами, да, господин Мин?       С месяцами, неделями, днями, и не только ценности. Да и нет в нашем мире чего-то нормального, ровно как и ненормального. Плохого и хорошего. Верного и неверного. Белого и чёрного, потому что всё вокруг — серое.       Юнги чувствует себя полным кретином. Он до сих пор не понимает, чем руководствуется, заявляясь на порог к тому, кого ещё совсем недавно приходилось выгонять из своей машины, надеясь больше никогда не увидеть. Ситуация выглядит откровенно нелепо. То, как мужчина переступает с ноги на ногу, пытаясь собраться с духом — тоже. Чёрт знает, сколько проходит времени, прежде чем он наконец-то решается позвонить в дверь, но точно просчитано, что, прежде чем она открывается, Юнги делает пять полных дыхательных движений, за которые несколько раз успевает подумать о том, что прогадал и приехал тогда, когда никого не оказалось на месте, но нет: собственной персоной при полной красе и свежем блеске.       Волосы уложены назад, обнажая высокий лоб, слегка ассиметричные брови подкрашены, на веках — неяркие коричневые тени. По всей видимости, Чимин совсем недавно вернулся со съёмок и ещё даже не успел переодеться. Полупрозрачная рубашка расстёгнута на несколько верхних пуговиц и заправлена в узкие классические брюки, плотно обтягивающие крепкие бёдра. Прижавшись к металлическому косяку, он опирается босой ступнёй на икру другой ноги и щурится в неинтерпретируемой эмоции, очевидно, ожидая хоть каких-нибудь объяснений происходящего.       — Нужно поговорить, — Юнги сразу переходит к делу.       — Я весь внимание, — Чимин скрещивает руки на груди.       — Может, впустишь внутрь? Здесь, — Юнги показательно смотрит по сторонам, — не самое подходящее место для разговоров.       Чимин поднимает бровь вверх, будто спрашивая, мол, ты что, шутишь? Но озвучивает он совсем иное:       — Как ты узнал, где я живу?       — Было несложно. У нас… — Юнги делает вид, что усердно вспоминает что-то, — достаточно общих знакомых.       — А пропустил тебя кто?       — В принципе, ответ тот же.       Если бы Юнги оказался на месте Чимина, то захлопнул бы дверь перед его же носом. Ведь раньше они пересекались только на фактически нейтральной территории, в то время как квартира — личная зона галактической гармонии, вторжение в которую может привести к нарушению контрастов цветов и сбою в энергетике. Проситься в дом — перебор, но лично Юнги нечего терять и нечем жертвовать: их общение и без того сплошной переход границ дозволенного. Балансирование на понятиях «незнакомец», «знакомый» и «враг» с разницей в пять предложений между каждым.       Чимин раздумывает относительно недолго.       — Разувайся, — и заходит внутрь, зазывающе оставляя входную дверь открытой.       Он оказывается куда более сговорчивым, нежели Юнги, всё и всегда воспринимающий резко в штыки.       В прихожей не горит свет, и лишь яркое освещение комнаты, находящейся дальше за поворотом, позволяет Юнги рассмотреть очертания мебели. Как ему и было приказано, он стягивает с себя ботинки и, оставив пальто на вешалке для верхней одежды, направляется вглубь квартиры. Царапается о штукатурку, случайно задев рукой стену в узком коридоре, и скользит по ламинату до тех пор, пока не оказывается в просторной гостиной.       Интерьер минималистичный, сдержанный; стены, пол, потолок — всё в мрачных тонах, отчего помещение кажется меньше, чем оно есть на самом деле. Панорамное окно по всей длине помещения, открывающее завораживающий вид на ночной Сеул. Широкий диван и два кресла. Висящий напротив плазменный телевизор. Несколько встроенных полок с различными статуэтками, вазонами и книгами в твёрдом переплёте. В углу граммофон и стоящая подле него ровная стопка виниловых пластинок — пожалуй, самый необычный предмет декора. В остальном же — ничего сверхъестественного.       Юнги даже удивлён.       Чимин гремит бутылками у барной стойки, отделяющей кухонное пространство от гостиной, и ловко наполняет два стакана янтарной жидкостью. Он хлопает дверцей холодильника, доставая из морозильника лёд, чтобы после непродолжительной борьбы с пластмассовой формой добавить в алкоголь по несколько кубиков. Какое-то время Юнги мнётся на месте и беззвучно наблюдает за его манипуляциями, но вскоре решается подойти чуть поближе, негромко бормоча:       — Я, в общем-то, не стану за…       — Тш-ш, ничего не говори, — поднимает палец Чимин, призывая к молчанию, и указывает на одно из кресел. — Присаживайся.       — Нет, я… — Юнги хочет возразить, но Чимин перебивает его грубым приказом:       — Ради бога, усади свою жопу в грёбаное кресло и заткнись на несколько минут. Тебе необязательно всегда быть таким… — раздражённо выбрасывает руки в стороны и случайно ударяется о край столешницы. Сморщившись в болезненной гримасе, он хватается за локоть и, чертыхнувшись себе под нос, всё-таки заканчивает предложение: — Противным, твою мать…       Сегодня Чимин не в духе. Вероятно, у него что-то случилось на работе. Или с друзьями. Или в семье. Юнги может только догадываться, в чём заключается причина его скверного настроения, но перечить парню у него нет никакого желания. Ничего не остаётся, кроме как смиренно подчиниться, усевшись на указанное место.       Через несколько мгновений Чимин присоединяется к нему. Со звоном ставит стаканы с виски на кофейный столик, один пододвигая поближе к Юнги, и расслабленно разваливается на диване. Он откидывает голову назад, упираясь затылком в набивку подушки, и ненадолго впивается глазами в потолок, словно считая на нём отсутствующие трещины.       — Стеклянный взгляд, неуклюжесть, агрессивность… — хмыкает Юнги. — Ты под наркотиками?       — Что?.. Нет.       — Точно?       Чимин массирует себе виски.       — Если ты припёрся, чтобы прокомпостировать мне мозги, то можешь убираться отсюда.       — Не для этого.       — Тогда я слушаю.       Юнги переживает некое подобие дежавю: они, кажется, уже были в похожей ситуации. Только тогда он, не Чимин, находился по обратную сторону баррикады, ожидая услышать всё что угодно, но не унизительные факты из своего прошлого и угрозы, простреливающие волнением лёгкие. Наверное, сейчас Чимин так же, как и он тогда, абсолютно не готов к:       — В прошлый раз я наговорил много лишнего. Мне не нужно было называть тебя бракованным, — отрепетировано до каждого понижения уровня голоса. — И дефектным. Знай, что я не хотел тебя оскорбить.       Чимину требуется немного времени, чтобы переварить услышанное.       — Чего? — даже переспрашивает он, находясь в лёгком замешательстве.       — Ты же всё правильно расслышал.       — Не думаю.       — Я больше не буду повторять.       И Юнги немного выпадает в осадок, когда Чимин начинает… смеяться. Буквально гоготать до появления красноты на впалых щеках. Содрогаться всем телом, как при эпилептическом припадке, прикрывать рот ладонью, пытаясь не давиться воздухом, застрявшим в носовом проходе.       — Ты…       — То, что я сказал, кажется тебе забавным? — Юнги в непонимании сводит брови к переносице.       — Ещё бы! — восклицает Чимин и проводит рукой по глазам, вытирая скопившуюся в уголках влагу. — Мин Юнги, ты просто… Я даже не знаю, как назвать тебя. Ты серьёзно просишь прощения у меня?       — Во-первых, я не прошу прощения, а говорю, что тогда мне стоило подобрать другие слова. Извинений ты от меня не дождёшься, — из стороны в сторону мотает головой Юнги. — Во-вторых, я просто пытаюсь жить в согласии со своей совестью. И, если она говорит мне, что в тех словах я был не прав, я лучше признаю это, чем буду оправдываться жалким, придуманным слабаками принципом, что на грубость всегда нужно отвечать грубостью и никак по-другому. К тому же контекст…       — А-а, вот оно что, — в осознании растягивает звуки Чимин. — Всё дело в контексте. То есть называть дефектными мужчин с эректильной дисфункцией в порядке вещей, а мужчин-геев — нет? ЛГБТ-сообщество у нас же в этом плане неприкасаемое. Им нельзя напоминать, что они якобы рождены со сбоем на генном уровне. Это хочешь сказать?       — Не ищи подтекст там, где его нет.       — Ой, может, хватит? — Чимин наклоняется вперёд, к Юнги, чтобы, глядя на него в упор, прошипеть своё очередное: — Признай, что ты развёл весь этот спектакль только потому, что сам же такой, как и я. А себе подобных оскорблять нельзя, да? Тем более что нас и так недолюбливают. Мешают с грязью и считают отбросами общества, недостойными жизни. Я прав? — Его улыбка — короткое замыкание, вызванное повреждением изоляции проводников. — Ты ведь поэтому приехал?       Юнги приехал, потому что запутался.       Возможно, он высоконравственный идиот, которому не помешало бы получше разобраться в дефиниции слова «мораль».       Возможно, он легко внушаемый, страдающий от профессиональной деформации эмпат.       Возможно, он жертва новой версии стокгольмского синдрома, возникшего в результате обнаружения сходств между ним и агрессором, который на самом деле и не агрессор вовсе.       Возможно, все предыдущие «возможно» стоит перечеркнуть красными линиями: в них нет вероятности — сплошная конкретика.       Юнги здесь, потому что хочет разобраться. В своих чувствах. Мотивах и побуждениях. Суждениях, рассуждениях и аргументах.       В самом себе.       Но Чимину знать об этом необязательно.       — С чего вдруг ты делаешь такие выводы? Я ведь был женат.       — И почему вы развелись?       «Не сошлись характерами».       «У нас не было общих увлечений».       «Она не удовлетворяла меня в постели».       Причины их развода типичны, и на поверхностном уровне познания они не являются секретом, но Юнги вновь лавирует между скалами:       — Это не имеет отношения к моему первоначальному вопросу.       — Поговаривают, что ты изменил ей, — без обиняков выдаёт Чимин и добавляет с пониженной громкостью: — С мужчиной.       О да, конечно. К такому ответу стоило быть готовым.       — Значит, вот почему ты прицепился ко мне, — неожиданно доходит до Юнги. — Услышал какую-то чушь и подумал, что со мной будет проще договориться, ведь я такой же, — он заключает слова в кавычки цитаты, — как и ты?       — Уймись, Шерлок, — закатывает глаза Чимин.       — Ладно, плевать. Будто это ещё имеет какое-то значение. — Юнги достаёт из глубокого кармана кардигана прозрачный пузырёк, доверху наполненный крупными синими таблетками. — Добился своего, поздравляю.       Чимин прослеживает за траекторией движения баночки, приземлившейся в тридцати сантиметрах от него, и уточняет, чтобы точно убедиться:       — Это то, о чём я думаю?       — Вероятно.       — Но как ты?..       — Связи, — уклончиво отвечает Юнги. — Тебе этого должно хватить до… — осекается, не сумев подобрать удачное завершение предложения, и встаёт с кресла. — Неважно, — разворачивается и уже через плечо бросает: — Спокойной ночи.       В этот раз его останавливают.       Чимин не медлит. Быстро подскакивает на ноги и, за секунду преодолев расстояние в полметра, оказывается возле мужчины, хватая его за запястье.       — Стой.       Рука у Чимина — отколовшийся кусок айсберга, который начинает таять от соприкосновения с чужой горячей кожей. Обтекать длинные пальцы водой, что от перепада температур тут же превращается в желе и ползёт дальше, вверх по суставам. Юнги бы никогда не подумал, что холод может быть материален, но он чувствует, как тот устраивается у него на животе, выбрасывает ветви в каждый орган тела: желудок, почки, бронхи и даже зубы, покрыв их ледяной коркой, — и обматывается вокруг шеи, начиная душить.       Юнги, полностью растворившись в жгучих ощущениях, даже не осознаёт, что ему не хватает кислорода. Впав в ступор, он только и может, что открывать рот, собирая артикуляции опухшего языка в попытке произнести нечто более членораздельное, чем:       — Что ты?..       — Извини меня, — выдаёт Чимин и обходит мужчину, чтобы положить ладони на его плечи и с искренностью в интонации повторить: — Извини. Из нас двоих это я тот, кто должен просить прощения. За то, что шантажировал, угрожал и… — выдыхает, на секунду опуская дрожащие ресницы. — За всё, что было. — Он убирает руки с Юнги и делает шаг назад. — Последние несколько месяцев я не отдаю отчёт своим действиям. Просто пытаюсь оставаться на плаву, пусть и… своеобразными способами.       Юнги трясёт головой, наконец-то возвращая контроль над своим телом, и прочищает горло, делая важное замечание:       — Очень своеобразными способами.       — Очевидно, — не отрицает Чимин.       — Но я принимаю твои извинения, — Юнги складывает руки на груди, — если тебе необходимо это услышать.       — Прощаешь?       — Считай, что да.       Юнги неоспоримый глупец, потому что он уже давно простил Чимина. Ещё в тот день, когда они сцепились на парковке, а он увидел, насколько много в парне этого отчаянного желания… бороться. За свои цели, будущее и место под солнцем. Дерзость и умение идти наперекор — этих вещей Юнги недостаёт в самом себе, и именно поэтому он всегда проникается особой странной симпатией к тем, кто их имеет.       Мы не выносим людей с теми же недостатками, что у нас, но обожаем тех, кто обладает достоинствами, которых мы лишены, не так ли, господин Мин?       Юнги готов закрыть глаза на все недоразумения, что произошли между ним и Чимином, и…       — Тогда выпей со мной, — требовательно просит Чимин. — Сейчас.       …начать с чистого листа?       — Я не могу, мне нужно ехать, — Юнги даже не пытается выдумать достойную причину для отказа.       — Куда?       — Домой.       — Тебя там кто-то ждёт?       Помимо сталкерства у Чимина, по всей видимости, есть ещё и другое хобби: давить на больное, вскрывая старые раны.       — Нет, никто, но…       — Что но? — движение бровью вверх. — Сегодня вечер субботы, ты имеешь право отдохнуть.       — Уже поздно, и… это плохая идея, правда.       Чимин не сразу находит, как возразить, и проходит пять долгих секунд, прежде чем он негромко признаётся, проводя рукой по волосам:       — Я не хочу пить один.       Внезапно Чимин выглядит смущённым. Его глаза бегают по комнате, обводят контур предметов, тщательно избегая столкновения с тяжёлым взглядом Юнги, что, на самом деле, растерян не меньше его. Они ведь ещё совсем недавно были на ножах, и до приятелей, выпивающих друг с другом на выходных, им ещё очень далеко. Оснований соглашаться на предложение нет. Оснований отказаться — уйма.       Однако Юнги особа не из простых: порой парадоксальная и готовая разрушать алгоритмы, созданные самой природой и её инстинктами. Особенно когда в нём вновь горит любопытство, что, как голод, срочно нужно утолить. Фактами из прошлого, настоящего и будущего, несмотря на то, что оно — неизвестное на координатной прямой.       — Я останусь, но только на полчаса.       Дождавшись положительной реакции, он возвращается в кресло и притягивает к себе стакан с виски, до этого им нетронутый.       — Ты на машине? — Чимин так же хватает свой напиток и, вновь оказавшись на диване, устраивается поудобнее, подбирая под себя ноги.       — Да, — подтверждает Юнги, сделав небольшой глоток. — Обратно поеду на такси.       — На улице метель, — загадочно произносит Чимин и кивает в сторону окна, за которым и правда бушует ветер, засыпающий снегом дворы и переулки.       — Погода совсем… нелётная, — соглашается Юнги. — Ты поэтому никуда не поехал?       — А что, куда-то должен был? — не понимает Чимин.       — В клуб, бар. На концерт или вечеринку в жанре «секс, наркотики, рок-н-ролл», — Юнги легко усмехается себе под нос. — Я, если честно, без понятия, как золотая молодёжь проводит субботние вечера.       — Твои предположения близки к действительности, — с нейтральностью чеканит Чимин.       — Тогда почему ты здесь, а не занимаешь вип-зону какого-нибудь Octagon? Тем более что тебе, кажется, не хотелось пить в одиночестве.       — Я и не пью в одиночестве.       — Моя компания приятнее компании Ли Минхо?       Чимин на мгновение глубоко и серьёзно задумывается.       — Я даже не знаю его лично, — легко ведёт плечами. — Да и, наверное, он уже не в том возрасте, чтобы ходить на всякие тусовки.       — Что ты имеешь в виду? — на лбу у Юнги образуются горизонтальные морщины. — Мы с ним, между прочим, почти ровесники.       — Ну, ты же сейчас тоже не на афтерпати, — с лёгкостью парирует Чимин, изгибая губы в своей коронной улыбке. Она — весна, раньше срока пришедшая на смену аномально неспокойной зиме. — Значит, я прав.       «Прав, Пак Чимин, прав, — проносится в мыслях, — только дело далеко не в годах».       Юнги по знаку зодиака Дева — это те самые асоциалы, ценящие комфорт, тишину и уединение. Любящие спокойствие и размеренность. Сдержанные, трудолюбивые, склонные копаться в незначительных мелочах и доводить всё до совершенства, даже находясь в понимании того, что в мире нет ничего идеального.       Разум Юнги представляет склад тщательно организованных эмоций. Его мозг активно функционирует, раскладывая по полочкам отполированные образы, а всё ненужное — запирая под замок, отправив в самый дальний тайник бессознательного. Потому что нечего тому, что выбивается из размеренного жизненного цикла, болтаться в пространстве, снося с колеи.       Квартира, заправка, клиника; клиника, магазин, квартира.       Родителям позвонить, сестре и Тэхёну — отправить сообщение. Перед сном зайти проверить почту.       В сухую погоду пальто, в снег — куртка, в дождь — плащ.       Раз в месяц к парикмахеру, раз в год — к стоматологу через дорогу.       Будний — женьшеневый чай и Кант, суббота — полусухое и Декарт, воскресенье — полусладкое и Гегель.       Юнги — человек порядка и продуктивности. У него есть план на каждый день, что обязательно должен быть проведён с пользой. Саморазвитие, самопознание, самодисциплина — три «с» его жизненных принципов.       И как он только позволил случиться тому, что на календаре шестой день недели, а в стакане жидкость янтарная, не алая? Да и шёпот, разносящий слабыми колебаниями воздуха, совсем не на французском:       — Спасибо, — Чимин гремит таблетками, выуженными из проёма между диванными подушками. — Ты меня правда выручил. — Юнги фыркает и коротко кивает, не успевая задать очередной вопрос, как слышит неожиданное откровение: — Если бы я уехал, то охрана сообщила бы ей. Им платят за доносы на меня.       Кажется, в своих размышлениях, связанных со взаимоотношениями Чимина с Саран, Юнги допустил несколько серьёзных ошибок.       — Саран запрещает тебе покидать квартиру? — аккуратно интересуется он.       — Нет, всё не так, — резко отрицает Чимин. — Я могу выходить. Только не без её ведома.       — Она контролирует твои перемещения?       — По мере возможности.       — Но зачем? Ты же не её собственность. Не собачка, которую можно держать на поводке.       — Саран просто следит за тем, чтобы со мной всё было в порядке, — Чимин говорит так, будто оправдывает её. — В некоторых вещах она не доверяет мне и боится, что я могу во что-то вляпаться. Она… — долгий выдох, — беспокоится.       — О тебе? Или о твоём публичном образе?       — Одно другое не исключает.       Юнги встревоженно морщится.       — А что случится, если ты сейчас уедешь и охрана оповестит её?       — Я не проверял, но предполагаю, что ничего хорошего.       «Ты боишься её?» — следующее, о чём мог бы спросить Юнги, однако он не решается: тема личная, щепетильная и, судя по тому, насколько сильно Чимин сжимает пузырёк в руке, не самая приятная.       Юнги находит в себе совесть заткнуться. Это не его дело. Всё, что происходит между парнем и женщиной, абсолютно не его дело, и ему не стоит лезть с допросами. Он залпом допивает остатки алкоголя, даже не поморщившись от горькости во рту, и пытается разрядить накалённую обстановку:       — Хороший виски. Шотландия?       — Япония, — Чимин поднимается на ноги, освобождает руки, оставляя стакан с таблетками на кофейном столике, и идёт в противоположную часть комнаты.       Щелчок — и гостиную накрывает полутьма, рассеиваемая только благодаря мягкой подсветке кухонного гарнитура.       — Зачем?       — Если тебя не пустили на вечеринку, то закати свою, — заговорщески произносит Чимин и подходит к граммофону. — Конечно, без рок-н-ролла, без секса, без наркотиков, — в его тоне ни грамма разочарования, — но для того, чтобы быть под кайфом, марихуана вовсе необязательна, и… Так, — он поворачивается лицом к Юнги, — какая?       В одной руке — парень с апельсиновыми волосами, в другой — девушка в белом на чёрном фоне.       Ни первая, ни вторая обложка Юнги не знакомы, а потому он выбирает наобум, указывая пальцем:       — Эта.       — Я так и знал, что ты будешь за Фрэнка, — довольная ухмылка. — На самом деле, пластинка неоригинальная. Она сделана под заказ. Здесь собрание моих любимых песен из всех его вышедших альбомов и синглов. Кажется, я её ещё даже ни разу не включал…       Чимин аккуратно достаёт виниловый диск из конверта, ставит в проигрыватель и опускает иглу аппаратуры на её начало. Шипение, треск, за ними — меланхоличная мелодия с незамысловатым битом и медленным пианино где-то на периферии звучания. Типично американская песня, идеально подходящая для ночных поездок по побережью калифорнийского залива, но не как для:       — Потанцуем?       Юнги, усмехнувшись себе под нос, отрицательно мотает головой, и Чимин, не собираясь его уговаривать, выходит в центр комнаты один.       — My guy pretty like a girl… — пропевает он вместе с низким голосом рэпера и, томно прикрыв глаза, начинает двигаться в такт музыке.       Мягко.       Пластично.       Чувственно.       Чимин танцует так, словно рисует целые картины своим телом. Расслабленными скольжениями рук по воздуху создаёт эфемерные шедевры, которым, к сожалению, не суждено быть увековеченными. Он полностью отдаётся ритму, позволяя волне ощущений захлестнуть себя с головой, и… забывается.       Время — это то бесконечное, что существует вне нашего понимания. Существует вне нас. Оно независимо от вида часов: наручных или настенных, механических или электронных, солнечных или водяных — не имеет значения; секунды будут сменять секунды, а минуты будут следовать за минутами — очевидный закон вселенной. Его нельзя истратить, или потерять его ход, или найти способ удержать его.       Время можно только упустить.       Юнги чувствует, как оно утекает у него между пальцев золотистым песком, и он не готов допустить подобный расход драгоценных ресурсов — растворяется в мгновении. У него словно включается режим замедленной съёмки и повышенной детализации, дающий возможность видеть то, что раньше скрывалось под белёсой пеленой отрицания.       Плавный изгиб бёдер.       Узкую талию и плоский живот, просвечивающийся через неплотную ткань рубашки.       Тонкие ключицы, острую линию подбородка и такие… манящие губы.       Чимин не просто привлекателен — он бесподобен.       И, кажется, Юнги больше не в силах противостоять его чарам.       — …it's really you on my mind.